Агония: ритуал одного воспоминания

Существование — это была слишком милостивая категория для того состояния, в котором я пребывал все эти долгие, проклятые годы. Не жизнь, а пародия на нее, мучительная пытка, растянутая на тринадцать лет забвения. Я был сознанием, лишенным формы, духом, распятым на колесе вечной агонии. Я помнил все. Каждое мгновение собственного падения. Ослепительную вспышку зеленого света, что обернулась против меня самого, чудовищную алхимию отраженного проклятия, разорвавшего мою плоть на атомы. Я чувствовал, как моя сущность, некогда могущественная и всеобъемлющая, сжимается в ничтожный, беспомощный комок страдания. И затем — холод. Ледяной, пронизывающий до самых основ бытия холод небытия. Я был заточён в темноте, более густой, чем самая черная ночь, вынужденный влачить жалкое существование в теле, что было слабее и презреннее самого ничтожного червя. Этот холод стал моей новой плотью, отчаяние — моей кровью. Единственным проблеском тепла в этом ледяном аду была Нагайна. Ее животная, простая преданность была слабым огоньком, вокруг которого я кутался, словно замерзающий путник. Я пился ее жизненной силой, ее ядом, цепляясь за существование с исступлённой яростью утопающего. Но сквозь леденящий душу холод и унизительную слабость прорывался всепоглощающий огонь — огонь ненависти. Он пылал во мне ярче тысячи солнц. Ненависть к тому, кто стал причиной моего падения. К мальчишке. К Гарри Поттеру. Эта ненависть была единственным, что оставалось от меня настоящего. Она была моим дыханием, моим сердцебиением, самой сутью моего изуродованного «я». Она одна была реальностью в этом кошмаре, и она одна давала мне силы ждать. Час возмездия пробил. Сначала — слабый, дрожащий огонёк чужого сознания, запах страха, который был мне слаще любых духов. Петтигрю. Жалкий, предавший всех и вся Питер. Его разум был полон трусливых мыслей, но сквозь них пробивалась искра той рабской преданности, что делала его полезным орудием. Он нашел меня. Вырвал из гниющего убежища, где я влачил существование, и принес сюда, на это заброшенное кладбище, к склепу моих предков. Воздух здесь был густым от запаха тления, влажной земли и запустения. Это был запах дома. Запах смерти, которая всегда была мне верной союзницей. Я был прикован к Петтигрю, как паразит, вынужденный скрываться под его одеждами, ощущать ничтожную дрожь его тела. Каждое его движение, каждый вздох отзывались во мне унизительной болью. Но я терпел. Ибо здесь, в этой гниющей обители мертвецов, начал вызревать мой план. Я чувствовал, как темная магия этого места просачивается в меня, подпитывая мою волю. Я шептал Питеру приказы — голосом, похожим на шелест высохших листьев, на скрип ветвей за окном. Он рыдал от ужаса, но повиновался. Его страх был моей пищей, его боль — слабым подобием той мощи, что я некогда имел. Я наблюдал, как он холит и лелеет Нагайну, как поит ее зельями, которые должны были сделать ее сильнее. Она была моим якорем, моим залогом бессмертия. И глядя в ее вертикальные зрачки, я видел не животное, а единственное существо, не предавшее меня. В ее холодной, змеиной сущности я находил отражение собственной души — такой же безжалостной, такой же жаждущей жизни любой ценой. И вот настала ночь. Воздух на кладбище застыл, густой и тяжёлый, будто сама смерть затаила дыхание в ожидании. Тысячи звёзд, холодных и безразличных, взирали сверху на нашу маленькую, мерзостную драму. Котёл, древний и почерневший, стоял в самой глубине склепа, готовясь принять в своё чрево ингредиенты моего воскрешения. Каждый из них был символом, насмешкой, частью чёрной алхимии, что должна была перевернуть саму природу вещей. Кости отца… Я приказал Питеру выкопать их. «Плоть, давшая жизнь, должна послужить и для возрождения». Какая ирония — использовать прах того, кто бросил меня, кто счёл моё рождение позором, для моего величайшего триумфа. Прах Тома Реддла-старшего должен был стать фундаментом нового, ужасного тела Тёмного Лорда. Питер, весь дрожа, бросил кости в воду. Они упали с глухим стуком, и вода мгновенно забурлила, закипела, окрасившись в ядовитый, пронзительный синий цвет. Пахло озоном и древней магией. Следующим актом этого святотатства стала плоть слуги. Петтигрю, рыдая и заикаясь, отрезал от своей руки кусок мяса. Его добровольная жертва, искупающая долг предательства. Его боль, его страх, его плоть — всё это было ничтожной платой за ту боль, что выпала на мою долю. Он швырнул окровавленный кусок в котёл, и вода взревела, забурлив с удвоенной силой, а цвет её сменился на густой, багрово-чёрный, цвет запекшейся крови. Смрад гниющей плоти смешался с озоном, создавая невыносимую, тошнотворную вонь. Но для меня это был аромат грядущей власти. Теперь черёд главного ингредиента. Кровь врага. Насильно отнятая. Мой взгляд, невидящий, но всевидящий, обратился к тому, кто стоял в нескольких шагах, привязанный к надгробию. Гарри Поттер. Его фигура, освещённая мерцающим светом от котла, была воплощением беспомощности и ужаса. Я чувствовал исходящий от него страх — он был осязаем, как туман над болотом, сладкий и пьянящий. Вся моя ненависть, всё моё существо сконцентрировалось на этом мальчишке. Он был причиной моих страданий, живым символом моего падения. И теперь его жизнь, его кровь должны были стать тем последним штрихом, что вернёт меня в мир живых. Я отдал приказ. Петтигрю, с окровавленной культёй вместо руки, с лицом, залитым слезами и потом, пополз к Поттеру. В его дрожащей руке блеснул длинный серебряный нож. Я наблюдал, как лезвие прикоснулось к коже мальчика, как оно вонзилось в плоть. Тихий стон, сдавленный тряпкой во рту, прозвучал громче любого крика. Алая струйка крови, тёплая и живая, брызнула на холодный камень. Питер подставил склянку, поймав несколько драгоценных капель. Каждая из них пульсировала ненавистной мне жизненной силой. Он, шатаясь, поднёс склянку к котлу. Вода в нём зашипела, будто жаждала этой жертвы. «Кровь врага… насильно отнятая… ты свяжешь меня с жизнью…» — прошипел я его устами. Он вылил кровь в чёрную пучину. Мир взорвался. В тот миг, когда капли крови Поттера коснулись поверхности зелья, котёл поглотил их с жадным клокотанием, и из его жерла вырвался столб ослепительно-белого огня. Он ударил в небо, разорвав ночную тьму, осветив склепы и надгробия призрачным, мертвенным сиянием. Ветер, которого секунду назад не было, завыл, подняв вихри сухих листьев и пыли. Он звучал как стоны тысяч загубленных душ, как предсмертный хрип самого мироздания, возмущённого моим возвращением. Земля под ногами Питера задрожала. Но это был не страх земли. Это был зов. Древний, первобытный зов тёмной магии, взывающий к той части моей сущности, что томилась в небытии. Я почувствовал его всеми фибрами своего ущербного естества. Это была сила, что тянула меня, вырывала из липких объятий того жалкого подобия жизни, в котором я тлел. Всё моё существо, вся моя воля устремилась на этот зов. Я рванулся вперёд — из тьмы в свет, из небытия в бытие. Это был прыжок в кипящее сердце ада, в горнило собственного перерождения. Рождение было агонией. Хуже смерти, которую я когда-то вкусил. Это было падение в самую гущу кипящей плоти. Я чувствовал, как из ничего, из хаоса магии и боли, начинает сплетаться мой новый скелет. Кости вытягивались с оглушительным хрустом, суставы вставали на места с резким, щелкающим звуком. Это был звук ломающихся ветвей, но исходящий изнутри меня. Затем по костям начала нарастать плоть — мышечные волокна ткались сами собой, облекая скелет в новую, сырую оболочку. Это было невыносимо. Каждый нерв, каждая клетка рождалась в муках, крича от нестерпимой боли сотворения. Я чувствовал, как натягивается кожа, гладкая и бледная, как у трупа, вынутого из воды. Я парил в столпе света, беспомощный и одновременно всемогущий, целиком во власти древнего ритуала. Сквозь белый огонь я видел искажённое ужасом лицо Петтигрю и широко раскрытые, полные непонимающего страха глаза Гарри Поттера. Их ужас был бальзамом на мои раны, музыкой для моих новых, ещё не сформировавшихся ушей. Свет погас так же внезапно, как и возник. Я стоял. На своих ногах. Я ощущал под ступнями твёрдость земли, холод ночного воздуха на своей коже. Я был высоким, стройным, гораздо более реальным, чем любое другое существо в этом мире. Я поднял руки перед своим лицом — длинные, бледные пальцы, тонкие, почти изящные, но полные нечеловеческой силы. Я провёл ладонью по своей голове, ощущая гладкую, лишённую волос кожу, черты лица, острые и неестественные. Носа не было — лишь две щелевидные ноздри, как у змеи. Я был существом, преодолевшим человеческую форму, шагнувшим дальше. Я был совершенен. Я был жив. Я вдохнул полной грудью. Воздух больше не пах тлением и смертью. Он пах властью. Абсолютной, безраздельной властью. Первым моим движением была не ярость, не месть, а чистое, безудержное ликование. Я выпрямился во весь свой рост, и моя тень, длинная и уродливая, легла на могильные камни, затмив их собой. Петтигрю лежал ниц, прижимаясь окровавленной культёй к земле и бормоча что-то несвязное, полное животного страха. Его дрожь была приятным вибрационным фоном для моего триумфа. Я протянул руку — долгим, бледным пальцам не хватало лишь одного. «Моя палочка». Мой голос прозвучал в ночи — высокий, холодный, шипящий, лишённый каких-либо человеческих интонаций. Он был полон власти, и от него стыла кровь в жилах. Петтигрю, рыдая, пополз ко мне, засовывая свою здоровую руку за пазуху. Он извлёк её. Мою старую, верную подругу. Она лежала на его ладони, тёмная и безжизненная. Я медленно сомкнул пальцы на древке. И в тот же миг знакомый, огненный поток магии хлынул в меня, затопив каждую клетку, завершая моё возрождение. Это было как щелчок последнего замка. Я был цел. Палочка признала своего хозяина. Я почувствовал её ликующий отклик, её жажду действий. Я поднял её, и кончик вспыхнул алым светом, озарив кладбище зловещим заревом. Моя воля, подкреплённая вернувшейся силой, простёрлась к моей верной змее. Нагайна извивалась в корзине, чувствуя моё возрождение. Я ощутил её холодное, простое сознание, полное преданности и голода. «Ко мне», — мысленно приказал я. Петтигрю, всё ещё лежавший в грязи, затрясся от нового приступа ужаса, когда змея выползла из корзины и бесшумно устремилась ко мне. Она поднялась, обвиваясь вокруг моих ног, и я опустил руку, позволив ей скользнуть вверх по руке. Её холодные кольца сомкнулись вокруг моего плеча, гладкая чешуя коснулась моей щеки. Я ощущал её мощь, её смертоносность как продолжение своей собственной. Её разум был простым инструментом в моей руке, идеальным оружием. Я повернул голову, и наш взгляды встретились — её вертикальные зрачки и мои алые, горящие в темноте. В её глазах не было страха, лишь абсолютное понимание. Мы были единым целым. Хозяин и орудие. Венец творения и совершенный убийца. И тогда настал миг полного, окончательного торжества. Всё остальное — боль, унижение, годы в образе паразита — стало лишь прелюдией к этому мгновению. Я повернулся. Медленно, величаво, ощущая, как новая плоть послушно отзывается на каждое движение, как мощь пульсирует в жилах, смывая последние следы немощи. Мой взгляд упал на него. На Гарри Поттера. Он всё так же был прикован к мраморному ангелу смерти на надгробии, и этот символизм заставил мои бескровные губы изогнуться в подобии улыбки. Его юное, искажённое ужасом лицо было самым прекрасным зрелищем, что я видел за все тринадцать лет. Я сделал шаг. Затем другой. Мой шаг был бесшумным, змеиным, но каждый раз, когда моя босая ступня касалась холодной земли, казалось, что кладбище замирает в почтительном ужасе. Я приблизился к нему, и запах его страха стал гуще, превратился в осязаемую, сладковатую субстанцию, которой можно было дышать. Я вдыхал её, как аромат дорогого вина, и она опьяняла сильнее любого зелья. Я остановился в шаге от него, возвышаясь над ним, как тёмный бог над ничтожной жертвой. Я видел каждую слезу на его щеках, каждый мускул, напряжённый до предела, отчаянную попытку вырваться, которая была столь же бесполезна, как трепетание мухи в паутине. Моя тень полностью накрыла его, поглотив последние проблески лунного света. Я наклонился, и моё лицо, лишённое носа, с пылающими алыми глазами, оказалось в сантиметрах от его. Он зажмурился, не в силах вынести это зрелище. — Смотри на меня, Гарри Поттер, — прошипел я, и мой голос был шелестом крыльев смерти, скрипом открывающейся могильной плиты. Он не посмел ослушаться. Его веки, дрожа, поднялись, и я увидел в его зелёных глазах всё, что желал увидеть: животный, всепоглощающий ужас, отчаяние, осознание неминуемой гибели. Но была там и искра. Искра того самого непокорства, что погубила меня когда-то. Это лишь разожгло мою ярость. Я выпрямился, давая ему в полной мере прочувствовать всё бремя моего присутствия. — Ты подарил мне свою кровь… — Сказал я, и каждое слово падало, как камень, в гробовую тишину. — Ты вернул мне плоть. Но это был лишь долг. Теперь настало время уплаты по процентам. Я поднял палочку. Она словно жаждала этого, её кончик пылал зловещим свечением. Я видел, как его взгляд прикован к ней, как он понимает, что сейчас произойдёт. Я наслаждался этой паузой, этим предвкушением. Я мог бы убить его мгновенно. Но нет. Смерть была для него милосердием. А я не был милосерден. Я намеревался разбить его прежде, чем разбить его тело. Я собирался отнять у него всё: надежду, мужество, саму веру в то, что он когда-либо сможет мне противостоять. Я начал читать заклинание, не «Авада Кедавра», не мгновенную смерть, а нечто гораздо более изощрённое. Заклинание, что должно было выжечь его душу, оставив лишь пустую, страдающую оболочку. Воздух затрепетал, заряжаясь невыразимой тёмной силой. Земля под ногами затряслась, и из каждой трещины, из каждой могильной расщелины хлынул леденящий душу вой. Это выли не призраки и не существа — это выла сама тьма, сама гниющая материя, содрогаясь от прикосновения моей возрождённой мощи. Мир отвергал меня, и его отторжение было музыкой для моих ушей. Это гимн моему воцарению из тлена, поедающий рождение нового, вечного кошмара. И в этот миг, когда моя палочка была готова излить на мальчишку всю мощь возрождённого зла, я поймал его взгляд и увидел не только страх. Я увидел вызов. И это означало, что игра только начинается. Финал был отложен. Впереди было нечто гораздо более увлекательное, чем простая смерть. Впереди было полное и окончательное сокрушение.