Причина остаться

Одышка не даёт сделать полноценный вдох, но Ноа продолжает упрямо перебирать ногами, несмотря на режущую боль в лёгких. Позади раздаются утробные хрипы приближающихся заражённых, в воздухе стоит запах крови, гниения и чего-то неживого, и Ноа чувствует, как дрожат руки даже на бегу. Сердце стучит в ушах в такт глухому топоту ботинок по треснувшему, измазанному в крови и плоти асфальту, жгучий страх вторит его шагам, а в голове оглушающей сиреной вопит только одно: беги. Грохот позади словно постепенно становится громче, ближе — заражённые не устают, не сбиваются с ритма, не чувствуют страха. А Ноа чувствует. Грудь заполошно вздымается, но не от усталости, — от ужаса. Почему-то сейчас дыхание смерти на затылке пугает сильнее, чем когда-либо до этого. Примириться с собственной неминуемой гибелью казалось легче, когда ему было не за что держаться. Последним осколком его прошлой жизни был Амир. Хмурый, нахальный, но смелый и отзывчивый Амир, оказавшийся не в том месте и не в то время и погибший от рук человека. Амир, у которого отобрали жизнь одним взмахом ножа, просто чтобы устранить лишние глаза и уши. Хуже, чем смерть от отродья. От жизни до апокалипсиса не осталось ни следа. Хвататься за её остатки казалось Ноа кощунством, непозволительной роскошью. Поэтому Ноа начал отказываться от самого себя. Думал ли он, что когда-то станет рисковать жизнью ради кучки болванов, которые даже не были ему семьёй? Разумеется, нет. Никто из них не выбирал проживать жизнь в этом вопиющем кошмаре, где остаётся лишь гадать, выживут ли они сегодня. Когда Ноа подставлял собственную задницу под удар мародёрам, он даже не успел как следует подумать, — ноги сами понесли его в неизвестность. И пусть сердцем он совсем не хотел умирать, разум давал чёткие указания, идти против которых у него не было шансов. Отвлеки. Задержи. Сделай всё, на что способен. Не будь балластом. Сдохни, если понадобится. Так и вышло, что смерти Ноа перестал бояться окончательно. Он стал чаще лезть на рожон, действовать по наитию, избавился от привычки продумывать всё до мелочей. Старался быть полезным даже ценой собственной жизни. Или же просто перестал держаться за то, в чём когда-то видел смысл. А потом смысл появился. Ноа начал видеть его в чужом звонком смехе; в сильных руках, что порой любили хлопать по плечам и игнорировали существование его личных границ; в спутанных рыжих волосах, от которых исходил запах пороха и дешёвого геля для душа; в оливковых глазах, которые умудрялись источать веселье даже в самый критический момент. Ноа неожиданно для себя самого нашёл смысл в другом человеке, и осознал, что больше не хочет умирать. Голова механически поворачивается вбок. Это уже стало константой — во время смертельной опасности искать в толпе рыжую голову, быстро пробегаться взглядом по напряжённой фигуре в попытке убедиться, что с ним всё в порядке. Лестер бежит сильно позади него. Изрядно запыхавшийся, он отстреливается от особенно пронырливых тварей, выбившихся из очага, также бегло осматривается по сторонам, будто проверяя, все ли на месте. И его встревоженное, суетливое выражение лица выбивает из Ноа все опасения о собственной жизни. Остаётся только этот вездесущий страх потери, от которого болезненно сжимается под рёбрами, и лихорадочные мысли, больше похожие на молитву. Пожалуйста, быстрее. Не смотри по сторонам, просто беги. Спасайся. Выживи. Всё вокруг слилось в пронзительный гул: выстрелы, рычание, болезненные хрипы остальных. Отряд сильно выдохся, рубя то аномально огромное, хвостатое отродье, но до своей смерти тварь всё же успела созвать очаг. Слишком обессиленные, они не сразу услышали приближающуюся толпу, и теперь едва перебирали уставшими конечностями, со всех ног направляясь к припаркованному у разрушенного агентства фургону. Боковым зрением Ноа различает движение: рыжие волосы мелькают в темноте, Лестер наконец выбивается вперёд. Сердце привычно делает кульбит, но на этот раз от облегчения. Живой. Уставший, едва дышащий, весь в крови и ссадинах, но живой. Ноа заставляет себя отвернуться, опускает взгляд под ноги, стараясь сосредоточиться на дороге. Но поздно. Он не успевает заметить сдутую шину, валяющуюся прямо на пути. Ботинок цепляется за неё, и в следующий миг пространство внезапно кренится вбок. Удар. Тупая, резкая боль вспыхивает в правом бедре, когда он заваливается на землю, не успев сгруппироваться. Гравий вонзается в ладони, лопатки начинают ныть от столкновения с твёрдой землёй, но Ноа не даёт боли завладеть телом. Оперевшись на локти, он поспешно приподнимается, но вдруг сердце застывает в ужасе. Он не может встать. Попытка подняться оборачивается тем, что по ноге проходится разряд адской, просто невыносимой боли. В уголках глаз скапливаются непроизвольные слезинки, сжав зубы до скрежета, он старается не выдать своего откровенно дерьмового положения и не завыть в голос. В глазах начинает двоиться. Опустив голову, он натыкается на торчащий прямиком из его бедра металлический штырь. Ржавый и грязный. И на этом моменте боль приобретает более насыщенный оттенок. Ноа сжимает ладони в кулак так сильно, что на коже наверняка останутся кровавые лунки от ногтей. Губы сжимаются в тонкую полоску, но он всё же не сдерживает протяжного мычания. Господи, как же ему больно. Где-то позади слышится надвигающийся рёв. Ноа старается дышать равномерно, втягивает воздух сквозь зубы, но всё без толку. Паника приходит вместе с осознанием: он умирает. Голова начинает кружиться от простреливающей всё тело боли, но он находит в себе силы ссутулиться и затаиться в тени. Пусть остальные бегут дальше, пусть спасутся и вернутся в «Адам» живыми. Пусть Лестер вернётся в «Адам» живым. Принятие не наступает. Эмоции поднимаются в груди сокрушительным торнадо, Ноа одновременно чувствует страх, скорбь, обиду, ярость, тоску. И сквозь всё это отравляющее месиво просачивается предельная ясность: он не хочет умирать. Не после того, как снова обрёл смысл. Не хочет. Не хочет. Не хочет. Но сильнее этого — желание, чтобы выжил Лестер. Чтобы добежал, успел, остался. Чтобы после свержения ада на земле он отжил жизнь в спокойствии и гармонии. Встретил тысячу рассветов и проводил тысячу закатов. Чтобы смеялся тем же смехом, что однажды заставил сердце Ноа замереть. Чтобы также перебивал всех в разговоре, спорил с электроникой, громко сербал из кружки, трогал вещи без спроса. Чтобы в конце концов начал жить. Будь у Ноа силы, он бы истерично рассмеялся. Если бы несколько лет назад ему сказали, что собственную смерть он будет встречать с мыслями об одном конкретном человеке — мужчине — он бы повертел пальцем у виска. Но вот он умирает, а перед глазами те же растрёпанные рыжие волосы, та же лучезарная улыбка, та же татуированная рука, которая порой сжимала в объятиях, не рассчитывая силы. Тот же Лестер, благодаря которому вдруг захотелось выжить. К которому всегда хотелось возвращаться. Лестер, который только что выкрикнул его имя. Ему ведь не показалось? Или у Ноа предсмертные галлюцинации? Нет, нет, нет, нет, нет! Пожалуйста, уходи. Мне стыдно. Я не хочу умирать у тебя на глазах. Мне страшно. — Ноа! Глаза распахиваются. Голос Лестера доносится сквозь слои прострации и обморока, и дыхание останавливается. Ноа медленно моргает, ресницы дрожат. Единственное, на что его хватает, это истерично помотать головой из стороны в сторону, будто этот жест может остановить Лестера от величайшей ошибки. Ноа хочет крикнуть ему «уходи!», но язык немеет, зубы стучат друг об друга от невыносимой боли и страха за не свою жизнь. Мир перед глазами постепенно расплывается. — Что с то... — заканчивает Лестер на полуслове, заметив торчащий из бедра штырь. Застывает всего на миг, но тут же падает на колени рядом с ним. — Так, ладно... — Нет... Лестер, нет, — хрипит Ноа, едва шевеля губами. — Я не... Я... Я не дойду. Пожалуйста, иди... с остальными. — Предлагаешь оставить тебя здесь?! — его голос пронизан тревогой и яростью. — Совсем идиот?! — Да посмотри ты на меня! — Ноа в панике цепляется пальцами за его рукав, всё тело вздрагивает в болезненном мареве, ему едва хватает сил сделать полноценный вдох. — Я не могу идти. Я не... Это... Это всё. Прошу, просто... — Заткнись, побереги силы, — Лестер стоит на своём, рывком сбрасывая с плеча винтовку. Рваными, суетливыми движениями стягивает с себя тонкую куртку. — Нет! Лестер, нет. Я... — Будет больно. Ноа не успевает среагировать. В одно короткое мгновенье одна рука Лестера оказывается за его спиной, другая — обхватывает под коленкой и медленно тянет вверх. Звук, который издаёт Ноа нельзя назвать криком или хрипом. Это что-то между — короткий, но болезненный, шипящий вопль, как будто что-то стремительно разъедает его изнутри. Металл рвёт плоть, цепляется за ткань штанов, из глаз брызжут слёзы, и Ноа понимает, что вот-вот потеряет сознание от боли. А дальше всё по предсказуемому сценарию: он либо умрёт от потери крови, либо от гарантированной инфекции. Остаётся лишь надеяться, что смерть наступит быстро. Заражённые воют где-то поблизости. Лестер ускоряется и настолько осторожно, насколько это возможно в их ситуации снимает его ногу со штыря. Не замедляясь ни на секунду, давит курткой на рану и быстро перевязывает бедро. Ноа перестаёт слышать внешние звуки, боль парализует каждую клетку тела, включая органы чувств и мозг. И всё же он бормочет, почти теряя связь с внешним миром: — Н-не нужно... Мы... не дойдём... Лестер крепко, но аккуратно подхватывает его под коленями. — Я донесу тебя. Хватайся. — Лес... — Я сказал, хватайся за меня, Ноа! Живо! Отрицание. Стыд. Ненависть. Ноа успевает прочувствовать эту отравляющую смесь за одну жалкую секунду. А в следующую — обвивает его шею руками, цепляясь за плечи мёртвой хваткой. Устало кряхтя, Лестер поднимается на ноги, держа его тушу явно на последнем издыхании. Он слышит встревоженные голоса отряда позади, расплывчатым взглядом видит, как с высоты приземляются не менее измотанные бессмертные, но всё, на что сейчас способен Ноа — это уткнуться в шею Лестера лицом и съедать себя чувством вины. Он всех подвёл. Подверг опасности весь отряд из-за своей невнимательности и чуть было не распрощался с жизнью из-за какой-то чёртовой железяки. О каком геройстве были речи? Он просто жалок. Никчёмный. Бесполезный. А теперь он ставит под удар Лестера, вися на его шее безвольной куклой. Ноа слышит, как тяжело он дышит, с каким трудом даётся каждое движение, но тот лишь подхватывает его крепче. Он проглатывает слёзы стыда и ненависти к себе, но в противовес жмётся к Лестеру ближе, почти истерически, будто его изнурённое, но тёплое тело — последнее доказательство того, что он ещё жив. Что у него всё ещё есть причина жить. Ноа вдыхает его запах — смесь пота, крови и пыли — и чувствует, как что-то трескается под рёбрами. — Прости, — шепчет он в его шею, голос предательски срывается. — Я... я не хотел... — Замолчи, бога ради, — в голосе Лестера нет злости или обиды, лишь глубокая усталость и напряжённая решимость. Явно держась на ногах из последних сил, он умудряется ускориться. Ноа перестаёт слышать вой заражённых, голоса членов отряда сливаются в набор непонятных звуков. — ..ыстрее... — Где... — ...сюда... Перед глазами пляшут мутные пятна. Силы окончательно покидают его, пальцы перестают стискивать чужую футболку. — Нет, нет, нет! Не отключайся... Встревоженный голос Лестера — последний ориентир, благодаря которому Ноа ещё держится в сознании. Однако ответить ему он не может. Хлопок. Двери фургона закрылись. Где-то снаружи раздался скрип шин, пробирающие до костей хрипы остались позади вместе с угрозой. Вот только Ноа от этого не легче. — Анна! Снова этот... до боли знакомый голос. Его аккуратно усаживают на горизонтальную поверхность, и в это же мгновенье сознание покидает Ноа окончательно. Последнее, что он успевает почувствовать, как чьи-то руки ловят его тело в крепкие объятия. *** Темнота. Тихая, непредсказуемая, опасная. Она прячет в своих углах самые глубокие страхи, разрушенные надежды, несбывшиеся мечты. В ней холодно, пусто и одиноко, но даже сквозь её упрямое воздействие на разум Ноа чувствует, что ему есть к чему возвращаться. А может это — одна из её иллюзий? Но ведь зачем-то он всё ещё жив. Сознание проясняется, медленно возвращая его в реальность. Веки с трудом приоткрываются. Ноа тихо хрипит, чувствуя такую ломоту во всём теле, будто его перемололи через мясорубку. Секунда. Две. Десять. Ориентация в пространстве проходит успешно. Он в кабинете у врача, на более-менее мягкой койке, рядом гудит лампа. Осторожно шевелит пальцами — первым, вторым, третьим. Не переломаны, уже хорошо. Ноа сильно надеется, что был без сознания недолго. Голова казалась залитой свинцом — настолько тяжёлой, что даже попытка приподнять её стоила огромных усилий. И всё же прохлаждаться больше нельзя. Нужно попытаться встать, позвать кого-то... Но стоит Ноа опереться на локти и поднапрячься, как бедро вспыхивает резкой, колющей болью. Сжав губы, он тихо стонет и на всякий случай перестаёт двигаться вообще. В каком же он дерьмовом положении. Постепенно к нему возвращаются воспоминания. Агентство «Астрея», облава заражённых, холод, страх, боль, тепло чужого запыхавшегося тела. Лестер. Ноа жмурится до звёздочек перед глазами, пытаясь отогнать от себя стремительно накатывающие ядовитые ощущения: гнев, стыд, вина. Он налажал. Страшно налажал. Так глупо подверг всех опасности и просто... не справился. Не заслужил спасения. Но Лестер спас. Несмотря на его отрицание, уговоры уходить без него, попытки переубедить — просто взял и не оставил его. Упрямый идиот. Сбитый с толку каким-то скользким чувством в груди, Ноа поворачивает голову в сторону гудящей лампы. Пытается отвлечься на внешние звуки, лишь бы не оставаться наедине с мыслями, но не помогает. Лёгкие наполняет запах чего-то резкого — может быть, антисептик или озон. Пахнет чуждой, вымученной чистотой, будто в морге. Для него это не должно было так закончиться. Уперев взгляд в никуда, он застывает и чувствует, как внутри скручивается плотный узел. Перед глазами — вновь застывшее в страхе и почти агрессивной решимости лицо Лестера. Ноа словно со стороны видит, как тот тащит его на руках, задыхаясь, без конца оглядываясь. И в голове только один вопрос: почему? — Ты должен был уйти, — беззвучно шепчет Ноа, не сразу понимая, что произнёс мысли вслух. Он ведь просил, умолял бросить его, даже успел смириться с неизбежностью. И всё же помимо гнева в груди эгоистично пульсирует нечто... тёплое? Необходимое? Ноа не знает. Но от этих чувств стыд лишь разгорается. Он настойчиво продолжает заверять себя: не заслуживаешь. Ни спасения, ни внимательных взглядов, которыми Лестер порой пронзал его насквозь, ни тёплых пальцев, невзначай сжимавших его запястье, ни даже возможности быть рядом. Потому что подвёл. Дал слабину. А Лестер теперь всегда будет помнить, как тащил его почти безжизненное, больше похожее на мешок из плоти и боли тело, рискуя не только собой, но и целым отрядом. И ради чего? Ради Ноа, который стал обузой. К горлу подступает тошнота. Он стискивает зубы и жмурится, стараясь смахнуть жгучую, застывшую в глазах влагу. Господи, только не это. Ноа мотает головой и тут же жалеет. Виски страшно пульсируют, ладони непроизвольно сжимаются в кулак, и он тихо шипит от лёгкой, но неприятной боли. Заставляет себя поднять руку и видит обмотанный поперёк ладони бинт, на котором успели выступить мелкие алые капли. Он всё-таки разодрал кожу ногтями до крови. Полноценным человеком Ноа себя не чувствует. Лишь какими-то обломками того, что когда-то называлось «личностью». От осознания собственной немощности из горла вырывается сдавленный всхлип, и от этого звука становится ещё паршивее. Прикрыв глаза, он старается выровнять дыхание. Нельзя быть слабым. Не сейчас. Не когда он и без того допустил ошибку. Не когда Лестер может в любой момент зайти к нему. Если Лестер вообще захочет его видеть. Нет. Хватит. Как бы Ноа ни хотел убедиться, что с ним всё в порядке, сейчас он может лишь пересилить боль и постараться встать. Достаточно с него этого бессилия. Прищурившись, он замечает на тумбе чудом уцелевшие очки и надевает их. Мир перед глазами приобретает более понятные очертания. Несмотря на жжение в ладонях, он всё же опирается на них, с трудом приподнимая свою потяжелевшую тушу. Сонно смотрит перед собой, но вдруг распахивает глаза в изумлении, заметив подле себя знакомые растрёпанные волосы. Лестер. Сидя возле его койки и положив голову на скрещенные руки, прямо возле него тихо дремал Лестер. Сердце в мгновенье ускоряется. Ноа вертит головой по сторонам, будто ищет, куда бежать, где прятаться. Не может быть. Разум кричит ему, что это неправда, что это сладкая, далёкая от реальности иллюзия, которой Ноа самозабвенно поддаётся. Пальцы подрагивают, каждая клетка его тела трепещет от этой вспыхнувшей надежды. Он здесь. Не ушёл, не оставил его. Снова. В груди скапливается жар, несмотря на холод помещения. Ноа старается дышать тише, боясь разбудить его, но сам не замечает, как рука, словно отказываясь слушать разум, приподнимается. Пальцы осторожно касаются рыжеватых прядей и медленно проходят сквозь них. От его тела исходит уже знакомое тепло, дыхание щекочет запястье, и Ноа непроизвольно дёргает уголками губ. Хочется пододвинуться к нему, зарыться пятернёй в спутанные волосы, пригладить их, провести ладонью по щеке, чтобы ощутить это тепло ближе... Но Ноа лишь шумно сглатывает, понимая, что всё это время не дышал. Осторожно отодвигает руку, напоминая себе: Он не твой. Он спас твою шкуру только потому, что не хотел брать ответственность за твою смерть. Не хотел съедать себя чувством вины. Ты просто неудачно попался ему на глаза. Боже, хватит. Хватит! Хватит! Хватит! — Ноа? Он вздрагивает всем телом, услышав знакомый, хрипловатый ото сна голос. Чёрт. Всё-таки разбудил. Но он же почти не шевелился... И только почувствовав солоноватый привкус на губах, он с ужасом осознаёт, что вновь непроизвольно всхлипнул. Дерьмо. Ноа отворачивается, поспешно поднимает руку и вытирает слезу так, чтобы со стороны этого не было заметно. Лишь бы Лестер ничего не спросил, не заподозрил... — Как себя чувствуешь? Надо позвать врача... — Нет! Ноа хотел бы знать, какой переломный момент в его жизни привёл к тому, что его язык стал работать быстрее головы, но сейчас он может лишь неловко застыть на месте, осознавая, что держит в захвате запястье Лестера, который едва успел приподняться с места. Кажется, травма отшибла ему последние мозги. — То есть... я нормально. Но... да. Наверное, нужен врач. На лице Лестера проскальзывает какое-то незнакомое выражение. То ли недоумение, то ли сомнение, или даже что-то, похожее на горечь. Ноа заранее готовится... к чему-то. Хотя единственное, чего он сейчас хотел бы — чтобы Лестер не видел его в таком состоянии. И так уже успел насмотреться. Наверняка в глубине души он его презирает, просто не показывает этого. Лестер напряжённо молчит несколько секунд, а потом вдруг обхватывает пальцы Ноа своими и медленно отодвигает от себя. Настроенный на худшее, Ноа дрожаще вдыхает, услышав тихое: — У тебя кровь. И стоит Лестеру отметить это, как ранки на ладони вновь начинают щипать. Некритично — просто лёгкий дискомфорт. — Это ерунда, — заверяет Ноа и даже не врёт. — Просто царапины. Лестер всё ещё держит его за руку. Неконтролируемые мурашки разбегаются по коже, Ноа заставляет руку не дрожать так сильно, но не выходит. Он зябко ведёт плечами, ему одновременно холодно, волнительно и страшно, и он не знает, означает ли нахмуренный взгляд Лестера что-то хорошее или что-то плохое. Большой палец мягко проводит по запястью, вровень по тому месту, где заполошно бьётся пульс. От этого незамысловатого прикосновения Ноа начинает дрожать ещё сильнее. — Ты такой холодный... — говорит вдруг Лестер, поднимая на него взгляд. — Подожди минутку? Ноа едва заметно кивает, чувствуя пробежавший мороз в том месте, где Лестер только что касался его. Тот отходит в угол кабинета, начинает один за одним выдвигать ящики, рыться в них, что-то ронять, а потом с довольным «О!» выуживает оттуда бинты, какие-то мази и спирт. Ноа заранее напрягается. — Ты не обязан возиться со мной. Лестер расставляет содержимое ящиков на прикроватной тумбе, одаривает его каким-то неясным взглядом и вновь отходит — в этот раз в противоположный конец кабинета. — Ага, я знаю. Он резче, чем положено распахивает дверцу шкафа, которая наверняка дышит на ладан, и тянется к верхней полке. Прям ему в руки падает толстый пушистый плед. Ноа не двигается, внимательно наблюдая за его движениями. Для него это слишком. Слишком много заботы, слишком много Лестера, а ему самому слишком тяжело принимать это без боя. И всё же он не сопротивляется, когда Лестер помогает ему привстать и накидывает плед на его плечи, когда садится рядом и берёт его руку в свою. Молча, напряжённо — будто не хочет начинать разговор или сдерживает слова, которые могут привести к непоправимым изменениям. Между бровями залегает морщинка, его лицо непривычно хмурое и равнодушное, и от вида такого отстранённого Лестера у Ноа сжимается сердце. Он отворачивается, упирает взгляд в пол, будто так проще игнорировать тепло чужих пальцев и бегущую по позвоночнику дрожь, которая не имеет ничего общего с температурой в комнате. Лестер медленно развязывает запачканный бинт, смачивает вату спиртом и принимается осторожно протирать ссадины на его ладони. Его движения неспешны, даже слишком аккуратны, и Ноа хочется попросить его перестать — не потому что больно, а потому что он не в силах вынести эту незаслуженную заботу, от которой внутри всё сжимается в тугой узел. Ноа не хочет ничего говорить, но если он пробудет в этом тревожном молчании ещё хотя бы минуту, то точно начнёт сходить с ума. — Долго я был в отключке? — Сутки, — отрывисто, сухо. Ноа прикрывает глаза. Медленно выдыхает, стараясь усмирить этот ураган внутри, но к горлу вновь поступает мерзкий ком. Было бы лучше, если бы Лестер оставил его, чем изводил этой холодной отчуждённостью. Влажная вата проходится по самой глубокой ране на линии сердца. Ноа морщится, но сидит смирно. Тишина парализует, давит на мозг, от неё хочется спрятаться, но Лестер кажется не планирует говорить в принципе. Несколько секунд Ноа собирается с мыслями, сосредоточившись на бережных касаниях, а после говорит то, что должен был сказать ещё тогда, находясь на смертном одре. — Спасибо. Лестер продолжает обрабатывать его ладонь, но Ноа чувствует, как тот на мгновенье замирает. По лицу проходит тень, но он упирает взгляд в предметы перед собой и берёт бинт. В медленных движениях угадывается, что он тщательно подбирает слова. — Не за что, Ноа. Он вновь обхватывает его запястье. Мягко, будто неосознанно поглаживает костяшки, принимаясь наматывать бинт, и у Ноа дрожащим шёпотом вырывается: — Ты не должен был так рисковать, — Лестер поднимает на него нечитаемый взгляд, но он заставляет себя не отворачиваться. — Я бы справился. — Ты умирал, — отрезает тот, коротко сжав его запястье, и вдруг нервно усмехается. — Нет... ты хотел умереть. Ноа не выносит той горечи, которой пронизан его голос, и всё же отводит взгляд. Хочется выдернуть руку, спрятаться и больше никогда не попадаться Лестеру на глаза, потому что отмыться от чувства вины кажется самой нереализуемой задачей. Как и объяснить то, что умирать он вовсе не хотел. Просто поставил в приоритет не свою жизнь. И всё же он продолжает стоять на своём: — Это был единственный вариант... — Да ну? — Лестер не даёт ему договорить. — Судя по тому, что все вернулись на базу живыми — не единственный. Или ты так не думаешь? — Лестер... — Знаешь, я не буду с тобой спорить, — резко, раздражённо, но в этих словах больше усталости, чем злости. — Просто... я ещё не встречал человека, который стремился бы умереть с таким отчаянным рвением. Будто тебе совсем не за что держаться. С языка почти слетает неоспоримая правда, но Ноа во время стискивает зубы, чтобы не ляпнуть лишнего. Тяжело смотреть на тот самый якорь, который давал стимул жить всё это время, и лгать ему, но Ноа скорее откусит себе язык, чем расскажет о всех накопившихся в груди переживаниях. Опустив взгляд, он старается говорить громче, увереннее, но голос вновь подводит: — Дело не в этом. Я просто... — пауза, медленный вдох, — просто был слишком слаб. И не хотел, чтобы ты видел меня таким. Поэтому и просил тебя уйти. Молчание. Лестер долго сканирует его взглядом, который Ноа не может разобрать. После возвращает внимание к бинтам, делает надрез и завязывает аккуратный бантик. Голос становится твёрже, решительнее. — Называй это как хочешь, но мне плевать, просил ты или нет. Я бы не оставил тебя в любом случае, — вдруг его слова звучат тише: — Никогда не оставлю. Удар. Глухой, болезненный, но настолько до дрожи необходимый, что Ноа едва может принять это. Дыхание вновь перехватывает. Внезапно всё, через что они прошли, превращается в фоновый шум — в осколки, уступающие место чему-то новому, волнующему. Тому, чего Ноа даже не осмеливался желать. Его рука всё ещё покоится в руке Лестера, и Ноа несмело отводит большой палец в сторону, поглаживая тыльную сторону его ладони. Медленно, едва касаясь, боясь, что он отвергнет этот жест. Но спустя короткий, напряжённый миг Лестер неспешно переплетает с ним пальцы, слабо сжав его руку в своей. Кисть дрожит, сердце трепещет в груди, а взгляд Лестера слишком открытый, и Ноа всё же спрашивает шёпотом: — Почему?.. Лестер долго вдыхает и отвечает на выдохе: — Потому что... я устал делать вид, что мне всё равно? Ноа смотрит на него так, словно увидел впервые. Все заготовленные фразы вылетают из головы, а грудь начинает греть какая-то невыносимая, крошечная надежда, которой страшно поверить. Лестер всё ещё держит его за руку — плотно, мягко, так, как Ноа боялся представлять. Мысли путаются, он хочет сказать так много всего, но выдыхает лишь тихое, честное: — Я тоже. Прямой взгляд оливковых глаз долго изучает его лицо, и в какой-то момент Ноа начинает бояться, что понял его неправильно. Но вдруг Лестер поднимается и, не разрывая сцепленных рук, присаживается на койку рядом с ним. Сквозь плотный слой пледа ощущается тепло его тела. Ноа сглатывает шумно, аккуратно сдвигаясь в сторону. Близость Лестера приятна, волнительна до мурашек, и ему хочется ещё, хочется теснее, даже несмотря на боль во всём теле. Сознание заполняют почти наивные мысли: может, теперь они смогут? Может хотя бы сейчас, без всей этой недосказанности, напускного холода, страха, станет хоть на толику проще? Но эти мысли разбиваются об уничтоженный мир за окном, — они слишком хрупки, слишком непосредственны для него. Последние ориентиры — он и эта едва ощутимая крупица надежды в груди. Лестер оказывается достаточно близко, чтобы Ноа ощутил его дыхание на виске. Подняв голову, он видит перед собой знакомое упрямое выражение лица и едва не подаётся вперёд. Он так долго и отчаянно хотел не бояться, стать ближе, что сейчас его присутствие кажется эфемерным, очередным сладким сновидением, после которых Ноа привык просыпаться с неспокойно вздымающейся грудью. Несмотря на щиплющую боль в ладони, он сжимает его руку крепче, бесконечно прокручивая в голове: «Не отстраняйся. Не уходи. Останься.» Вдруг тёплая ладонь Лестера ложится на его щёку, заставляя непроизвольно вздрогнуть. Грудь сдавливает знакомый волнующий трепет, Ноа мечется, не зная, куда деть взгляд, но в итоге смотрит прямо в наполненные решимостью глаза напротив. Наклонившись ближе, Лестер тихо просит: — Просто... не делай так больше. Пожалуйста. Ты — не пушечное мясо, не груз, — шумный выдох, напряжённый взгляд бегает по его лицу. — И без тебя мне не справиться. Ноа медленно моргает и в порыве хватается за его запястье — словно если не будет чувствовать тепло кожи под пальцами, то образ Лестера исчезнет, оставив его наедине с бьющимся в агонии сердцем. Он приоткрывает рот, пытается что-то сказать, но выходит лишь надломленное: — Лестер… Ноа бездумно ластится к ладони, чувствуя, как большой палец осторожно стирает солёную дорожку, оставленную слезой. Лестер наклоняется к нему, его дыхание становится медленнее, глубже. — Я думал, что потеряю тебя, — шепчет почти неслышно. Мир сужается до этих встревоженных глаз, до бережных касаний, и Ноа невольно опускает взгляд на его губы, давая понять: можно ещё ближе. И Лестер понимает. Осторожно, почти невесомо накрывает его губы своими, и от этого мягкого, почти невинного прикосновения по позвоночнику ползут мурашки. Лестер не торопится, пряча в капкан горячих ладоней его лицо, ненавязчиво льнёт ближе не в безудержном порыве, а словно пытается доказать, что он на самом деле рядом. Что он не оставит его. И Ноа мало. Он хочет теснее, хочет обвить шею руками, примкнуть всем телом, кожа к коже, но боится сделать лишнее движение из-за травмы. Поэтому он лишь аккуратно сдвигается чуть вбок, приоткрыв губы, целуя глубже, почти отчаянно. Поцелуй длится всего несколько секунд, но кажется, что в этом хрупком промежутке умещается целая жизнь. Ноа чувствует, что вновь дрожит — от страха сделать что-то не так, что всё это не по-настоящему. А потом Лестер осторожно, словно боится сломать, обнимает его за спину одной рукой, мягко поддерживая. Проходится пальцами вдоль позвоночника успокаивающими движениями, отрывается на миг, целуя в уголок губ, родинку, и снова в губы. Под рёбрами зудит от этого тепла, которое Ноа узнал бы даже во тьме. Он заставляет себя оторваться от тёплых губ, слабо обнимает за шею, утыкаясь лбом в его плечо. Тепло и спокойно. Объятия Лестера ощущаются, как самое безопасное место на земле. — Отдыхай, — шепчет он, приглаживая растрепавшиеся волосы, — тебе нужно восстанавливаться. Я никуда не уйду. — Ты ведь не можешь сидеть со мной все эти дни, — бубнит Ноа в его шею. — Как это? — Со смешком. — Я, вообще-то, выполняю приказ. Присматриваю за больным. Приподняв голову, Ноа оглядывает его со скепсисом. — А. Значит, служебный долг? — Именно, — улыбается Лестер, убирая с его лба выбившуюся прядь. — Раз больной жив и не ворчит слишком громко, значит, я отлично справляюсь. Ноа фыркает и сдержанно улыбается в ответ. Опускает взгляд и, почувствовав пробежавшую по шее прохладу, вновь прячется в его объятиях. Тёплые, чуть влажные губы касаются виска. Сердце наконец успокаивается. Ноа прикрывает глаза и слышит, как Лестер тихо повторяет: — Не уйду. И в этой спокойной тишине он понимает, что у него есть не только «завтра», но и причина в нём остаться.