Космос между нами

      Солнечный свет, сменившийся мягким сиянием настольной лампы, освещал теперь не читальный зал, а кабинет в доме. Воздух здесь был напоен иным запахом — не пыльным ароматом старых книг, а смесью запаха чернил и едва уловимого, но стойкого аромата яблочного пирога, который Незнайка пытался испечь днем и который, вопреки ожиданиям, не подгорел. Знайка, устроившись за своим широким столом, заваленным чертежами будущей ракеты, погрузился в расчеты траектории полета к Луне. Мир сузился до парабол, векторов и уравнений. Очки, сползшие на кончик носа, были свидетелями этих многочасовых расчетов.       Тишину прервал легкий стук чашки о блюдце. Знайка вздрогнул, словно его кольнули иголочкой. Он поднял голову и замер. На краю стола, аккурат рядом с чертежом, стояла чашка с вкусно пахнущим чаем. А рядом с ней сидел Незнайка, подперев голову рукой, и смотрел на него с теплым взглядом.       — Знаечка, — произнес он не шепотом, но голос был тихим и каким-то… бархатным. — Ты не устал? Ты уже третий час над этими крючочками сидишь.       Знайка инстинктивно поправил очки. Он, только что занятый сложными расчетами, попытался переключиться.       — Траектория полета требует предельной точности. Один неверный «крючочек», и мы можем промахнуться мимо Луны на несколько тысяч километров. Это не игра.       — Я знаю, — Незнайка улыбнулся, и его улыбка, озаренная мягким светом лампы, казалась еще теплее. Он придвинулся ближе, и его колено под столом случайно коснулось колена Знайки. Ученый отдернул ногу, как ошпаренный. Незнайка, казалось, не заметил. — Просто подумал… там, в космосе, все будет по-другому. Совсем по-другому.       — Разумеется! — оживился Знайка. Это его стихия — объяснять. — Отсутствие гравитации кардинально меняет все физические процессы. Прием пищи, водный баланс и даже простое перемещение по кораблю потребуют выработки новых навыков.       — А как насчет всего остального? — перебил Незнайка, и его взгляд стал чуть лукавым. Он облокотился на стол, подперев щеку кулаком, и его лицо оказалось в сантиметрах от лица Знайки. — Вот, например… возможен ли секс в невесомости?       Знайка сидел, абсолютно неподвижный, уставившись на Незнайку через запотевшие вдруг стекла очков. Его мозг немного дал сбой. Молодой ученый, способный просчитывать орбиты планет, завис на единственном, абсолютно ненаучном, абсурдном и ошеломительном вопросе.       — Ч-что? — хрипло выдавил он. Рука сама потянулась к очкам, чтобы снять и протереть их, дать себе время на подумать. Но пальцы снова повисли в воздухе.       — Ну, как? — настаивал Незнайка, его глаза блестели от любопытства и веселья. — Ведь там же нет гравитации. Это же наверняка целая наука! Ты же все знаешь, Знаечка. Объясни.       Знакомая волна жара хлынула от шеи Знайки к самым корням волос. Лицо вспыхнуло румянцем. Он почувствовал, как горят уши. Логика пыталась найти связь между астрофизикой и… коитусом.              — Н-незнайка! — начал он, и голос его звучал хрипло. — Это… это абсолютно недопустимая тема для обсуждения именно! Во-первых, она не имеет никакого практического отношения к целям полета! Во-вторых, это…       Но мыслительный процесс уже невозможно было остановить — не мог просто отмахнуться от вопроса. Начался анализ.

«Если исходить из законов Ньютона… — быстро промелькнула мысль. — Третий закон. Действие равно противодействию. Любое усилие… вызовет равное по силе и противоположное по направлению движение тел. То есть любая… активность… будет приводить к отталкиванию партнеров друг от друга. Неэффективно.»

      Знайка моментально представил эту абсурдную картину: он и Незнайка, оттолкнувшись друг от друга, летящие к разным стенам. Лицо его пылало.       — … необходима фиксация, — вдруг вслух пробормотал он, не осознавая того. — Система ремней… или использование поручней… Нужна новая схема для…       — Что? — переспросил Незнайка, наклонившись еще ближе. Его дыхание снова коснулось уха Знайки, вызвав новый приступ мурашек. — Какая схема, Знаечка?       — Никакая! — взорвался Знайка, отодвигаясь вместе с креслом и чуть не опрокинув чашку с чаем. — Я сказал, это неприлично и ненаучно! Точка! Наш полет преследует сугубо исследовательские цели!       — Но теоретически? — не унимался Незнайка, и его улыбка стала еще шире. Он, казалось, получал огромное удовольствие от смущения Знайки. — Ты же всегда говоришь, что наука должна изучать все явления. Это же тоже явление. Физическое. Биомеханическое, наверное.

«Биомеханика… — внутренний голос продолжал. — Да, действительно. Нагрузка на опорно-двигательный аппарат будет распределяться иначе. Отсутствие нагрузки на позвоночник… но возрастает нагрузка на мышцы, необходимые для стабилизации положения тела в пространстве. Энергозатраты повысятся. Необходимо учитывать этот фактор в расчете калорийности бортового пайка… О, боже, надо остановится!»

      Знайка с ужасом осознавал, куда завел его внутренний диалог. Он представил, как вносит в отчет графу «Дополнительные энергозатраты экипажа на трудозатратную деятельность». На конференции пошли бы дополнительные вопросы!       — Незнайка, хватит! — проговорил он, стараясь придать голосу твердость, но вышло лишь сорвать голос на тон выше. — Хватит меня смущать! Займись чем-нибудь!       Незнайка посмотрел на него с преувеличенной обидой, но в глазах явно плясали чертики.              — Ладно, ладно, не кипятись, гений. Я же просто спросил. Из научного интереса, — он встал, потянулся с той самой невероятной притягательностью в движениях, которая всегда завораживала Знайку, и направился к двери. На пороге он обернулся. — Но если что… ты же теорию продумаешь, да? — и, бросив последний взгляд, скрылся в коридоре.       Знайка остался сидеть в звенящей тишине кабинета. Перед ним лежали чертежи, символы, формулы — весь его упорядоченный мир. Но теперь поверх них ложилась тень нового, хаотичного, неисследованного континента. Его щеки все еще горели. Он снял очки и принялся яростно тереть их платком, пытаясь стереть и мутные пятна, и навязчивые образы.       — Вот по-любому специально это сказал! — провозгласил он пустой комнате. Он надел очки на нос и уставился в уравнения. Но вместо траектории к Луне он думал лишь движение двух тел в замкнутом пространстве. Он резко встал и подошел к книжному шкафу. — Балбес… Необходимо срочно погрузиться в изучение… квантовой хромодинамики! — решил он вслух. — Или, на худой конец, перечитать труды по термодинамике необратимых процессов. Да. Нечто сложное. Очень сложное. Чтобы вытеснить эту… этот бред.       Но даже взяв в руки тяжелый том, он понимал, что вопрос, заданный с такой простодушной наглостью, уже поселился в его сознании. И он, Знайка, ученый, не знал на него ответа. И это незнание тревожило его куда больше, чем любая нерешенная математическая задача.       Уже через полчаса, на том самом листе, где он полчаса назад яростно поклялся себе, что просто «прорисовывает концепцию системы фиксации грузов в невесомости», вывел несколько странных, явно не связанных с ящиками научных приборов, эскизов.       Это были эластичные ремни.

«Если исходить из принципа действия и противодействия… — внутренний монолог продолжался, сухой и методичный. — Эластичный материал… да. Он должен гасить импульс, предотвращая резкое отдаление. Закон Гука. Сила упругости, возникающая при деформации тела, пропорциональна его удлинению и направлена в сторону, противоположную смещению частиц…»

      Он взял карандаш. Рука, казалось, действовала сама по себе. На чистом поле чертежа ракеты выросла небольшая, но детализированная схема. Два условных человечка, соединенные системой перекрещенных эластичных лент. Знайка нахмурился, в его глазах загорелся знакомый огонек исследователя, столкнувшегося с инженерной проблемой.

«Крепление… должно быть надежным, но не сковывающим движение. Возможно, карабины? Нет, металлические элементы опасны в условиях невесомости — могут повредить обшивку. Липучки? Ненадежно. Оптимальный вариант — магнитные защелки…»

      Он углубился в расчеты. Какая степень эластичности нужна? Слишком жесткие ремни будут создавать дискомфорт. Слишком мягкие не выполнят свою основную функцию стабилизации. Необходимо найти золотую середину. Он принялся выводить формулы, вычисляя оптимальный коэффициент. Щеки его снова запылали, но пальцы, перепачканные графитом, продолжали выводить цифры с маниакальной точностью.

«Точки крепления на скафандрах… или на специальных жилетах? Скафандры громоздки. Жилеты предпочтительнее. Легкие, из прочного, дышащего материала. Система ремней должна распределять нагрузку равномерно, чтобы избежать точечного давления, которое может привести к нарушению кровообращения. Нужно проконсультироваться с Пилюлькиным по вопросу физиологического воздействия длительной нагрузки в невесомости…»

      Он был полностью поглощен. Мир снова сузился до задачи, но на сей раз это была задача с двойным дном, от которой по спине бегали противоречивые мурашки от стыда и от азарта первооткрывателя. Он не заметил, как в дверь снова заглянул Незнайка, на этот раз с тарелкой того самого яблочного пирога.       — Знаечка, я принес… — начал Незнайка, но замолк, увидев сосредоточенное лицо ученого и новый, незнакомый чертеж. Он на цыпочках подошел к столу и заглянул через плечо. Его глаза округлились. — Ой! А это что? Новые ремни безопасности? Похожи на…       Знайка вздрогнул и инстинктивно прикрыл чертеж рукой, но было поздно. Его лицо залила новая волна краски, на сей раз багровой.              — Это… это предварительные наброски! — выпалил он. — Система фиксации! Для… для проведения экспериментов в условиях невесомости!       Незнайка склонил голову набок, изучая схему с наивным любопытством.       — А почему они такие перекрещенные? И почему двое человечков так… близко?       — Это схематичное изображение! — взорвался Знайка, с силой хватая ластик и яростно стирая красноречивый рисунок. — Ты ничего не понимаешь в инженерном деле! Это сложные расчеты!       — Ну ясно, — Незнайка подавил улыбку. Взгляд упал на исписанные формулами поля. Он, конечно, не понимал ни единого символа, но общий смысл уловил с поразительной точностью. — Значит, теорию ты уже придумал?       Знайка тяжело дышал. Он чувствовал себя как на допросе. Его добросовестность вступила в конфликт с паническим желанием прекратить этот разговор.       — Требуется проработка! — отрезал он, отшвыривая ластик. — И она не является приоритетной! Я просто… набросал идею. Гипотетически!       — Ги-по-те-ти-чес-ки, — прошептал Незнайка. Он посмотрел на растерянного, раскрасневшегося Знайку, на исписанный формулами лист, и его лицо озарилось такой шалопайски теплой нежностью, что Знайке стало душно. — Знаечка, ты и правда гений. Даже про такое можешь придумать целую науку, — он поставил тарелку с пирогом на свободный угол стола, аккуратно, чтобы не задеть чертежи. — Покушай, — и, повернувшись, вышел.       Знайка всё сидел. На столе лежал нетронутый пирог. Его пальцы нервно барабанили по столу. Внутренний голос подвел итог: «Требуется проверка. Но для постановки эксперимента необходимы соответствующие условия. А именно: состояние невесомости. И… второй участник».       От этой мысли Знайка вскочил с такого стремительно, что кресло откатилось назад и ударилось о шкаф. Он схватил том по квантовой хромодинамике и уставился в него с таким отчаянным напряжением, будто силой воли пытался сжечь книгу своим взглядом.

***

      Мысль о консультации с Пилюлькиным созревала в голове Знайки. Сначала он пытался заглушить ее. На третий день, когда он поймал себя на том, что рассчитывает сопротивление двух тел, движущихся в связке, Знайка сдался. Научная добросовестность победила. Он должен был получить экспертное мнение. Разумеется, сформулировав вопрос в максимально общих академичных выражениях.       Кабинет доктора располагался в уютном, пропахшем травами Медуницы и йодом домике. Воздух здесь был густым и значимым, как отвар из целебных корешков, а тишину нарушало лишь размеренное тиканье больших настенных часов, отсчитывающих время до приема микстур. Знайка, войдя, почувствовал, как его охватывает странное благоговение, смешанное с острой тревогой.       Пилюлькин в белом халате сидел за своим массивным письменным столом и что-то изучал. Он поднял глаза, и его взгляд сразу же стал изучать Знайку с интересом.       — А, Знайка! — произнес он с легкой ноткой удивления. — Давненько ты у меня не появлялся. Никаких жалоб? Головных болей? Нарушений сна? А то я тебя знаю.       — Никаких! — бодро, почти слишком бодро ответил Знайка, нервно поправляя очки. — Я абсолютно здоров. Я… я к тебе по сугубо научному вопросу. Как к специалисту в области физиологии.       — Ну-ну, садись, — Пилюлькин жестом указал на стул для пациентов напротив стола. — Научные вопросы — это всегда интересно. Что у тебя там?       Знайка уселся, выпрямив спину, как школьник на экзамене. Он положил на колени портфель и извлек оттуда аккуратно сложенный лист с формулами.       — Видишь ли, в рамках подготовки к космическому полету я изучаю влияние невесомости на организм. И… и у меня возник вопрос, касающийся… гм… длительной статической нагрузки в условиях отсутствия гравитации.       Взгляд Пилюлькина стал еще более пристальным.       — Нагрузки? — переспросил он. — Но, милый мой, в невесомости как раз нагрузка на костно-мышечную систему минимальна. Это основная проблема — атрофия мышц. Мы с тобой это уже обсуждали. Нужны динамические упражнения, эспандеры…       — Да, да, конечно! — поспешно перебил Знайка, чувствуя, что пошел не по тому пути. — Я имею в виду… локальную нагрузку. Допустим, если… если тело фиксировано в определенном положении с помощью… системы ремней. И это положение необходимо сохранять в течение… некоторого времени.       Он замолчал, сглотнув. Тиканье часов стало оглушительным.       Пилюлькин откинулся на спинку стула, сложил руки на животе и уставился на Знайку с невозмутимым видом, но в уголках его глаз заплясали знакомые чертики, которые Знайка уже видел у Незнайки.              — Фиксация ремнями… — протянул доктор. — Положение необходимо сохранять… Так. Это для проведения каких-то экспериментов? Длительное наблюдение за показаниями приборов, прикрепленных к телу?       — Именно! — с облегчением выдохнул Знайка. — Совершенно верно! Например… наблюдение за кардиограммой в состоянии… повышенной активности.       — Повышенной активности… в фиксированном положении? — уточнил Пилюлькин с легкой усмешкой. — Любопытный эксперимент. И как долго, по-твоему, может длиться эта… «повышенная активность»?       Знайка почувствовал, как по его спине забегали мурашки. Он уставился в свои формулы, как будто ответ был скрыт в дифференциальных уравнениях.              — Ну, это… зависит от… интенсивности метаболических процессов. Я предполагаю… от нескольких минут до… получаса? Возможно, больше. Требуется расчет.       — Полчаса в невесомости, — Пилюлькин покачал головой. — Знаешь, это довольно экстремальные условия. Возрастает нагрузка на сердечно-сосудистую систему. Учащается пульс, повышается артериальное давление. Возможно мышечное напряжение в местах фиксации. Ремни… должны быть исключительно эластичными, чтобы не нарушать кровообращение. Иначе гарантированы синяки и онемение.       Знайка слушал, широко раскрыв глаза.              — Синяки… — пробормотал он.       — И это еще не все, — Пилюлькин с наслаждением продолжал, видя, как его юный коллега постепенно краснеет. — Состояние… гм… «повышенной активности» сопровождается выбросом разных гормонов. В условиях стресса и пространственной дезориентации, характерных для невесомости, это может привести к головокружению и тошноте… Скажи, а этот твой эксперимент… он предполагает работу с кем-то? С Незнайкой, например? Он у тебя такой… энергичный. Мог бы служить хорошим источником «повышенной активности».       Услышав имя, Знайка вздрогнул так сильно, что чуть не уронил портфель. Лицо залилось таким ярким румянцем, что Пилюлькин с интересом отметил про себя: «Явный признак сильного эмоционального волнения».       — Н-незнайка? — запинаясь, проговорил Знайка. — Почему сразу Незнайка? Это… это теоретический вопрос! Без привязки к конкретным личностям! Абстрактная модель!       — Ах, модель, — понимающе кивнул Пилюлькин. Его глаза сузились. — Ну, тогда, как автору модели, мне тебе посоветовать: не забудь про гидробаланс. При активности организм теряет много жидкости. Нужно иметь под рукой бутылку с водой. И… конфетку. Для восстановления уровня глюкозы.       Знайка больше не мог этого вынести.       — Спасибо, доктор! Учту все ваши рекомендации! Мне пора… расчеты ждут!       И он бросился к выходу, не помня себя от стыда. Пилюлькин проводил его спокойным взглядом, а потом медленно, с наслаждением, засмеялся.       — Молодо-зелено, — с легкой усмешкой пробурчал он себе под нос. — Теория, теорией… А в таких делах главное — практика.

***

      Ракета плавно летела по обратному курсу, оставляя за собой серебристо-пыльную Луну. В жилом модуле царила непривычная тишина, нарушаемая лишь ровным гудением систем жизнеобеспечения и мягким потрескиванием радиоприемника, ловящего далекие голоса с Земли. Знайка парил у главного иллюминатора, заложив руки за спину в своей классической позе задрота. Но его взгляд был устремлен не на звездные карты или приборы, а на постепенно уменьшающийся в просвете окошка лунный диск. Внутри него бушевала странная, непривычная буря чувств. Триумф от успешной миссии смешивался с щемящей ностальгией по уже пережитому, а поверх всего этого лежало тонкое, трепетное волнение, источник которого тихонько подплыл к нему сзади.       — Красиво, да? — прошептал Незнайка прямо у него за ухом.       Знайка вздрогнул, но на сей раз не отпрянул. Он только обернулся и встретился взглядом с Незнайкой, который ухватился за поручень рядом и смотрел на Луну с задумчивой, несвойственной ему серьезностью.       — Красиво, — согласился Знайка, и его голос прозвучал тише обычного. — С научной точки зрения, это уникальное зрелище. Видишь темные участки? Это моря, заполненные застывшей базальтовой лавой. А светлые — материковые области, сложенные анортозитами…       Он запнулся, поймав себя на привычке уходить в науку. Незнайка смотрел на него не с тем скучающим видом, с которым обычно слушал лекции, а с теплым, понимающим интересом.       — Расскажи, — просто сказал он.       И Знайка рассказал. Не сухие факты, а то, что он чувствовал, глядя на эти кратеры и моря. О грандиозности космоса, о хрупкости их корабля, о том, как странно видеть Землю такой маленькой и такой бесконечно дорогой. Незнайка слушал, не перебивая. Его глаза блестели в отраженном свете звезд.       — А помнишь, как ты боялся, что в невесомости мы будем при движениях отталкиваться друг от друга? — вдруг хихикнул он.       Знайка покраснел. Тот самый, тщательно скрываемый и проработанный до мелочей проект эластичных ремней всплыл в памяти с мучительной ясностью.       — Это был сугубо теоретический вопрос! — пробормотал он, отводя взгляд.       — Теоретический, — протянул Незнайка с легкой насмешкой, но тут же смягчился. Он отпустил поручень и легким толчком приблизился к Знайке, так что их плечи почти соприкоснулись. Знайка замер, чувствуя, как привычная невесомость вдруг наполнилась новым, электрическим напряжением. — А знаешь, что было самым страшным? — прошептал Незнайка. — Я не найду и не спасу тебя!       Знайка с удивлением посмотрел на него. Он видел в этих глазах не шутку, а настоящий, неподдельный страх.       — Но нашел и спас, — сказал он, по-прежнему пытаясь найти опору в логике. — Вероятность успеха составила 99,8%.       — А я боялся этих самых нулей целых и двух десятых! — признался Незнайка, и голос его дрогнул.       Он замолчал, и тишина стала густой. Знайка смотрел на него и вдруг осознал что-то очень простое и очень важное. Все его теории, все расчеты, все эластичные ремни и системы фиксации — все это было ничто по сравнению с этой простой, глупой, нелогичной боязнью потерять его.       Он медленно, почти нерешительно протянул руку. Его пальцы дрогнули, а затем нашли и сомкнулись вокруг руки Незнайки. В этот момент Знайке казалось, что он держит не просто руку, а единственную точку опоры во всей Вселенной.       — Я люблю тебя… — тихо сказал Знайка и запнулся. — Без тебя этот мир кажется совершенно пустым.       Незнайка широко улыбнулся, и его улыбка в свете Земли, висящей в черной бездне, показалась Знайке ярче всех звезд вместе взятых.       — Знаечка, я тоже тебя люблю, очень люблю. Всем сердцем и душой, — прошептал он, приближаясь еще чуть-чуть. — А ведь мы так и не проверили твою теорию с ремнями.       Знайка почувствовал, как жар разливается по лицу, но на сей раз он не отстранился. Он только сжал руку Незнайки чуть сильнее.       — Я, — сказал он с напускной суровостью, в которой тонула бездна смущения, — забыл их взять. Кто же знал, что ты проберешься втихушку на борт. А без тебя мне незачем их было брать с собой.       Незнайка рассмеялся, и его смех, звонкий и беззаботный, заполнил собой всю ракету.       — Но поцеловать-то мне тебя никто не мешает.              Эти слова повисли в воздухе. Знайка замер. Он видел свое отражение в этих широких, ясных зрачках — растерянное, беззащитное, но на удивление спокойное. Он не успел ничего ответить. Незнайка, словно боясь, что хрупкий миг испарится, медленно, почти с осторожностью, приблизил лицо. Движение было лишено привычной резвости — оно было плавным. Знайка почувствовал на своем лице теплое дыхание.              Первый поцелуй был несмелым, мимолетным прикосновением губ к губам, пробой. Он длился меньше секунды, но за эту секунду Знайка успел ощутить все: легкую шершавость губ, мягкость, а главное, потрясающую, оглушительную тишину, наступившую внутри него самого.              Они отстранились на сантиметр, все еще держась за руки, и замерли, глядя друг на друга. Знайка видел, как в глазах Незнайки плескалась целая буря эмоций: торжество, нежность, легкая паника и вопрос. Вопрос, на который он теперь знал ответ лучше, чем знал таблицу химических элементов.              И тогда Знайка сам сделал шаг навстречу, вернее, позволил невесомости мягко подтолкнуть его. Второй поцелуй был уже другим. Глубоким и неторопливым. Знайка отпустил руку Незнайки, но только для того, чтобы обнять его, притянуть ближе. Его пальцы впились в ткань рубашки на спине, ощущая под ней тепло живого, такого родного и непоседливого тела. Он закрыл глаза, и вселенная сжалась до этого тепла между ними и до стука сердца.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Незнайка прижался лбом к его плечу, беззвучно смеясь от счастья и легкой головокружительной невесомости происходящего.              — Вот видишь, — прошептал он, его голос был глухим и счастливым, — а я боялся, что мы будем отталкиваться.              Знайка лишь покачал головой и притянул его еще ближе, чувствуя, как трепетное волнение внутри него сменилось глубоким, незыблемым спокойствием. Он смотрел поверх головы Незнайки на уменьшающуюся Луну и понимал, что он готов лететь куда угодно — хоть на край Галактики. Лишь бы этот звонкий, беззаботный смех всегда звучал рядом, заполняя собой все пространство, делая даже металлическую ракету бесконечно уютным домом.