Кто твой хён?

      Чимин ведь просто пошутил.       Он едва помнил, как сказал это — между смехом и глотком тёплого пива, среди гомона друзей: мол, если Чонгук выиграет в выходные матч против их вечных соперников, он, Чимин, лично будет называть его «хёном».       Это была чистая ирония. Простая дразнилка.       — Если наберёшь больше двадцати пяти очков — буду звать тебя хёном, пока самому не осточертеет, Чонгук-а, — сказал он тогда, смеясь, ведь звучало это как нечто невозможное.       Чимин был старше на два года. Всего на два. Пустяковая разница — и всё же рост и стать никогда не были на его стороне. Чонгук был больше. Не только выше — шире, крепче, надёжнее. В нём жила та властная энергия, что заполняет любое пространство, стирая все воспоминания о возрасте. Это он всегда тянул Чимина сквозь толпу, это он прижимал ладонь к его пояснице в очереди на фестивалях, это он запросто закидывал руку ему на шею, будто по праву, будто владел им. Это он нес его на спине домой, когда Чимин был слишком пьян, чтобы идти.       Но в тот вечер после шутки в баре что-то изменилось.       Чонгук не рассмеялся, как обычно. Он просто молча посмотрел на Чимина. Слишком серьёзно. Слишком мрачно. Почти с вызовом. Взгляд, что впечатывает в память каждое слово, каждый слог, и молча клянётся: «Я сделаю это».       Чимин тогда не обратил на это внимания.       Он понял всё только тогда, когда началась игра — и Чонгук вышел на площадку с этим диким, горящим взглядом. То было чудовище в человеческом теле. Невероятно. Чонгук бежал, крутился, блокировал, пасовал, бросал, забивал. Тело блестело от пота, ноги рассекали защитников, майка прилипала к груди. Он двигался, словно армия в одиночку.       Он набрал двадцать восемь очков.       Самый безумный матч, который кто-либо видел. Он ушёл с площадки под крики «MVP!», в руках товарищей, тянущих его в объятия праздника. Чимин сидел на трибунах молча. Его пиво остыло, а по шее медленно полз холодок, которому он не находил названия. На вечеринку он не пошёл. Сослался на дела. Вернулся домой с гордым смешком и комом в горле, который не решался назвать.       Он знал, что сказал. Просто не думал, что это воспримут всерьёз.       До тех пор, пока через полчаса не раздался звонок в дверь.       Чонгук вошёл, даже не дождавшись приглашения. На нём были только спортивные штаны, а командная майка висела небрежно через плечо. Хоть он и успел ополоснуться в раздевалке после игры, тело всё ещё горело — волосы липли к лбу, грудь тяжело поднималась и опадала, будто он всё ещё был на площадке.       Он окинул Чимина взглядом без всякой сдержанности — ни намёка на скрытность, только огонь и злость.       — Помнишь, что ты мне пообещал? — голос звучал низко, ровно, но в нём таилось нечто гораздо горячее, чем простое раздражение.       Чимин, босой посреди гостиной, усмехнулся, словно это всё шутка.       — Да ладно тебе, я же прикалывался, Чонгук. — Он рассмеялся громче: — Серьёзно же не говорил. Я на два года старше, помнишь? — добавил он с той самой самодовольной ухмылкой, которую Чонгук ненавидел. — Сколько бы очков ты ни набрал, я всё равно хён. Смирись, ладно?       Повисла тягучая тишина. Чонгук стиснул челюсть. Его взгляд скользнул вниз — на более маленькое, мягкое тело Чимина, застенчиво свернувшееся перед ним. От этого внутри будто вспыхнуло.       Два шага — и всё расстояние исчезло. Он толкнул Чимина на диван. Не грубо, но с такой выверенной силой, что спорить было невозможно. Чимин рухнул с глухим стуком, ноги невольно разъехались. Чонгук остался стоять между ними, близко, не отрывая взгляда.       Это не было жестокостью, но в точности — толчок, бьющий туда, куда надо, ровно настолько, чтобы заставить подчиниться. Глаза Чимина расширились: он явно не ожидал такой дерзости. Широкая фигура Чонгука перекрыла все пути отступления, руки властно вцепились в его талию, будто всегда имели на это право.       Чонгук наклонился, губы почти касались, взгляд прожигал каждое моргание, каждое дрожание ресниц. Его ладонь медленно скользнула выше по боку Чимина, пальцы вжимались в ткань и кожу так, будто он хотел добраться до самой кости.       — Хватит смеяться над своим хёном, Чимин, — выдохнул он хрипло и низко, предупреждающе. — Или я сам научу тебя, что бывает, когда слишком много болтаешь.       Он произнёс его имя без всяких почтительных суффиксов. И это прозвучало иначе. Глубже. Так… по-собственнически, что Чимин затаил дыхание. Смех сошёл с его губ, уступив место чему-то, что он не хотел называть — но это уже жгло изнутри.       Тело ответило раньше, чем мозг: ноги разъехались шире, пальцы вцепились в край дивана, а внизу ныло от внезапной тяжёлой боли.       Конечно же, Чонгук заметил это.       — Значит, вот так? — прошептал Чонгук, наклоняясь ещё ближе, прижимаясь бёдрами так откровенно, что Чимин ощутил жёсткую линию его члена именно там, где уже ныло от возбуждения. — Давай, повтори ещё раз, что не воспринимаешь меня всерьёз… Ну же, рассмейся мне в лицо.       Чимин попытался ответить, но из горла вырвалось лишь нечто среднее между стоном и вздохом. Широкая ладонь сжала его бедро, скользнула вверх по талии и обхватила задницу, сжав её так, будто она принадлежала ему по праву.       — Ты такой маленький, — пробормотал Чонгук, и в его голосе звучала почти нежность, от которой это «оскорбление» стало ещё жарче. — И такой дерзкий… Ты должен сидеть передо мной на коленях и благодарить за то, что я не заставил тебя встать на колени перед всеми после той игры.       — Ты серьёзно, блядь? — Чимин попытался собрать остатки достоинства, но голос предательски дрогнул. Никакой твёрдости не осталось. Лишь жар. Чонгук прижал их лбы друг к другу, тяжело дыша, губы почти касались.       — Скажи, Чимин. Скажи, кто твой хён.       Ответом стала тишина — прерываемая лишь быстрым дыханием, шорохом молнии и медленным, нарочито мучительным стягиванием ткани с его бёдер.       — Всё ещё молчишь, да? — усмехнулся Чонгук, склонившись ниже, так что губы коснулись живота Чимина, а зубы едва царапали кожу до самого пояса белья. — Или ты собираешься выполнить своё обещание… этим своим грязным маленьким ртом?       — А-а… — вырвалось у Чимина.       Его тело утонуло глубже в диване, дыхание сбивалось, кожа пылала, а глаза горели из-под растрёпанной чёлки. Чонгук стянул бельё до середины бёдер и замер — словно ждал, но чего? Ответа? Сопротивления? Или нового вызова?       Но Чимин только дышал, губы приоткрыты, а взгляд смешивал безрассудный вызов и покорность — и это говорило больше любых слов. Трусы полетели в сторону. Теперь его бёдра были обнажены, ноги широко разведены, и маленькая тугая дырочка — розовая, подрагивающая, слишком открытая в тишине комнаты — оказалась полностью на виду. Чонгук медленно опустился на колени между его ног, не спеша, впиваясь взглядом в этот узкий вход, как в награду.       Словно вся игра была ради этого момента.       — Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь, когда влепил то тупое обещание? — прошептал он, обеими руками раздвигая его ягодицы, пока дырочка не раскрылась полностью, беззащитная перед его языком. — Я днями слушал, как ты строишь из себя старшего. Опытного. А посмотри на себя… даже свои слова выполнить не в состоянии.       Чимин хотел что-то ответить — но из груди вырвался лишь резкий, беспомощный стон, когда горячий влажный язык Чонгука прорвался между его ягодиц, неотступный и жадный.       Язык работал с непристойной точностью — жёстко, целеустремлённо, обвивая, щекоча, втягивая в себя. Чонгук пожирал его, да с такой жадность, будто вкус Чимина был ему жизненно необходим.       Ноги старшего вытянулись, задрожали, контроль ускользал. Но когда крепкие пальцы развели его ещё шире и язык стал настойчиво давить в сжатый вход, он застонал и выгнулся навстречу, моля без слов. Член стоял каменно, пульсируя о живот, а стоны, срывающиеся с его губ, уже были пропитаны отчаянием.       — Ты весь дрожишь… — пробормотал Чонгук прямо в кожу и легко прикусил ягодицу. — Мой язык заставляет тебя забыть, кто из нас младший, Чимин?       Эта насмешка обрушилась на него с той же силой, что и палец, вошедший следом. Спина Чимина выгнулась, крик сорвался сам, а язык Чонгука вернулся — жаднее, быстрее, безжалостнее.       Потом пальцы — сначала один, потом два — осторожно растягивали, проверяли, как далеко сможет раскрыться тугое отверстие, как жадно оно втягивало их. Чонгук поднялся, сорвал с себя футболку одним движением. Тело блестело от тонкой плёнки пота. Он сплюнул в ладонь, размазал слюну по члену и прижал набухший, горящий кончик к дрожащему, уже распустившемуся входу Чимина.       Но не вошёл. Пока нет.       Лишь водил по краю, дразнил, размазывал смазку всё шире с каждым скользящим движением.       — Хочешь сесть на него сам, или мне нагнуть тебя и трахнуть сзади? — прорычал он, голос низкий, густой, будто вырвался из самых грязных фантазий.       — Я… я хочу сам, — захрипел Чимин, вцепившись в его плечи. — Хочу сам…       — Хочешь оседлать меня? — Чонгук усмехнулся, сдавив его талию. — Блядь. Знал же, что ты мечтаешь разорваться на моём члене.       Он откинулся на диван и рывком потянул Чимина вниз, усаживая его верхом, спиной к себе, ставя в нужное положение.       Толстая головка скользнула к разогретому, растянутому отверстию — и потом, под общий стон, Чимин опустился. Медленно, глубоко и обжигающе.       Узкое кольцо плоти растянулось, впуская толстый член Чонгука; набухшая головка протискивалась внутрь дюйм за дюймом, как раскалённый огонь. Чимин вцепился в свои колени, голова откинулась назад, рот раскрылся в беззвучном крике, спина выгнулась дугой, безупречно подчёркивая его изгибы. И когда он принял всё — до самого основания, Чонгук сорвался на низкий, звериный стон и впился пальцами в его бёдра.       — Вот так. Двигай бёдрами медленно, красиво, для своего хёна. Покажи, что умеешь вести себя правильно.       Чимин задвигался — медленные круги, плавное трение, сжимая и выжимая член Чонгука жаром своей глубины. Сзади Чонгук видел всё: дрожащую спину, тугое колечко, жадно глотающее его до конца, и то, как всё тело Чимина содрогалось под каждой новой волной удовольствия. Движения ускорились, влажные хлопки разносились по комнате, перемешиваясь с прерывистыми, надтреснутыми стонами.       Каждый наклон бёдер проводил член Чонгука прямо по тому самому месту, заставляя Чимина срываться на высокие крики.       — Хён… Чонгук… чёрт, как же охуенно…       — Не Чонгук, — прошептал он, касаясь губами его плеча. — Хён. Повтори.       Чимин громко застонал, зажмурился, кожа раскраснелась.       — Хён… чёрт, хён, глубже… Не останавливайся…       Чонгук вцепился в его талию ещё сильнее и начал двигаться снизу — глубоко, резко, безупречно. Каждый толчок отдавался звонкими влажными шлепками. Чимин больше не управлял процессом — он растворялся, задыхался, плавился вокруг толстого члена.       — Кончишь для меня, не трогая свой член? — прошептал Чонгук ему в ухо, ударив ладонью по заднице. — Кончишь, называя меня хёном?       И он кончил.       — Чонгук-хён… о, пожалуйста… — простонал он, словно молитву.       Всё тело выгнулось, задрожало в резких спазмах, и он пролился, так и не коснувшись себя, белые брызги разлетелись по животу, а узкий вход сжал Чонгука ещё сильнее. Слишком. Сильно.       Чонгук застонал, вогнал его в себя ещё несколько раз — и сам кончил глубоко внутри, горячо и обильно, прижимаясь к шее Чимина, пока сперма вытекала и скатывалась по бёдрам.       Они оставались так ещё несколько минут. Задыхаясь, в поту, соединённые. И только тогда Чимин повернул голову, с улыбкой и сбившимся дыханием прошептав:       — Поздравляю с победой, хён.

***

      Чимин свернулся калачиком в постели, тело его ещё дрожало от недавних оргазмов, глаза полуприкрыты, дыхание сбивчивое, будто он только что пробежал марафон.       Он хотел притвориться, что держит себя в руках, что его уже отпустило, но то, как он таял под прикосновениями Чонгука, выдавало его с головой.       — И как ты собираешься быть хёном, если сам такой уязвимый, а? — поддразнил Чонгук, голос низкий, с ленивой насмешкой, пока ладонь скользила вдоль его спины, оставляя горячую, электрическую дорожку.       Чимин тихо рассмеялся, но тут же юркнул под одеяло, ускользая от липкой ладони, в глазах мелькнул игривый огонёк. Он устроился между ног Чонгука, лёг животом на крепкие бёдра, ощущая, как под ним нарастает напряжение, тугое и ждущее. Его язык — тёплый, дерзкий — заскользил по толстой длине, медленно, нарочно, дразня, легко покусывая головку. Он не спешил брать его полностью, только чтобы услышать, как Чонгук стонет громче, требовательнее.       — Блядь… — выдохнул Чонгук, рывком стянув одеяло в сторону, обеими руками схватив Чимина за голову крепко, властно. — Хватит дразнить… бери его. Давай же.       Чимин молча улыбнулся, в глазах зажглось озорство и голод. Он медленно опустил рот на набухшую головку, втянул её, скользя языком по каждой жилке, сосал медленно, тщательно, будто смакуя. Пальцы Чонгука вплелись в его волосы, направляли, управляли каждым движением — потому что в этот момент он действительно принадлежал ему.       Но надолго Чонгука не хватило.       С низким, звериным рычанием он резко потянул его голову вниз, глубже, прижимая нос к горячей коже, и сам заходил бёдрами, двигаясь всё жёстче, всё быстрее. Толчки стали беспощадными — член вбивался глубоко в горло, пока Чимин захлёбывался, задыхался, податливый, беззащитный. И когда Чонгук наконец кончил — густо, горячо, заполняя рот до последней капли — он держал Чимина за голову с чем-то средним между жадностью и нежностью, тяжело дыша, с дикой улыбкой на губах.       — Хороший мальчик, — прошептал он, усаживая Чимина к себе на колени и впиваясь в него жадным поцелуем.       Чимин прильнул к нему, как голодный котёнок, тихо постанывая, с закрытыми глазами, потерянный в том опьяняющем месте, где сливались удовольствие и привязанность, и куда умел довести его только Чонгук.       А Чонгук уже чувствовал, как член снова наливается тяжёлой, требовательной силой, прижимаясь к бедру Чимина. Не спеша он наклонился и жадно присосался к его соску, втягивая так, что тот тут же покраснел и набух, срывая с Чимина сладкие, прерывистые стоны.       — Дай мне себя, хён, — прошептал Чимин, голос дрожал, густой от желания, хриплый от нужды.       Чонгук хохотнул с сарказмом, в глазах блеснул огонь.       — Мой маленький тонсэн жаждет член, как последняя шлюшка? Кто бы мог подумать? — протянул он, низко, с дразнящей насмешкой. — Ничего, детка. Я дам тебе ровно то, что тебе нужно.       Он соскользнул с кровати и перевернул Чимина на спину — лицом к лицу. Поднял мягкие, длинные бёдра, открывая его изъезженное, блестящее от смазки отверстие, всё ещё жаждущее. С опасным спокойствием Чонгук снова прицелился, прижимая толстый член к тугому входу.       И когда вошёл — медленно, уверенно, — Чимин вырвался на прерывистый, полный нужды стон, его бёдра оторвались от матраса, жадно тянулись навстречу — ко всему сразу.       — Потише, маленькая шлюшка, — прохрипел Чонгук, разводя его ягодицы обеими руками. — Я не вытащу, пока не заставлю твои ноги дрожать.       Чимин задрожал, когда член Чонгука скользнул точно в то запретное место внутри. Глаза его закрылись, губы разошлись в хриплом:       — Чёрт… Хён, мне так нравится…       — Мне тоже... нравится... — зарычал Чонгук, вгоняя себя до конца и начиная двигаться — глубокие, выверенные толчки, достаточно медленные, чтобы сводить с ума.       Каждый выдох, каждый протяжный выход и вход зажигали нервы Чимина, спина выгибалась, руки рвали простыни, будто он держался из последних сил. И когда Чонгук наконец кончил, густо, тяжело, наполняя растянутую, ноющую глубину, Чимин содрогнулся всем телом, исчерпанный, окончательно покорившийся.       Оргазм пронзил Чонгука, как удар молнии, оставив его на секунды потерянным, обездвиженным, оторванным от всего, кроме дикого пульса наслаждения. Чувства возвращались медленно. Он оставался внутри, позволяя члену пульсировать, дёргаться глубоко в тепле Чимина, наслаждаясь послевкусием. Затем осторожно вышел — наблюдая, как густая, белая сперма вытекает из распухшего отверстия, и уже чувствуя, как внутри снова поднимается голод.       Но они оба были уже хорошенько так вымотаны и истощены.

***

      Чимин уже дремал, устроившись на его груди, а Чонгук не стал терять времени — осторожно поднял его на руки, как только вернулась хоть капля сил.       — М-м? — Чимин шевельнулся, сонный, липкий.       — Какой же я хён, если не почищу тебя как следует, — пробормотал Чонгук и коснулся поцелуем его мягкой, пылающей щеки.       В ванной он усадил Чимина в ванну и пустил тёплую воду, сам тут же скользнув внутрь, обняв их мокрые тела в тесном переплетении. Спина Чимина прижалась к его груди. Медленные, уверенные ладони Чонгука намыливали его тело, оставляя белые разводы пены на каждом изгибе, на каждой впадинке. Потом рука ушла под воду, пальцы скользнули назад к измученной, ноющей дырочке — всё ещё влажной, всё ещё чувствительной.       Он мягко ввёл два пальца внутрь, выгребая и вычищая каждую тёплую каплю глубоко, пока Чимин тихо постанывал у него на груди, податливый и пьяный от удовольствия.       — Ты ж заставишь меня снова вставить, да? — пробормотал Чонгук с полуулыбкой, губы касались влажного уха.       Чимин повернул лицо, влажные ресницы дрогнули, кожа прижалась к его шее. И в тёплом, сиплом шёпоте, что пронзил Чонгука от груди до члена, прозвучало:       — Хён может делать всё, что захочет.       Его глаза снова прикрылись, а на губах заиграла мягкая улыбка. Чонгук мечтал об этом моменте слишком долго — и теперь, когда всё стало реальностью, он собирался до конца оправдать эту роль. Пальцы двинулись глубже, согнулись, нажимая точно туда, куда нужно — и Чимин выгнулся с прерывистым вздохом, всё тело дёрнулось в отклике.       Да… Чонгук точно шёл по верному пути.       Он станет для Чимина лучшим хёном, о каком тот только мог мечтать. Во всём.