Буря над черничной поляной

Лето в поселении было знойным и густым, пахло хвоей, нагретой землей и зреющими ягодами. Воздух трепетал от предвкушения. Сегодня был особенный день — день Совершеннолетия омег. Девятнадцатая луна, дающая право выбрать того, кто проведет с ними первую течку и, возможно, станет мужем. Тэхен стоял в тени высокого кедра, наблюдая за суетой на центральной поляне. Его массивные скрещенные руки были испещрены шрамами, а новый, свежий рубец пересекал левую бровь и щеку, оставляя бледную полосу на загорелой коже. Еще пахло дымом от последней охоты, вонью гоблинов, которую не мог перебить даже дождь, всегда витавший вокруг него — холодный, чистый запах грозового неба и омытой листвы. Он был альфой, чье имя произносили с уважением и страхом. Лучший охотник. Неукротимый волк. Омеги опускали глаза, пробегая мимо, а альфы помоложе предпочитали не встречаться с ним взглядом. Его это устраивало. Одиночество было его привычной шкурой. На поляне один за другим молодые омеги, краснея и запинаясь, подходили к своим избранникам с маленькими, дрожащими в пальцах букетами. Слышался сдержанный смех, одобрительный гул старейшин. Глупый ритуал. Тэхен брезгливо сморщился. Он никогда не участвовал в этой игре. Ни одна омега не была настолько безумна, чтобы выбрать его. До сегодняшнего дня. Шум на поляне внезапно стих. Толпа расступилась, и сквозь образовавшийся проход медленно, но уверенно шел Чонгук. Его знали все. Младший в семье хранительниц рун, омега с глазами молодого оленя и репутацией тихони. Он никогда не шумел, не привлекал внимания, но сейчас на нем были сосредоточены все взгляды. В его руках, не дрожавших ни на йоту, был небольшой, но яркий букет из полевых цветов: синие васильки, белые ромашки и веточка цветущего чабреца. И он шел прямо к Тэхену. Тэхен ощутил, как мышцы на спине напряглись инстинктивно. Он выпрямился во весь свой внушительный рост, намеренно делая свой запах гущее— запах надвигающейся бури, мокрого камня и власти. Предупреждение. Остановись. Одумайся. Но Чонгук не остановился. Он подошел так близко, что Тэхен смог различить его собственный запах. Это был не просто запах, это было пьянящее марево — спелая, почти ферментированная черника и что-то сладкое, медовое. Запах омеги, который будил в альфе нечто глубинное, дикое и давно забытое. Тишина на поляне была оглушительной. Тэхен видел, как побледнела мать Чонгука, а его старшие братья-альфы смотрели с нескрываемым ужасом. Чонгук поднял на Тэхена свой взгляд. Большие, темные глаза, в которых не было ни капли страха. Была решимость. — Тэхен, — голос Чонгука был тихим, но четким, он резал тишину, как лезвие. — Я выбираю тебя. Он протянул букет. Простой жест, который в контексте их традиции был вызовом. Приговором. Тэхен не двигался. Он изучал лицо омеги. Идеальная кожа без единого изъяна, в отличие от его собственной. Полные, мягкие губы. Юность, которая, казалось, должна была разбиться о его суровость. Но не разбивалась. — Ты знаешь, кто я? — прорычал Тэхен, опускаясь на уровень глаз Чонгука. Его голос был низким и опасным. — Ты видишь этот шрам? Я не нянька для испуганных щенков. Я ломаю кости тем, кто слабее. Твоя первая течка со мной может стать для тебя последней. Он надеялся увидеть испуг. Отступление. Но Чонгук лишь медленно кивнул. — Я знаю, кто ты. Лучший охотник. Сильнейший. Я не хочу слабого альфу, — он сказал это так просто, как если бы объявлял о выборе блюда на ужин. — Я не боюсь твоих шрамов и я не боюсь тебя. Его слова повисли в воздухе, смешавшись с дерзким ароматом черники, который теперь настойчиво атаковал холодный запах дождя Тэхена, пытаясь проникнуть сквозь него, найти щель в броне. Тэхен почувствовал странное движение внутри. Не злость. Не раздражение. Что-то вроде интереса. Этот щенок был либо полным дураком, либо обладал сердцем воина. И то, и другое делало его опасным. И невероятно притягательным. Медленно, почти нехотя, Тэхен поднял руку. Его пальцы, грубые и покрытые старыми шрамами, коснулись гладких пальцев Чонгука, принимая букет. Прикосновение было как удар током. — Хорошо, — тихо сказал Тэхен, и это одно слово прозвучало громче любого рыка. — Твой выбор сделан, омега. Не сожалей о нем. Он повернулся и пошел прочь от поляны, к своему дому на отшибе, не оглядываясь. Но он знал, чувствовал спиной, что Чонгук стоит и смотрит ему вслед. И он знал, что у него в руке зажат этот дурацкий, пахнущий летом и бесстрашием букет. Тэхен шел, не оборачиваясь. Его спина была напряжена под тяжестью десятков взглядов, но он не давал себе оглянуться. В левой руке, сжатый так, что стебли чуть хрустели, был тот самый букет. Яркое пятно синих васильков и белых ромашек на фоне его темной, в потертостях одежды. Глупо. Нелепо. Он дошел до своего жилища на самом краю поселения, где лес уже подступал вплотную, дыша прохладной тенью. Дверь скрипнула, впуская его в обитель: голые бревенчатые стены, очаг с золой, шкуры на полу и простой деревянный стол. Здесь пахло дымом, кожей и им — запахом одинокого волка и дождя. Тэхен швырнул букет на стол. Цветы легким шелестом рассыпались по грубой древесине. Он стоял и смотрел на них, словно ожидая, что они взорвутся. Ничего не произошло. Только тонкий, сладковатый аромат смешался с привычной атмосферой его логова. Аромат Чонгука. «Я не боюсь тебя». Слова звучали в его голове с настойчивостью капель по крыше. Глупый щенок. Он не понимал, с чем играет. Тэхен не был создан для нежностей. Его инстинкты были заточены под охоту и убийство, а не под защиту хрупких омег с глазами олененка. Первая течка она сделает Чонгука уязвимым, беспомощным. И отдаст его во власть самого опасного альфы в стае. Это было равносильно самоубийству. Тэхен с силой провел рукой по лицу, касаясь свежего шрама. Боль была привычной, ясной. В ней не было места этим странным, сбивающим с толку мыслям. Вечером, когда солнце уже тонуло в макушках кедров, до него донесся тихий шорох за дверью. Не осторожные шаги испуганного омеги, а четкий, уверенный стук. Тэхен открыл дверь, уже зная, кого увидит. Чонгук стоял на пороге. В руках он держал небольшую плетеную корзинку, накрытую льняной салфеткой. Его запах — черника, мед — ударил в ноздри Тэхена с новой силой, заставляя альфу непроизвольно сделать глубокий вдох. — Я принес ужин, — просто сказал Чонгук. — Мама сказала, что ты редко готовишь себе после охот. Он выглядел спокойным, но Тэхен уловил легкое напряжение в его плечах. Все-таки не настолько бесстрашный. — Мне не нужна твоя еда, — отрезал Тэхен, перегораживая дверной проем. — И не нужны твои услуги. Ты можешь отказаться от выбора. Скажешь старейшинам, что передумал. Они позволят. Чонгук покачал головой, и его темные волны упали на лоб. — Я не передумал. — Почему? — рыкнул Тэхен, теряя терпение. Он наклонился ближе, пытаясь запугать. Его запах дождя сгустился, стал тяжелым, предгрозовым. — Ты ищешь смерти? Или тебя влечет к монстрам? Чонгук не отступил ни на шаг. Его глаза встретились с взглядом Тэхена. — Я вижу тебя, — тихо сказал он. — Не только охотника. Не только шрамы. Я вижу того, кто всегда стоит в стороне. Как и я. Эти слова застали Тэхена врасплох. Он выпрямился, отступив на шаг внутрь дома. Чонгук воспользовался моментом и переступил порог. Он поставил корзинку на стол рядом с увядающими цветами. — Они все боятся, — продолжал Чонгук, расстилая салфетку. В корзинке лежали свежие лепешки, кусок запеченной рыбы и горсть ягод. — Боятся твоей силы. А меня тоже боятся моей тишины. Думают, что я слабый, потому что не кричу и не дерусь. Но тишина — это не слабость. А сила — это не только умение рвать глотки. Тэхен молча наблюдал, как омега расставляет еду. Его движения были плавными, точными. В них не было ни капли подобострастия или страха. Была какая-то невероятная, внутренняя уверенность. — Ты считаешь, что мы похожи? — наконец, хрипло спросил Тэхен. Чонгук поднял на него взгляд. И впервые за весь вечер в его глазах мелькнула не решимость, а что-то неуверенное, почти уязвимое. — Я считаю, что твой дождь может поливать мою чернику. А моя черника может подсластить твой дождь. Он закончил свои приготовления и сделал шаг к двери. — Я приду завтра. Если прогонишь — я все равно приду послезавтра. И он ушел, оставив Тэхена одного в доме, который вдруг перестал пахнуть только одиночеством и дождем. Теперь здесь витал сладкий, навязчивый, живой запах черники. И на столе лежали цветы, которые Тэхен, к своему удивлению, так и не выбросил. Он медленно подошел к столу, взял в руки одну из ромашек. Хрупкий белый лепесток контрастировал с его грубыми пальцами. Он поднес цветок к лицу, вдыхая смесь ароматов — свой, дождливый, и чужой, ягодный. Впервые за долгие годы суровый альфа почувствовал нечто, отдаленно напоминающее смятение. И, возможно, крошечную искру интереса к тому, что же произойдет, когда дождь встретится с черникой по-настоящему. *** Прошло несколько дней. Поселение жило своей жизнью, но в воздухе витало новое напряжение. Все ждали. Ждали, когда суровый охотник Тэхен отошлет наглого щенка Чонгука куда подальше, или когда случится нечто непоправимое. Но ничего не происходило. Чонгук приходил каждый день. Ровно в сумерки, с корзинкой еды. Он не лез с разговорами, не пытался прикоснуться. Он просто входил, ставил еду на стол, иногда менял воду в простой глиняной кружке, куда Тэхен, сам не понимая зачем, поставил тот самый увядающий букет. Потом он говорил «до завтра» и уходил. Тэхен молчал. Он сидел в углу на шкуре, чинил лук или точил клинок, и наблюдал. Сначала его взгляд был тяжелым и предупреждающим. Но с каждым днем в нем все меньше было угрозы и все больше — недоумения. Этот омега был загадкой. Он не боялся, не льстил, не пытался услужить. Он просто был. Его присутствие было тихим, но неотступным, как запах черники, который теперь навсегда пропитал хижину. В тот вечер за окном завывал ветер, предвещая настоящую грозу. Тэхен чувствовал ее приближение каждой клеткой; его внутренний волк беспокойно переступал с лапы на лапу. Дождь уже бросал первые тяжелые капли в ставни, когда дверь открылась, впуская промокшего Чонгука. Его волосы были мокрыми, на плечах темнели от воды пятна, но в руках он по-прежнему держал аккуратную корзинку. — Буря будет сильная, — просто сказал он, ставя еду на стол. Тэхен молча смотрел на него. И вдруг, сам того не ожидая, произнес: — Садись. Высохнешь. Он сам удивился этим словам. Чонгук тоже выглядел удивленным, но кивнул и осторожно присел на краешек скамьи у очага, где тлели угли. Тишину в хижине теперь заполнял шум дождя. Он барабанил по крыше, завывал в трубе. И странно — запах грозы с улицы и запах Тэхена внутри смешивались, создавая единую, мощную симфонию. А сквозь эту бурю все равно пробивался сладкий, земляной аромат Чонгука. — Почему ты действительно это делаешь? — наконец спросил Тэхен. Его голос в грохоте ливня прозвучал тише и грубее обычного. — Не говори про тишину и силу. Есть настоящая причина. Чонгук не ответил сразу. Он смотрел на огонь, а свет пламени играл на его лице. — Я видел тебя на последней охоте, — тихо сказал он. — До того, как ты получил этот шрам. Когда стая гоблинов окружила наших у ручья. Ты был как вихрь. Но не слепой. Ты не просто рубил. Ты защищал. Ты встал спиной к молодому альфе, который упал, и не дал его добить. Ты рычал на них, отвлекая на себя, пока другие уходили. Тэхен смотрел на него, ошеломленный. Он почти не помнил того боя. Только адреналин, ярость, вкус чужой крови на зубах и боль от удара, оставившего шрам. — Ты это видел? — Я был на дереве. Собирал вишню, — Чонгук повернулся к нему. Его глаза в полумраке казались бездонными. — Все видят в тебе только холод и свирепость. А я увидел нечто другое. И я подумал, если у такого альфы есть сердце, способное на такую защиту, то именно с ним я хочу быть в самый уязвимый момент своей жизни. Я доверю ему свою слабость. Потому что знаю — он не воспользуется ею. Он защитит. Гром грянул прямо над хижиной, осветив на мгновение их лица. Тэхен видел перед собой не самоуверенного щенка, а молодого омегу, который совершил не просто выбор, а продуманный, отважный поступок. Он поверил в него, Тэхена, тогда, когда тот сам в себя не верил. Тэхен медленно поднялся с места. Его тень, огромная и колеблющаяся, легла на стену. Он подошел к Чонгуку, который замер, но не отпрянул. Альфа наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица омеги. Запах дождя и грозы накрыл Чонгука с головой. — Ты играешь с огнем, волчонок, — прошептал Тэхен, и его голос был похож на отдаленный раскат грома. — Моя защита — это не нежность. Это стальные зубы и когти. Моя сущность может разорвать тебя на части. Чонгук медленно, словно боясь спугнуть момент, поднял руку. Его пальцы, теплые и мягкие, коснулись свежего шрама на щеке Тэхена. Прикосновение было таким легким, что его почти не было, но Тэхен почувствовал его как ожог. — Я знаю, — так же тихо ответил Чонгук. Его запах черники расцвел с новой силой, сладкий и манящий, смешиваясь с бурей Тэхена. — Но даже стальные когти могут нежно касаться. А я не так хрупок, как кажусь. Тэхен замер. Никто и никогда не касался его шрамов. Никто не смел. И никто не смотрел на него с такой верой. Он чувствовал, как его холодная, заледеневшая за годы одиночества сердцевина дала первую трещину. Он не ответил. Просто выпрямился и отошел обратно к своей кровати. Но в тот вечер, когда Чонгук уходил под проливной дождь, Тэхен снова нарушил свое молчание. — Приходи завтра. Без еды. Просто приходи. Чонгук обернулся на пороге. В его глазах вспыхнула искра, которую не мог погасить даже ливень. Он кивнул и скрылся в темноте. А Тэхен остался сидеть посреди хижины, слушая, как его дождь заливает землю, и думая о том, что запах черники, возможно, не так уж и плох. *** На следующий день гроза отбушевала, оставив после себя хрустально-чистый воздух и сверкающие капли на хвое. Тэхен провел утро в странном, непривычном состоянии ожидания. Он не чинил снаряжение, а вышел наружу и молча рубил дрова, с каждым ударом топора пытаясь прогнать навязчивую мысль о теплом прикосновении пальцев к своему шраму. Когда солнце начало клониться к западу, он, к своему собственному удивлению, бросил охапку дров у порога и зашел внутрь, чтобы растопить очаг. Не для тепла — ночи были теплые, а потому что огонь создавал хоть какое-то движение в его слишком тихом, слишком просторном логове. Чонгук пришел без корзинки. Как и было велено. Он был в простой светлой рубахе, и его запах — чистый, концентрированный аромат спелой черники без примеси еды — ударил в ноздри Тэхену еще на пороге. — Заходи, — бросил Тэхен, стоя спиной к очагу. Чонгук вошел и остановился посреди комнаты. Он не искал себе места, просто стоял и смотрел на альфу, словно ожидая инструкций. Тишина повисла между ними, но на этот раз она не была напряженной. — Почему ты действительно не боишься? — наконец спросил Тэхен, нарушая молчание. Его голос звучал не как обвинение, а как настоящий вопрос. — Все боятся. И для этого есть причины. Чонгук медленно подошел поближе. Огонь очага отражался в его темных глазах. — Я сказал тебе. Я видел, кто ты внутри. — Этого недостаточно. Один неверный шаг, одно слово — и мой зверь может сорваться. Я не всегда могу его контролировать. Особенно когда рядом омега. Это было максимально честное предупреждение, на которое он был способен. — Тогда покажи мне его, — тихо, но твердо сказал Чонгук. Тэхен замер. — Что? — Твоего зверя. Не всего. Не полностью. Просто дай мне его почувствовать. По-настоящему. Без угроз, без игры. Я хочу знать, с чем имею дело. Это была безумная просьба. Самоубийственная. Но в глазах Чонгука не было безумия. Была та самая неуловимая сила, та тишина, что оказывалась крепче любого крика. Тэхен сжал кулаки. Он чувствовал, как волк под кожей встрепенулся, учуяв вызов. Обычно он подавлял его. Сейчас он сделал глубокий вдох и отпустил поводья. Всего на волосок. Он не изменился внешне. Но воздух в хижине сгустился, стал тяжелым и влажным, как перед ударом молнии. Запах дождя превратился в запах озона, дикой грозы, бьющей по вершинам гор. В глубине его карих глаз вспыхнул золотой огонек — отблеск души хищника. Это была не ярость, а чистая, необузданная сила его природы. Сила, способная сломать, подчинить, уничтожить. Он видел, как по телу Чонгука пробежала мелкая дрожь. Инстинкт омеги должен был заставить его отпрянуть, подставить горло, признать власть. Его запах черники на секунду сжался, стал кисловатым, как неспелая ягода. Страх. Но Чонгук не отступил. Он закрыл глаза, сделал глубокий, медленный вдох, вбирая в себя эту бурю. И тогда произошло нечто удивительное. Его собственный аромат ответил. Черника расцвела с новой силой, но теперь она была смешана с запахом влажной земли после грозы и горьковатой хвоей. Это был не запах страха, а запах принятия. Вызова. Его сущность не сломалась, а встала навстречу альфе, не для борьбы, а для того, чтобы заявить: “Я здесь. И я не уйду.” Он открыл глаза. Золотой огонек в глазах Тэхена пылал, но в нем уже не было только угрозы. Было изумление. Невероятное, оглушающее изумление. Чонгук сделал шаг вперед. Еще один. Теперь их разделяло лишь полметра. — Вот видишь, — прошептал он, и его голос был немного хриплым от напряжения. — Я не сломался. Твоя буря она ужасающая. Но она не сбивает меня с ног. Тэхен медленно, будто сквозь сопротивление собственной натуры, вдохнул его новый, сложный аромат. Гроза и черника. Они смешались в его легких во что-то совершенно новое. Что-то, от чего сжалось нечто глубоко внутри, в том месте, где он годами хранил лед. Он позволил золотому огоньку в глазах угаснуть. Гроза в воздухе поутихла, снова став просто стойким запахом дождя. — Дурак, — хрипло выдохнул Тэхен, но в его голосе не было ни капли прежней суровости. Была какая-то непривычная, сбитая толку мягкость. — Безумный, безрассудный щенок. Чонгук улыбнулся. Слабую, но самую настоящую улыбку, от которой в его чернильном аромате появилась сладкая, медовая нота. — Мой безумный щенок, — неожиданно для себя добавил Тэхен, и эти слова повисли в воздухе, значимые, как клятва. Он повернулся к очагу, снова став просто мужчиной с шрамом на лице. Но что-то между ними сдвинулось навсегда. Стены Тэхена дали трещину, и сквозь них прорвался упрямый, сладкий свет. И он уже понимал, что не хочет его тушить. *** С тех пор все изменилось. Чонгук практически жил в хижине Тэхена. Сначала он приходил на день, потом оставался на вечер, а однажды утром Тэхен, проснувшись, увидел его спящим у очага, укутанным в волчью шкуру, и не нашел в себе сил его будить. Так у стены появилось еще одно грубо сколоченное ложе, которое очень скоро перестало использоваться, потому что Чонгук ночью, жалуясь на холод, бесцеремонно перебирался на шкуры к Тэхену. Тот ворчал, но не прогонял. Жилище на отшибе преобразилось. На столе теперь всегда стояла глиняная кружка с полевыми цветами, которые Чонгук менял каждый день. Появились плетеные корзины для припасов, пучки сушеных трав, развешанные под потолком, и сладкий дымок целебных сборов, которые омега заваривал по вечерам. И главное — воздух. Он больше не был просто холодным и дождливым. Теперь это был насыщенный, густой коктейль из грозы Тэхена и черничной сладости Чонгука. Они переплелись настолько, что стали единым целым — запах бури над черничной поляной. Но чем ближе было к его первой течке, тем заметнее менялся Чонгук. Его обычно плавные движения стали нервными, на переносице появилась тревожная складка. Его запах, обычно такой сладкий и спокойный, стал гуще, навязчивее, в нем появилась дрожь нетерпения, как у перезрелой, готовой лопнуть ягоды. Однажды ночью Тэхен проснулся от жара. Рядом с ним Чонгук ворочался, его тело пылало, а с губ срывались тихие стоны. Альфа почувствовал это всем своим существом — зверь под кожей встрепенулся, учуяв первый, пока еще слабый сигнал приближающейся течки. Тэхен резко поднялся и отошел к очагу, сжимая виски. Инстинкт бушевал в нем, требуя подойти, прикоснуться, заявить права. Это было опасно. Утром Чонгук был бледен и молчалив. — Скоро, — только и сказал он, избегая взгляда Тэхена. Тэхен кивнул, его лицо было каменным. Он провел весь день, оттачивая клинки с такой яростью, что искры летели во все стороны. Он должен был быть готов. Готов к бою с самим собой. Вечером, когда Чонгук дрожал, сидя на шкурах и пытаясь заварить чай, Тэхен не выдержал. Он подошел и опустился перед ним на колени. Это был жест, несвойственный ему, — жест покорности, уважения. — Чонгук, — его голос был низким и хриплым. — Послушай меня. Ты должен знать. Когда это начнется, я изменюсь. Мой зверь выйдет на поверхность. Я буду другим. Жестким. Возможно, грубым. Инстинкт он затмит разум. Чонгук поднял на него испуганные глаза. — Ты сделаешь мне больно? — Никогда, — Тэхен сказал это с такой свирепой уверенностью, что это прозвучало как клятва, скрепленная кровью. — Я скорее порву себе глотку, чем причиню тебе боль. Но я не смогу быть нежным. Таков закон. Альфа во время течки своей омеги — это собственник, дикарь. Я буду держать тебя так крепко, что останутся синяки. Буду требовать твоего запаха, твоего присутствия каждую секунду. Это может испугать тебя. По-настоящему. Он искал в глазах Чонгука страх, но нашел лишь понимание. — Я не боюсь синяков, — прошептал Чонгук. — Я боюсь, что ты будешь сожалеть. Что потом, когда это пройдет, ты не сможешь смотреть на меня. Тэхен медленно, давая ему время отпрянуть, протянул руку и положил ладонь на его горячий затылок, втягивая его запах. — Я никогда ни о чем не жалел в жизни. И не начну с тебя. Ты мой выбор, Чонгук. Так же, как я — твой. Он наклонился и прижался лбом ко лбу омеги. Их дыхание смешалось. Гроза и черника. — Я построил убежище, — тихо сказал Тэхен. — В глубине леса, у старого кедра. Там никого не будет. Только мы. Чонгук закрыл глаза, словно прислушиваясь к своему телу, к тому огню, что разгорался внизу живота. — Хорошо, — выдохнул он. — Веди меня. На следующее утро Тэхен собрал мешок с припасами, взял самые теплые шкуры, запас еды, и, крепко сжав руку Чонгука, которая уже пылала в его ладони, повел его вглубь леса, прочь от поселения, от чужих глаз. Путь был недолгим. Их убежище оказалось небольшой, но крепкой землянкой под защитой могучего кедра. Внутри было темно, прохладно и пахло сырой землей и хвоей. Тэхен зажег заранее приготовленный факел. И тут Чонгук остановился на пороге, схватившись за косяк. Его тело выгнулось от первого, настоящего приступа жара. По землянке волной разлился его аромат — черника и дикий мед, сладкое, душащее марево зреющей омеги, взывающей к своему альфе. Тэхен обернулся. Его глаза в полумраке уже сияли тусклым золотым светом. Его собственная сущность ответила на вызов — запах дождя стал ураганным, электрическим, полным животной власти. — Тэхен… — голос Чонгука сорвался в стон. Тэхен шагнул к нему, его движения стали плавными, хищными. — Я здесь, — его голос пророкотал, как гром. — Я с тобой. До конца. Он захлопнул дверь землянки, запирая себя внутри со своей судьбой. Воздух в землянке стал густым и тягучим, как сироп. Дикий, сладкий запах чонгуковой течки — черники, доведенной до кипения, — вытеснил все другие ароматы. Он ударил Тэхену в голову, пьянящий и требовательный. Зверь внутри альфы взревел, требуя действия. Разум отступил, уступив место древнему, неумолимому инстинкту. Чонгук стоял, прислонившись к стене, его тело извивалось в мучительном ожидании. Лоб покрылся испариной, рубашка прилипла к влажной коже груди. — Тэхен… пожалуйста, — его голос был хриплым, лишенным всякой стыдливости. Это был голос нужды. Тэхен медленно, с грацией голодного хищника, приблизился к нему. Его глаза пылали в полумраке. Он не говорил, только смотрел. Каждый его мускул был напряжен до предела. Он уперся руками в стену по обе стороны от головы Чонгука, запер его в клетку из своего тела и запаха. — Терпи, — прорычал он прямо в его ухо, и от низкого вибрации по телу омеги пробежала судорога. — Я подготовлю тебя. Но ты будешь терпеть. Он грубо захватил его губы в поцелуй. Это была не ласка, а завоевание. Жесткий, властный, с привкусом дождя и железа. Чонгук ответил с такой же яростью, впиваясь пальцами в его плечи, его тело выгнулось навстречу. Тэхен оторвался, тяжело дыша. Его руки рванули вниз, срывая с Чонгука рубаху. Ткань разорвалась с неприличным звуком. Он отшвырнул ее и принялся за штаны. Через мгновение Чонгук стоял перед ним полностью обнаженный, дрожащий, его кожа пылала румянцем. Взгляд Тэхена, тяжелый и оценивающий, скользнул по нему, задерживаясь на напряженном, просящем члене омеги, на его бедрах, которые инстинктивно потерлись друг о друга. — На шкуры. На живот, — приказал Тэхен, его голос не допускал возражений. Чонгук, покорный и трепещущий, опустился на груду мягких шкур, раскинувшись, как жертва на алтаре. Его поза была откровенной, унизительной и невероятно возбуждающей. Тэхен стоял над ним, снимая с себя одежду с медлительностью, сводившей с ума. Каждый новый участок его загорелой, покрытой шрамами кожи, каждый рельефный мускул был пыткой для Чонгука. Когда Тэхен обнажился, его мощное тело и огромный, полностью готовый член, заставили Чонгука тихо ахнуть. Он был великолепен и ужасен в своей животной силе. Тэхен опустился на колени между его ног. Он раздвинул их еще шире, обнажая розовое, трепещущее от напряжения отверстие. Запах отсюда был самым концентрированным, самым пьянящим. — Готовься, — предупредил он хрипло. Он наклонился и.. не коснулся его ртом. Вместо этого Тэхен плюнул. Прямо туда. Теплая, влажная струя слюны попала на самое чувствительное место, и Чонгук вздрогнул с подавленным стоном. Это был примитивный, пошлый жест, но от него все внутри омеги сжалось от предвкушения. Грубые, покрытые шрамами пальцы Тэхена смазали слюну, размазав ее по нежной коже. Один палец уперся в тугое колечко мышц, надавил и без всяких церемоний, с одним влажным звуком, вошел внутрь. Чонгук вскрикнул, впиваясь пальцами в шкуры. Было тесно и немного больно, но волны жара от течки тут же превратили боль в острое, жгучее удовольствие. — Еще… — простонал он, бессознательно подавая бедрами навстречу. Тэхен рычал что-то нечленораздельное, добавляя второй палец. Он не ласкал, а растягивал, готовя к принятию себя. Его движения были резкими, точными. Пальцы глубоко вошли в него, и Тэхен нашел ту точку внутри, от которой тело Чонгука взметнулось дугой, а из горла вырвался дикий, непристойный стон. Альфа ухмыльнулся, безжалостно нажимая на нее снова и снова, пока Чонгук не забился под ним в истерике, его член болезненно пульсировал, извергая прозрачную жидкость на шкуру. — Кажется, готов, — прошептал Тэхен, вынимая мокрые пальцы. Он приподнял бедра Чонгука повыше, подложив под них свернутую шкуру. Его член, огромный и горячий, уперся в растянутое входное отверстие. Тэхен смотрел в глаза Чонгука, в его помутневшие от желания зрачки. — Мой, — прорычал он последнее предупреждение. И одним мощным, разрывающим толчком вошел в него до конца. Крик Чонгука был приглушен губами Тэхена. Боль, острая и яркая, смешалась с всепоглощающим удовольствием. Он был заполнен им полностью, до самой глубины, разорван и присвоен. Тэхен замер на мгновение, давая ему привыкнуть, его собственное тело дрожало от усилия сдержаться. Его движения были не ритмичными ласками, а яростными, глубокими толчками, выбивающими дух. Он вгонял в него себя с животной силой, каждый раз достигая той самой точки. Звук их тел — хлюпающий, влажный, неприличный — заполнил землянку. Запах пота, секретов и их смешавшихся ароматов — дождя и черники — висел в воздухе густым туманом. Тэхен склонился над ним, его зубы впились в шею Чонгука, не кусая до крови, но оставляя яркие метки. Его руки держали бедра омеги в стальных тисках, и Чонгук знал, что наутро там останутся синяки. И он любил это. Он подставлялся чтобы было еще глубже. — Альфа… мой Альфа… — стонал он, его разум плавился, оставались только ощущения. Тэхен отвечал низким рыком, ускоряясь. Его оргазм приближался, и он чувствовал, как тело под ним сжимается в ответных спазмах. Он вытащил из него свой член, перевернул Чонгука на живот и снова вошел в него сзади, еще глубже, еще животнее. Эта поза была еще более унизительной и пошлой, и Чонгук закричал в шкуру, когда Тэхен одной рукой пригнул его голову к земле, а другой продолжал яростно вбивать в него свою плоть. С громким, хриплым рыком Тэхен достиг пика, заполняя его горячим семенем. Волны удовольствия выбили из Чонгука его собственный оргазм, белый свет взорвался у него перед глазами. Тэхен рухнул на него всем весом, тяжело дыша. Он не выходил из него, его член все еще пульсировал внутри. Его зубы все еще впились в его шею. Он обладал им. Полностью. Когда первый шок прошел, Тэхен перевернул его на бок, не разъединяя их. Он прижал его спиной к своей груди, обвил руками, и его губы коснулись уха. — Все хорошо, — прошептал он, и в его голосе, сквозь хрипоту, пробилась та самая, редкая нежность. — Все хорошо, волчонок. Я здесь. И Чонгук, обессиленный, разбитый и абсолютно счастливый, понял, что это была лишь первая волна. *** Тишину землянки нарушали только прерывистые, хриплые вздохи и треск дров в очаге. Тело Чонгука было тяжелым, размягченным после первого, такого яростного пика, но внутренний огонь не утихал. Он лишь тлел, готовый вспыхнуть с новой силой. Тэхен все еще держал его, прижимая спиной к своей груди, его мощные руки сковывали омегу в железных объятиях. Его полузатвердевший член оставался внутри, и Чонгук чувствовал каждое его пульсирующее движение. — Еще не кончилось, — прошептал Тэхен прямо в его ухо, и его низкий голос, грубый от недавнего рыка, заставил Чонгука содрогнуться. — Это только начало. Твоя течка она будет держать нас несколько дней. Его ладонь скользнула вниз по потному животу Чонгука, грубые пальцы нашли его чувствительный, вновь набухающий член. Чонгук застонал, бессознательно выгнувшись навстречу прикосновению. — Тэхен… я не могу… так скоро… — Можешь, — альфа не предлагал, он констатировал. Его пальцы сжались, начав медленные, уверенные движения. — Твое тело мое. И оно будет делать то, что я скажу. Расслабься. Он начал двигать бедрами, не вынимая себя, но уже не с той первобытной яростью, а с медленной, развратной ритмичностью. Это было почти невыносимо. Каждое движение задевало ту самую точку внутри, посылая по всему телу Чонгука судорожные спазмы удовольствия. Он чувствовал себя полностью подконтрольным, разобранным по винтикам этим могущественным альфой. И это было пьяняще. Тэхен, казалось, читал его мысли. Его зубы снова коснулись затылка Чонгука, затем плеча, оставляя на коже новые красные отметины. — Ты хотел этого. Хотел мою дикость. Теперь получил. Полностью. Он перевернул Чонгука на спину, снова оказавшись над ним. В свете огня его лицо было искажено гримасой голода и одержимости. Запах черники, смешанный с его собственным семенем, сводил его с ума. Он снова вошел в него, на этот раз лицом к лицу, и Чонгук смог увидеть в его глазах не только зверя, но и что-то еще — темную, всепоглощающую одержимость, граничащую с обожанием. — Смотри на меня, — приказал Тэхен, его бедра задавали неумолимый темп. — Смотри, кто тебя трахает и помни кому именно ты принадлежишь. Чонгук не мог оторвать взгляд. Он тонул в этом золотистом свечении, в этом ливне эмоций. Его ноги обвились вокруг спины альфы, притягивая его глубже, и он понял, что не боится. Он отдавался. Полностью и добровольно. Вторая волна накатила медленнее, но оказалась глубже и сильнее. Она выжала из Чонгука не крик, а долгий, сдавленный стон блаженства, когда его тело сжалось вокруг Тэхена в серии бесконечных спазмов. Альфа с рыком последовал за ним, его семя снова заполнило омегу, горячее и обильное. На этот раз Тэхен не рухнул на него. Он медленно вышел, заставив Чонгука вздохнуть, и опустился рядом, тяжело дыша. Он провел рукой по его мокрому от пота и слез лицу. — Спи, — приказал он, но теперь в его голосе сквозь хрипоту пробивалась неуловимая нежность. — Я здесь. Я никуда не уйду. И прежде чем Чонгук успел что-то ответить, Тэхен накрыл их обоих тяжелой шкурой, притянул его к себе так, что их тела слились воедино, и погасил факел. В полной темноте, под аккомпанемент завывания ветра снаружи, Чонгук прижался лбом к его груди. Он чувствовал мощное сердцебиение альфы, слышал его ровное дыхание. Его тело ныло и горело, но внутри царил невероятный покой. Его буря утихла. На время. И он знал, что когда она вернется, сильные руки Тэхена снова будут ждать его. Он был дома. *** Следующие несколько дней слились воедино в горячем, липком мареве. Течка Чонгука не ослабевала, а лишь на время отступала, чтобы вернуться с новой, еще более требовательной силой. Землянка превратилась в их личный ад и рай, пахнущий сексом, потом и их смешавшимися ароматами — черникой, пропитанной грозой. Тэхен почти не говорил. Он действовал. Когда волна желания накатывала на Чонгука, альфа чувствовал это раньше него самого — по учащенному дыханию, по тому, как его запах становился гуще и слаще. Он прижимал омегу к шкурам, к стене, к полу, утоляя его потребность с животной, почти механической эффективностью. Иногда медленно и мучительно, растягивая удовольствие до хриплых стонов. Иногда — быстро и жестко, как будто пытаясь выбить из него саму суть этой жажды. Но в промежутках, в те короткие минуты затишья, когда Чонгук лежал истощенный и дрожащий, происходило нечто иное. Тэхен приносил воду и поил его, поднося кружку к его губам. Мокрой тряпкой осторожно стирал пот с его лба и шеи. Его движения в эти моменты были удивительно точными, лишенными прежней грубости. Он не говорил «прости» или «мне жаль». Он просто заботился. Молча. Как о самой ценной добыче. Однажды глубокой ночью Чонгук проснулся от кошмара. Ему приснилось, что Тэхен уходит, а его запах дождя растворяется в воздухе, оставляя его одного в огненном пекле течки. Он вскрикнул и сел на шкурах, сердце бешено колотилось. — Что? — мгновенно отозвался Тэхен. Он не спал, сидя у догорающего очага и чиня ремешок на ножнах. Его глаза светились в темноте, как у настоящего волка. — Ничего, — прошептал Чонгук, стыдясь своей слабости. — Просто сон. Тэхен отложил ножны, подошел и опустился рядом. Он не обнял его. Просто сидел рядом, его большое, теплое тело было твердой опорой в зыбком мире страха. — Я никуда не уйду, пока это не закончится, — сказал он тихо. Это не было лаской. Это было фактом. Таким же неоспоримым, как смена дня и ночи. — А потом? — несмело спросил Чонгук, не глядя на него. Тэхен молчал так долго, что Чонгук уже решил, что не получит ответа. — Потом мы вернемся домой, — наконец произнес альфа. И после паузы добавил: — Ты перетащишь свои корзины в мою хижину. Окончательно. Сердце Чонгука екнуло. Это был не вопрос и даже не предложение. Это был приказ. Но от него перехватило дыхание от счастья. На четвертый день жар начал спадать. Изнуряющие волны сменились ровным, тлеющим жаром. Чонгук наконец смог нормально уснуть, а когда проснулся, то увидел, что Тэхен спит, сидя, прислонившись к стене, его голова склонилась на грудь. Даже во сне его рука лежала на бедре Чонгука, как бы охраняя его. Утро пятого дня принесло с собой непривычную ясность. Тело больше не горело огнем, а было приятно тяжелым и расслабленным. Чонгук вышел из землянки, кутаясь в волчью шкуру. Воздух был холодным и чистым, пахло хвоей и мокрой землей. Он сделал глубокий вдох, впервые за долгое время не чувствуя, что задыхается от собственного желания. Тэхен вышел следом. Он выглядел уставшим, под глазами были темные круги, но его взгляд был спокоен. Он подошел к Чонгуку и, не говоря ни слова, обнял его за плечи, притянув к себе. Они стояли так молча, глядя на просыпающийся лес. — Все кончилось? — тихо спросил Чонгук, хотя уже знал ответ. — Кончилось, — подтвердил Тэхен. Его запах дождя был теперь не грозовым, а свежим, как после ливня. Он больше не давил, а окутывал. Он повернул Чонгука к себе и внимательно посмотрел ему в лицо, как бы проверяя, все ли с ним в порядке. Потом его взгляд упал на синяки на его бедрах, на следы своих зубов на его шее. В его глазах мелькнуло что-то сложное — не сожаление, а скорее признание. — Пойдем домой, — сказал Тэхен, и в этом слове «домой» был теперь новый, глубокий смысл. И они пошли. Омега, пахнущий уставшей, но счастливой черникой, и альфа, чей дождь наконец-то умыл землю, обещая новую жизнь. *** Прошло несколько недель. Чонгук окончательно переехал в хижину Тэхена. Его корзины, глиняные кружки и засушенные травы теперь навсегда заняли свое место рядом с охотничьими трофеями и оружием альфы. Их совместная жизнь обрела ритм, странный, но невероятно прочный. Тэхен по-прежнему был немногословен и суров, но в его действиях сквозила тихая, непреложная забота. Он приносил самую нежную дичь, зная, что Чонгук не любит жесткое мясо, и молча оставлял на столе веточку свежих ягод, если встречал их в лесу. Однако в последние дни Чонгук стал замечать за собой странности. Утренняя тошнота, которую он поначалу списывал на остаточную слабость после течки. Необъяснимая усталость, накатывавшая посреди дня. И главное — его запах. Сладкая, яркая черника будто бы стала глубже, насыщеннее, в ней появились новые, теплые, сливочные ноты. Тэхен тоже это чувствовал. Он чаще, чем обычно, принюхивался к воздуху в хижине, и на его лице появлялось выражение легкого недоумения. Его инстинкты улавливали изменение, но не могли сразу распознать их причину. Однажды утром Чонгук не смог встать с постели. Волна тошноты накатила на него с такой силой, что мир поплыл перед глазами. Он лежал, бледный и вспотевший, и слушал, как за стеной Тэхен рубит дрова. Инстинктивно, еще не осознавая до конца, он положил руку на низ живота. Там, глубоко внутри, зародилось крошечное, едва уловимое тепло. И в тот же миг его аромат расцвел с невероятной силой, заполнив собой все пространство. Стук топора снаружи резко оборвался. Послышались быстрые, тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник Тэхен. Его глаза были широко раскрыты, ноздри раздувались. Он смотрел на Чонгука, лежащего на шкурах, и в его взгляде было нечто большее, чем просто тревога. Это было узнавание. Шок. И благоговейный ужас. Он медленно подошел к ложу и опустился на колени. Его могучая, покрытая шрамами рука дрожала, когда он протянул ее и осторожно, с невероятной нежностью, положил поверх руки Чонгука на его живот. — Чонгук… — его голос сорвался на хриплый шепот. Он вдохнул его новый, изменившийся запах, и золотистые искры в его глазах вспыхнули не от злости или желания, а от чего-то совершенно нового. — Ты понимаешь? Чонгук посмотрел на его лицо, на котором смешались потрясение и какая-то дикая, первобытная радость, и все внутри него улеглось. Он понял. Понял все — и тошноту, и усталость, и этот новый, глубокий аромат, который был уже не только его. — Да, — выдохнул он, и его глаза наполнились слезами. Но это были слезы счастья. — Я думаю, да. Рычание, которое вырвалось из груди Тэхена, было низким, вибрирующим, полным такого абсолютного, животного торжества, что стены хижины, казалось, задрожали. Он не закричал, не засмеялся. Он просто издал этот звук — звук альфы, узнавшего, что его омега носит его ребенка. Он наклонился и прижался лбом к животу Чонгука, его дыхание было горячим и прерывистым. — Мой, — прошептал он, и в этом слове теперь был смысл, вдвое больший, чем прежде. — Мой омега. Мой ребенок. Потом он поднял голову и посмотрел на Чонгука. В его глазах не осталось и следа от прежней холодности. Там было море эмоций, с которыми он не знал, что делать, — трепет, ответственность, безумная гордость и обещание защиты, крепче стали. — Ничего не бойся, — сказал Тэхен, и это была уже не просьба, а клятва, высеченная в камне. — Я убью любого, кто посмотрит на тебя косо. Сломлю любого, кто подойдет к тебе ближе, чем на сто шагов. Я… — он запнулся, словно ища нужные слова, и нашел их самые простые и самые верные: — Я с тобой. Всегда. Чонгук улыбнулся сквозь слезы и потянул его к себе. Их губы встретились в поцелуе, который был уже не страстью, а обетом. Обетом новой жизни, которая зарождалась внутри него, согретая холодным дождем одного альфы и сладкой черникой другого. Тэхен положил руку ему на живот, и они сидели так в тишине, прислушиваясь к будущему, которое теперь пахло по-новому — семьей. *** Шестой месяц беременности изменил Чонгука. Его стройное тело округлилось, а живот стал заметным, красивым и тяжелым. Он стал двигаться плавнее, осторожнее, и его запах — та самая спелая черника — теперь был смешан со сладким, молочным оттенком, который сводил с ума Тэхена еще сильнее, чем прежде. Тэхен изменился тоже. Из сурового охотника он превратился в тень своего омеги. Он редко отлучался далеко от хижины, а если уходил на охоту, то возвращался стремительно, как будто боялся пропустить что-то важное. Его знаменитая холодность растаяла, словно иней под утренним солнцем, уступив место постоянной, почти болезненной бдительности. В этот день Чонгук сидел на завалинке у хижины, греясь под ласковым солнцем. Он штопал одну из рубах Тэхена, а его свободная рука лежала на животе, где время от времени ощущались легкие, но уверенные толчки. Внутри него бушевала маленькая буря, и это заставляло его улыбаться. Тэхен вышел из хижины, неся кружку теплого травяного чая. Его взгляд сразу же упал на живот Чонгука, и в уголках его глаз обозначились лучики морщинок — редкий знак мягкости. — Опять пинается? — его голос, когда он обращался к Чонгуку, всегда становился тише, глубже. — Как маленький волчонок, — улыбнулся Чонгук, принимая кружку. — Хочет на охоту, наверное. Тэхен хмыкнул, но в его глазах вспыхнула гордость. Он опустился на корточки перед Чонгуком, совсем по-волчьи, и положил свою большую, шершавую ладонь ему на живот. Он делал это постоянно, как будто проверяя связь. — Сильный, — констатировал он с одобрением в голосе, когда очередной толчок пришелся прямо в его ладонь. Вдруг его выражение лица изменилось. Он принюхался, его брови сдвинулись. Он смотрел не на живот, а на ноги Чонгука. — Что с твоими ногами? — спросил он, и в его голосе появилась знакомая всем металлическая нотка опасности. Чонгук покраснел и попытался спрятать босые ноги под подол своей длинной рубахи. — Ничего. Просто немного отекли. Так бывает. Тэхен не стал слушать. Он аккуратно, но настойчиво взял его ступню в свою руку. Кожа действительно была слегка отечной, уставшей. Лицо альфы омрачилось. Для него это был не просто дискомфорт, а признак возможной угрозы его омеге и щенку. Не говоря ни слова, он встал, зашел в хижину и вернулся с деревянной тазиком с теплой водой и густым, терпким хвойным бальзамом. Он поставил таз перед Чонгуком, сел на землю и, взяв его ногу, опустил ее в воду. Чонгук ахнул от неожиданности и удовольствия. — Тэхен, не надо… ты же альфа… — Я твой альфа, — отрезал Тэхен, как будто это все объясняло. Его пальцы, обычно сжимавшие рукоять меча или лук, с невероятной нежностью принялись массировать его стопу, лодыжку, икру. Он втирал бальзам, его движения были точными и уверенными, будто он знал каждую мышцу. Чонгук откинул голову назад, закрыв глаза. Это было так непривычно и так блаженно. Сильнейший воин стаи, чье имя заставляло трепетать, мыл и массировал его уставшие ноги. От этого зрелища сердце Чонгука готово было разорваться от любви. —Не больно? — сурово спросил Тэхен, не прекращая массажа. — Нет, — прошептал Чонгук. — Только приятно. Тэхен кивнул, удовлетворенный. Он закончил с одной ногой, бережно вытер ее мягкой тканью и принялся за вторую. Он делал это с такой концентрацией, словно от этого зависела судьба мира. Когда он закончил, он не убрал руки, а просто сидел на земле, положив голову на колени Чонгука. Чонгук запустил пальцы в его темные волосы, слегка почесывая кожу у висков. Тэхен издал тихий, похожий на кошачье мурлыканье звук, который он позволял себе только в такие моменты. — Он будет похож на тебя, — тихо сказал Чонгук, глядя на свою округлившуюся талию. — Нет, — возразил Тэхен, не поднимая головы. — На тебя. Сильный, как ты. Но добрый, как я. И будет пахнуть… — он сделал глубокий вдох, — дождем и черникой. Они сидели так еще долго, пока солнце не начало клониться к вершинам деревьев. Два запаха — грозы и спелой ягоды — смешались в один, неделимый аромат семьи. И где-то внутри, под ладонью Тэхена, их маленькая буря затихла, уснув под мерный стук сердца отца. *** Луна заглядывала в окно хижины, освещая округлый живот Чонгука, который мирно поднимался и опускался во сне. Тэхен лежал рядом, не в силах уснуть. Его рука лежала на теплой коже омеги, и он чувствовал под ладонью не только шевеление щенка, но и странное, тревожное тепло, исходящее от самого Чонгука. Вдруг Чонгук застонал во сне, не от боли, а от явного удовольствия. Его бедра непроизвольно потерлись друг о друга, а запах в воздухе стал гуще, навязчивее. Он повернулся на бок, лицом к Тэхену, и его губы что-то беззвучно прошептали. Во сне его рука скользнула вниз, к влажному теплу между ног. Тэхен замер. Его собственное тело мгновенно откликнулось на этот немой призыв. Инстинкт альфы и желание мужчины вступили в яростную схватку с осторожностью. — Чонгук, — хрипло позвал он, слегка встряхивая его за плечо. — Проснись. Чонгук открыл глаза, мутные от сна и возбуждения. Он сразу же прижался к Тэхену, его горячее тело искало прохлады альфы. — Тэхен… жарко… — он прошептал, целуя его шею, его грудь. Его движения были нетерпеливыми, почти отчаянными. — Пожалуйста… Это «пожалуйста» сломaлo последние преграды. Тэхен перевернул его на спину, но сделал это с невероятной осторожностью, подложив под его поясницу и голову мягкие подушки. Он покрыл его тело своим, но оперся на локти, чтобы не давить на живот. — Тихо, — приказал он, но его голос дрожал от сдерживаемой страсти. — Медленно. Если что-то не так — сразу скажешь. Чонгук лишь кивнул, его глаза блестели в лунном свете. Он сам раздвинул ноги, обнажая себя, его член был твердым и готовым. Тэхен опустился между его бедер, но вместо того, чтобы сразу войти в него, он склонился головой. Его грубый язык лизнул напряженный, чувствительный член Чонгука, а затем опустился ниже, к его входу. Чонгук вскрикнул от неожиданности и шока. Тэхен никогда не делал ничего подобного раньше. Но ощущение было настолько интенсивным, таким волнующим и постыдным, что волна удовольствия затопила его. Тэхен ласкал его языком, готовя, растягивая, заставляя стонать и извиваться, пока Чонгук не почувствовал, что теряет рассудок. — Тэ…— умолял он, хватая альфу за волосы. Тэхен поднялся. Он смазал свой огромный, болезненно твердый член выступившей влагой Чонгука и своей слюной, и медленно, сантиметр за сантиметром, начал входить в него. Он был невероятно осторожен, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому движению омеги. Но теснота и глубина были прежними. Чонгук обхватил его ногами, но не давил, а просто притягивал. — Глубже… — прошептал он. — Я не сломаюсь. Это было все, что нужно было Тэхену. Он начал двигаться. Медленно, глубоко, с такой концентрацией на удовольствии партнера, на которой никогда не сосредотачивался раньше. Каждый толчок был выверенным, каждый удар по чувствительной точке внутри заставлял Чонгука кричать от наслаждения. Его беременный живот был барьером и в то же время источником невероятной близости. Тэхен ласкал его рукой, чувствуя, как их ребенок шевелится в такт их страсти. Это был не дикий, животный секс, как в землянке. Это было что-то более интимное, более мощное. Танец двух тел, соединенных не только желанием, но и любовью, и общей тайной, растущей внутри. Оргазм накатил на Чонгука волной, тихой и глубокой, выжимая из него тихие, прерывистые стоны. Тэхен, видя его блаженное лицо, позволил себе потерять контроль, заполнив его своим семенем с долгим, сдавленным рыком. Он не выходил сразу, а остался внутри, опустив голову на грудь Чонгука, чувствуя бешеный стук его сердца. Их запахи — дождя и черники — смешались в один, пьянящий и совершенный. — Ничего не болит? — первым делом прошептал Тэхен, его голос был хриплым от заботы. — Нет, — улыбнулся Чонгук, запуская пальцы в его волосы. — Все прекрасно. И они лежали так, сплетенные воедино, под луной, которая светила на их маленькую, растущую семью.