Держись крепче, будет трясти

      Гермиона не могла уснуть.       Знание о скором конце било в виски навязчивым пульсом. Как пленник, бьющийся о стену темницы, требуя выхода. Она пыталась загнать его в самые потаённые закоулки сознания. Запечатать, забыть. Но мысль, однажды поселившись в голове, не уходит. Она ждёт.       Лучше ли знать дату собственного заката? Или глотать каждый миг, как утопающий, не зная, когда накроет волна?       Гермиона теперь преподаватель прорицания. Её должность лишь убедила в одном: пророчества лживы.       Особенно такие — вестники смерти.       Слишком много переменных, слишком много нитей сплетается в узор судьбы. Взять хотя бы пророчество о Гарри Поттере и его победе. Оно не сбылось. Тёмный Лорд победил. Значит, нет в них уверенности. Нет гарантий. И ей, преподающий этот предмет, знать положено лучше других.       Она никогда не была суеверной. Даже живя в мире магии. Или дело в другом. Может, она просто всегда старалась думать оптимистично, видеть только хорошее. Окружать себя светлыми мыслями, как оберегом, чтобы не притягивать тень.       И эта крохотная привычка. Навык выискивать лучи света в самой кромешной тьме теперь возможно, именно она вытаскивала её из самых удушающих проблем.       Поцелуй гарпии — предвестник смерти. Странно, но это не задело её по-настоящему. Не заставило лежать ночами с открытыми глазами. Хотя она, конечно, перерыла все возможные фолианты, чтобы убедиться: суеверие, пустое, не несущее правды. А может, гарпия просто хотела выразить благодарность за освобождение? Вот в это Гермиона верила с лихвой.       Цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг. И потому не переживала.       Но бессонница всё равно мучила. Только причина была глубже, страшнее, древнее любой гарпии.       Ответственность.       На её плечи лёг груз спасения будущего. Она привыкла нести эту ношу. Но сейчас всё было иначе. Сейчас ставки достигли предела. И предел этот пахнет пеплом.       Но в одном Гермиона оставалась тверда, это знание не сломает её. Не превратит в жалкий, скрипящий механизм, захлёбывающийся слезами. Она сама ступила на эту тропу — тропу воина. И воин принимает все её дары. Даже те, от которых хочется выть в пустоту. Раздирая горло до хрипоты, до крови, до потери голоса.       Сон не приходил. Лишь пустота и назойливый гул в ушах.       Нужно зелье. Успокоительное.       Безмолвно, как тень, она скользнула в коридор и направилась в лазарет. Холодный флакон лёг в ладонь как маленькая анестезия для души.       Но, выйдя, ее потянуло ввысь. На Астрономическую башню. Туда, где ночной ветер был острее ножа и чище слез. Ей нужен был воздух. Нужна была высота.       Туда, где когда-то трое. С Гарри и Роном, ещё неискушенные, полные дерзкой надежды, вглядывались в звездную россыпь, еще не зная, что идут на войну.       Но, поднимаясь, Гермиона нащупала взглядом силуэт на ступенях. Малфой сидел, прислонившись к холодному камню, контур его плеч вырисовывался в лунной мгле. Между пальцев тлела сигарета как крохотная, тревожная звездочка в темноте.         Ему тоже не спится.       Он заметил ее. Не шевельнулся. Не проронил ни звука. Только пальцы чуть сжали бычок, мягко помяв бумагу. Единственный признак жизни, выдав расслабленность, граничащую с отрешенностью.       Она подсела ближе, чем когда-либо позволяла себе. Пространство между ними сгустилось, наэлектризовалось. Стало ли теплее? Или это лишь его дым, едкий и обволакивающий, смесь табака с чем-то холодно-мятным, словно алхимическая смесь, неожиданно согревал кожу.          Гермиона вытянула руку.       Хотелось отравить лёгкие. Впустить дым глубоко-глубоко, до самого дна, словно ища хоть какой-то наркотик, что обезвредит боль. Притупит, заморозит, сделает её чужой.       — Я спасла нас, Малфой, — она помахала пятернёй, требуя. Но без дерзости. Без вызова. Просто констатация факта. — Я заслужила сигарету.       Малфой усмехнулся. Коротко. Беззвучно. Перевёл взгляд с её растопыренных пальцев на лицо.       Да, она их спасла. И хоть её методы оставляли желать лучшего. Но они сработали. И это единственное, что имело значение.       — Что хочешь? — спросил он без привычной язвительности в голосе.       — Да. Хочу.       — Ладно.       Без лишнего протеста. Без вопросов. Словно сам понимал, что у неё внутри. Знал, что значит разделить это с дымом сигареты.       Молча, он протянул сигарету. Их пальцы встретились на мгновение, его кончики, прохладные от ночи, коснулись тепла ее ладони. Краткое, случайное касание, прожигающее незримую стену между ними. Он чиркнул палочкой. Огонек дрогнул, осветив ее лицо.       Гермиона приняла огонь, втянув первый дым. Никотин ударил в легкие, как гоночный болид в стену. Резко, грубо, выворачивая наизнанку. Горло сжал спазм, глаза застила слеза, от кашля.       — Акхх..хх...ты как это куришь?       — Неужели? Золотая девочка и курит. Уму непостижимо!       Как будто этот акт неповиновения ее же принципам был единственно верным шагом в их общей ночи бессонницы и тлеющих сигарет.                 — Это ужасно, — выдохнула Гермиона сквозь спазмы кашля, когда горло жгло огнем. Прежде чем она успела опомниться, пальцы Драко ловко выхватили сигарету из ее дрожащей руки.       — Тогда курить не для тебя, — его голос прозвучал резко, но без привычной насмешки.       И сигарета, описывая крошечную огненную дугу, исчезла за перилами башни в ночной бездне.       — Ну, ты же куришь, — хрипло возразила Гермиона, вдыхая чистый воздух.        Она ловила ртом прохладу, понимая: хорошо, что он выбросил. Ее легкие, не тронутые ядом, вдруг показались ей драгоценностью, которую она чуть не отдала за минутное забытье.       — У меня иммунитет, мне можно.       Гермиона поёжилась, растирая предплечья.       Стало зябко. Или это из-за того, что Малфой молчал и смотрел на неё Она вдруг потеряла ориентиры. Как быть, куда деть руки, что сказать. Впервые ей стало неловко, что она вот так ворвалась в его пространство без спроса, без стука, без разрешения.       Но, тут же одёрнула она себя, зная Малфоя, он бы уже давно окатил её кипятком претензий. За то, что посмела. За то, что дышит рядом. За то, что существует.       Но этот Малфой молчал.       Смотрел куда-то в сторону, на лунную дорожку у их ног, и молчал. И в этом молчании не было привычной ядовитости. Скорее — усталость. Или даже что-то похожее на согласие: ладно, Грейнджер, оставайся. Я не против.       А его последняя шутка — та, что повисла между ними несколько минут назад, — ясно дала понять: он не настроен кусаться. Сегодня точно.       И тогда она сама не поняла, как её потянуло к нему.       Гермиона легко, почти воздушно качнулась и толкнула его в плечо. Так, как сделала бы с Гарри или Роном, окажись они здесь. Как толкают друзей. Как толкают своих.       — Ты чего такой хмурый? — голос её дрогнул, но она спрятала это за шутливостью, прокрутив зрачками. — Смерть, кажется, предсказали мне, а не тебе. Или ты все же признал, что из нас бы вышла неплохая команда.       Парень опешил. Всего на секунду, на долю удара сердца, но она заметила: брови дрогнули, взгляд переключился с лунной тропы на неё. Так удивлённо и почти растерянно.       Почти по-человечески.       Когда она нарушила все возможные границы. Или стены между ними.       Она нервно заломила палец, пряча руку за бедром, будто это могло отменить только что случившееся. Повела себя глупо. С кем? С Малфоем?       Сейчас он взорвётся. Сейчас обожжёт взглядом, осадит ледяной усмешкой, поставит на место. Но Драко не взорвался.       Он поймал её настроение. Точно поймал. Это дурацкое, отчаянное, почти детское желание прикоснуться к кому-то живому после всего. Язык дружбы, на котором она говорила только с избранными, вдруг стал понятен и ему.       Драко качнулся в ответ. Толкнул её в плечо — точно так же, как она. Легко. Почти невесомо. И в этом жесте не было ни снисхождения, ни насмешки. Только принятие.       — Да, Грейнджер, — голос стал ниже, и в нём проскользнуло что-то, чего она никогда раньше не слышала. — Действительно, мы отличная команда.       Лунная дорожка лежала у их ног, и мир на минуту перестал требовать жертв.       Драко поймал в её глазах отблеск. Что-то глубокое, тёплое, фиалковое. Точь-в-точь те нежные цветы, что росли в маминых оранжерейных горшках. Он помнил их запах, помнил, как она срезала их тонкими ножницами, ставила в хрусталь на обеденном столе.       И тут же — резкий внутренний толчок. Жгучее отторжение.       Он сплюнул мысленно. Грубо, как сплёвывают горечь. Отвёл глаза. Рубанул секатором по живым плетям, которые уже начали, опутать его, связывать с Грейнджер.       Нахер. Её. Всё это.       Он не позволит этим лианам обвить его грудь, сдавить сердце, задушить. Ни за что.       Ни. За. Что.       Но тогда — почему? Почему он на миг провалился куда-то, разглядывая её фиалковые зрачки? Провалился и не хотел выныривать?       Он провёл пальцами по губам, разминая их. Жест, ставший привычным от постоянного дыма. Сухой, почти нервный. Пауза, чтобы она не заметила заминки.       — Как ты... — голос его сел, пришлось прокашляться. — Ты нашла последний компонент для асцендента?       — Нет. То есть почти, — ведьма мотнула головой, поправляя выбившуюся прядь. — Я на верном пути.       Пауза. Луна подсветила её профиль, сделав его слишком... заметным.       — А у тебя как?       — Так же. Я на верном пути.       — Понятно, то есть никак.       — Ага.       Гермиона сжала губы, подавив смешок, и собралась подняться, уже мысленно роняя привычное "доброй ночи". Но взгляд ее, скользнув по его воротнику, задержался ниже. На его шее. Даже в холодном, сыром свете луны, его бледная, как пергамент, кожа была испещрена странными отметинами.       Ярко-алые полосы контрастировали с мертвенной белизной, будто кровавые руны на стене заброшенного замка.       Не думая. Но движимая порывом, который нельзя было объяснить ни логикой, ни здравым смыслом. Словно нарушая карантин.       Её пальцы, вопреки всем правилам, всем зонам отчуждения, всем невидимым стенам, которые они возвели между собой, коснулись его шеи. Она оттянула воротник с дерзкой нежностью хирурга, вскрывающего нарыв. Быстро, точно, не давая пациенту опомниться.       — Какого... — выдохнула она, и голос сел. — Что это? Малфой. Твоя спина...       Она присмотрелась. Алые полосы. Но не от когтей гарпии — эти были... другими. Более ровными. Словно кто-то...       Он вздрогнул. Будто его хлестнули током высокого напряжения. Прямой разряд, от которого сводит мышцы и темнеет в глазах.       — Не трогай меня! — ругательства сорвались с губ. — Отвали от меня! Грейнджер!       Он швырком отбросил её руки, будто сбрасывал с себя насекомое.       — Да что с тобой?! — она свела брови в жёсткую складку негодования. Тон был прежним — тем самым, каким она отчитывала провинившегося Рона, когда тот забывал про дежурство или совал нос куда не следовало. — Боже! Что с тобой? Почему не обработал раны? Это когда ты падал? Почему не залечил их и ходишь так?       Он дёрнулся, будто каждое её слово было ударом.       — Они не оттуда, Грейнджер... — голос низкий, хриплый, срывающийся на рык. — Все. Отвали. От меня.       — Тогда откуда они?       Она не отступала. Смотрела в упор, требуя ответа, требуя правды, требуя того, на что не имела права.       Драко стряхнул её с себя. Брань лилась потоком. Слова, которыми он ошпаривал её годами, снова хлестнули по лицу.       — Ты всегда такая прилипала?! Полапать меня захотела? Придержи руки. Если захотела залезть мне под рубашку так и скажи, я разденусь. Сам. И без твоих грязных...       Он не договорил. Осёкся и замолк.       Малфой, который всегда возводил вокруг себя неприступные каменные стены, особенно когда Грейнджер позволяла себе лишнее. Или, быть может, дело было не в стенах. А в ней самой. В том, как она одним неосторожным словом, одним взглядом задевала невидимые, тонко настроенные датчики его души.       Задевала и взрывала всё к чёрту.       — Я просто... — голос её надломился. Хрустнул, как тонкий лёд под ногой. — Я просто хотела помочь. Просто спросила, а не прилипала...       Она замолчала.       Впервые Драко сумел выбить из неё всю уверенность. Всю эту гриффиндорскую броню, всю непробиваемую правоту. Оставил лишь растерянность.       — Я хотела предложить помощь, Малфой. Не хочешь — как хочешь.       Каждое последующее слово гасло на её губах, терялось в холодном воздухе, превращалось в пар и исчезало навсегда.       Она смотрела на него и уже не узнавала. А он смотрел на неё и ненавидел себя за то, что сорвался.       Малфой резким движением перекинул окурок через плечо. Гнев внутри него притухал, уступая место чему-то другому.        Твою мать. Спасительница. Ну конечно, Грейнджер не умеет иначе. Должна спасать. И что-то щелкнуло в сложной схеме его ярости, произошел скачок напряжения.       На секунду в тишине повисло только её сбитое дыхание. И это «я просто хотела помочь». Драко отвёл взгляд. Пальцы сами нащупали новую сигарету. Но он не закурил, а просто мял в пальцах, пока фильтр не затрещал.        — Хочешь знать, что это? — он усмехнулся, но криво, больше себе, чем ей. — Это не от гарпии. Это от Селесты. Она любит... оставлять следы. Теперь довольна?       — Подожди... что? Она... она...       На её языке крутилась лишь одна догадка. И удивило её даже не то, что воображение мигом нарисовало картину. Такую яркую и непрошеную, а то, с какой немигающей яростью она подумала про Лестрендж.       Гермиона тут же старательно отвела взгляд, уводя глаза в пустоту, в никуда, лишь бы не смотреть туда, где на его шее темнели... засосы?       Теперь это было совсем не её дело. Вообще.       — Нет, она меня не избивала, — он хмыкнул, явно забавляясь тем, какой вариант только что пронёсся в её голове.       Будто подкидывал дров в топку её ревности. Если, конечно, ревность вообще была.       — Нет, мне не нужна мазь от последствий бурного секса.       — Скорее травмоопасного, — предположила она себе под нос. Но он услышал.       Гермиона представила, что это — от Селесты. И внутри что-то царапнуло.       Селеста была слишком бурной в постели. Хотя... какое ей дело? Она же не будет думать об интимной жизни Селесты и Драко. Совсем. Ни секунды.       — Неудивительно, что Реддл и Селеста не сошлись характерами и расстались, — выпалил он, пытаясь звучать рассудительно, но вышло слишком быстро. — Она любит в постели слишком жестко.       Гермиона поправила юбку, одёрнула, стараясь вернуть себе серьёзный вид.       — То есть? — переспросила она, выныривая из своих раздумий.       — Есть у меня такое предположение. Если Селеста и Том встречались, и у них ничего не вышло. То я не удивлён.       — Почему ты так решил?       — Секс с Селестой, Грейнджер, — он сделал паузу, смакуя её напряжённое внимание, — сравним с лесным пожаром. С каждым разом становится жарче. Селеста умеет вскружить голову, — продолжил он, и взгляд его потемнел. — До потери пульса. Буквально.       Гермиона не моргала, только слушала.       — Селеста скорее доминант, — он выделил это слово, будто пробуя его на вкус. — Как и Реддл, я полагаю. И эти двое не сошлись, потому что не могли понять, кто из них кого будет ломать и контролировать. Или точнее...       — Так ладно... Я поняла. Поняла.       Слова легким румянцем окрасили её щеки. Сначала чуть заметно, лишь розовым отсветом на скулах. Потом всё гуще, ярче.       Она не понимала, хочет ли слышать продолжение. Но оторваться уже не могла, впившись взглядом в его губы. В его усмешку, в этот опасный блеск глаз.       Малфой уловил её смущение.       Смущённая Грейнджер.       Редчайшее зрелище. Коллекционный экземпляр. Он смотрел на неё и будто подливал масла в огонь, желая разжечь этот румянец до пожара.       — Я предпочитаю традиционный секс, — его голос внезапно стал ниже, почти интимным, — без моих или её унижений в постели.       Ему и самому стало странно смешно вспоминать, как градус грубости, приносивший удовольствие Селесте, неумолимо повышался. Пока Малфой не утратил всякое желание повышать этот градус.       — Твоих? Селеста? — Гермиона не сразу осознала смысл его откровения. Мозг будто застыл, пытаясь обработать эту информацию, соединить несовместимое. — Такие значит откровения пошли?       Да, Гермиона была наслышана о таких вещах. О девушках, которые находили особое, тёмное удовольствие в грубости, в отказе от контроля. При взгляде на Лестрейндж всегда угадывалось нечто подобное. Под маской изысканности скрывалась натура, явно жаждавшая чего-то грязного и грубого. Но мысль о том, что Малфой мог оказаться в её кругу... в роли подчинённого... Эта картина не укладывалась в голове, вызывая лёгкий шок.                 — Да, да. Она больше предпочитает связывать. И подчинять. Не по мне такое.       И тут Гермиона будто прозрела. Она прижала тыльную сторону ладони ко рту, но смешок все равно вырвался. Легкий, серебристый. Голова Драко резко развернулась, как у хищника, уловившего насмешку. Она что, смеялась над ним?       — Не нужно было мне это говорить... — начала она, отмахиваясь, но Малфой лишь язвительно сжал челюсти, словно пережевывая ее слова. Но давая ей договорить до конца.       — Ну, давай, договаривай, раз начала. Я же вижу, что хочешь.       — Как мне теперь спать? — её улыбка расползалась все шире, пока она с упоением представляла немыслимое.       И от этого момент старательно обретал интимность, будто они и вправду не враги, а старые приятели, делящиеся пошловатыми фантазиями.       — Ты под каблуком? Представить страшно это зрелище.       Она закусила губу, пытаясь сдержать добрые, почти беззлобные смешки при мысли, как он мог бы ползать на коленях ради чьего-то каприза. Эта картина резала сознание, как белая молния на черном небе.       Такого не может быть. Но, кажется, Драко уловил этот миг хрупкого безумия.       — Да, давай, позволяю. Представляй. Так что лови момент, пока можешь.       Она закусила губу, но глаза уже смеялись — предательски, открыто, не скрываясь.       — А какое было стоп-слово?       Гермиона еле сдерживалась. Она прижала пальцы ко рту, сжала их, будто это могло помочь, но плечи уже тряслись.       Драко плеснул в неё взглядом. Взрывоопасным. Тяжёлым. Таким, от которого впору пригнуться.       — Если не прекратишь, оно понадобится тебе, Грейнджер.       Она замерла на секунду. Потом театрально сжала рот, изобразив, будто запирает губы на висячий замок. Провела пальцем, щёлкнула, и швырнула воображаемый ключ куда-то в темноту, за горизонт, в бездну.       — Ладно. Ладно, — выдохнула она, останавливая смех. — Молчу. И уже ухожу.       Малфой лишь отмахнулся как от надоедливой мухи, что жужжит над ухом в летний полдень.       — Да-да. Проваливай.       Гермиона уходила и всё никак не могла согнать с лица улыбку.       Мысли о разговоре, о его лице, о том, как он злился — понарошку, не взаправду, грели изнутри. И кажется, она даже согрелась. По-настоящему. Впервые за этот холодный, бесконечный вечер.       Перебранка. Шутки. Почти дружба. Она толкнула дверь, выходя в коридор, и позволила себе выдохнуть.       Малфой её рассмешил.       Кто бы мог подумать.