Mein Haus ist dein Haus

— Крош! Иди сюда! — заорал Пин, повернувшись к дому. Лосяш поморщился от громкого звука. Голова после близкого знакомства с гаечным ключом друга всё ещё ужасно раскалывалась, в то время как и без того перенапряжённый мозг пытался уложить информацию о раскрытой личности «Рапиры» по полочкам. Когда же Крош, оснащённый новым, меняющим голос изобретением, заговорил в ответ, Лосяша и вовсе чуть не замутило. Он скривился от ломающих что-то в его побитой черепушке механических волн, которые теперь сопровождали каждое слово Кроша. Едва настырный молодой человек ушёл, Лосяш облегчённо выдохнул и потёр залёгшую между бровей морщину. — Знаешь, а ведь ты всё равно, — он тяжело сглотнул, рассматривая руки сидящего рядом Пина: мозолистые и жилистые, сложенные на коленях так же, как его собственные, но куда менее ухоженные. Руки механика, изобретателя. Поднимать глаза к его лицу он отчего-то боялся, — всё равно понимаешь меня, как никто другой. — Natürlich, — произнёс Пин хрипловато. Он шепнул что-то ещё по-немецки, невнятно и слишком тихо, чтобы Лосяш распознал слова и без того малознакомого языка, а затем — сердце забилось в груди испуганным зверем, — вдруг обнял его за плечи и притянул к себе. — Ты тоже, — Пин потрепал его по руке. — Единственный меня понимаешь. Лосяш осторожно приподнял голову с широкого плеча, отважившись наконец встретиться взглядом с чужим. Глаза Пина — чуть утомлённые и проницательные — оказались близко-близко. В них заискрили смешинки, когда ученый шумно вздохнул, встревоженный неожиданно тесной близостью. Ведомый чем-то новым, глубоко эмоциональным, очень далёким от логики и разумности, Лосяш неловко потянулся и клюнул губами в щёку, колючую от многодневной щетины и приятно пахнущую одеколоном. Он позволил себе сделать ещё один короткий судорожный вдох, прежде чем отстраниться. Встречаться со взглядом Пина вновь было гораздо страшнее, чем до этого. И всё же он нашёл в себе силы отважиться снова. В глазах напротив, вопреки ожиданиям, плясали озорные огоньки. — Ох, Пин, прости, это я на эмоциях, просто ты…я, — начал было Лосяш сбивчиво, но его перебили. — Шш-ш, — механик уложил неожиданно горячую ладонь ему на щёку. — Alles ist gut, — и внезапно накрыл его губы своими. Поцелуй вышел почти целомудренным — неглубоким и лёгким, эфемерным — и всё же вскружил голову, заставил всякую опору раствориться как ни бывало, оставив только крепкие, поддерживающие руки. Лосяшу даже показалось, что если бы не они, то он непременно лишился бы чувств. Досадливый полустон-полувздох вырвался из приоткрытого рта, когда Пин отстранился. — Капитан Отчаяние, — позвал тот со своим извечным немецким акцентом, и почему-то сейчас он показался до дрожи волнующим, — я ведь правильно понял тебя? Лосяш сам не был уверен, как он воспринимал сложившуюся ситуацию, так что не нашёлся с ответом. Но в одном был уверен наверняка: его чертовски взволновало ощущение сухих шероховатых губ на своих, и ему хотелось бы почувствовать это ещё раз. Так что он молча потянулся к лицу напротив, и, кажется, это сработало лучше слов. Его губы смяли настойчивее. Острый язык поддел нижнюю, и он тихонько застонал, поддаваясь. Поцелуй вышел куда более откровенным, жарким и мокрым, почти грязным. Лосяш оторвался с громким влажным звуком, цепляясь за рукава кожаной куртки и жадно хватая ртом воздух — как дышать через нос, он благополучно забыл. Уткнувшись горящим лицом у основания шеи, он плотно зажмурился, пытаясь прийти в себя: голова гудела, перед глазами плыло от недавнего удара и внезапно нахлынувшего возбуждения, а сердце и вовсе грозилось вот-вот выскочить из груди. — Дружище, тебе бы прилечь, — его бережно погладили по плечам. Лосяш вздрогнул, кивнул и, не отрывая носа от шеи Пина, сбивчиво забормотал: — Не хотелось бы доставлять дискомфорта, но, боюсь, буду вынужден попросить проводить меня до дома. — Nein-nein! Какой дискомфорт? — Пин прижал его к себе чуть плотнее. — Оставайся в mein Haus. — Ох, благодарю, но я не могу принять твоего приглашения, это, — он запнулся, пытаясь грамотно сформулировать отказ. Все нужные слова вдруг вылетели из головы, ведь хотелось согласиться. Особенно после произошедшего. Отстранившись, ученый растерянно улыбнулся. — Это будет неудобно. — Никаких возражений! Куда ты так пойдёшь? — руки с плечей перекочевали к кистям и сжали несильно, но ощутимо. — Ушиб головы — есть серьёзная травма. Переночуешь, отдохнёшь, а завтра я тебя провожу. Лосяш вздрогнул, когда его ненавязчиво погладили по костяшкам больших пальцев. — Mein Haus ist dein Haus, — заверил Пин и, поднеся руки опешившего Лосяша к губам, поцеловал тыльные стороны ладоней по очереди. — Ох, я не уверен… Это не, — Лосяш забегал глазами по улыбающемуся лицу напротив, напрочь сбитый с толку. Не то, чтобы ему не нравилось. Нравилось, даже очень: поиск родственной души наконец увенчался успехом, и, как оказалось, он был отнюдь не против такого внимания. Это волновало, будоражило, заставляло сердце трепетать, а руки — слегка подрагивать от калейдоскопа эмоций. Однако происходящее всё равно казалось слишком уж быстрым, куда более стремительным, чем был в состоянии осознать и переварить его пострадавший от удара перевозбуждённый разум. Новый сухой поцелуй в основание большого пальца привёл в чувство. — Д-да, я останусь, — выдавил он, сжав пальцы Пина в ответ: в конце концов, резонных причин для отказа действительно не было. — Спасибо. Он растерянно улыбнулся, наблюдая, как выскочивший Пин отряхивает штаны от песка. Улыбнулся шире, принимая протянутую ладонь. И совершенно бескультурно хохотнул, когда его уверенным рывком подняли на ноги. Дома у Пина пахло моторным маслом, свежезаваренным чаем и совсем немного — тем самым крепким одеколоном, который Лосяш учуял, тычась носом в его шею. От вставших слишком уж живо перед глазами воспоминаний по позвоночнику вверх до самой макушки пробежалась сладкая дрожь. К Пину захотелось прижаться снова. — Из лекарств только спирт и бинты, — посетовал немец, громыхнув полкой при входе. — Могу предложить вeruhigender Kräutertee. Чай. — Чай — это отлично, — отозвался Лосяш, нерешительно переминаясь на пороге. Он бывал в гостях у друга уйму раз, но в этот колебался пройти дальше коридора. В этот раз всё было по-другому. — Mein Gott, не стой в дверях, проходи. Ладонь обожгла поясницу даже сквозь несколько слоёв одежды, и Лосяш на негнущихся ногах зашагал на кухню. Его усадили за стол и вскоре впихнули в пальцы большую кружку. От напитка пахло травами. Лосяш распознал аромат мяты, пустырника и солодки. Он сделал небольшой глоток, грея руки о толстые горячие стенки и наблюдая за мельтешением Пина. Тот достал что-то из холодильника, принялся ловко орудовать ножом и вскоре поставил перед ученым тарелку бутербродов. Нарезано было кривовато, но щедро: венчающие каждый ломоть хлеба с маслом куски колбасы были шириной с палец, если не больше. — Спасибо, — улыбнулся Лосяш. В животе заурчало, но взгляд не остановился на бутербродах: он продолжил мечтательно глядеть на немца. Тот чем-то громыхнул в недрах кухонного шкафчика, послышалось шипящее «Scheiße». Вернулся Пин со второй кружкой и коробкой печенья. — Угощайся, — он обвёл стол широким жестом, опустился напротив и взялся за чай. — Спасибо, — повторил Лосяш и подцепил центральный бутерброд. Как только он закончил жевать, всё это время цедящий пустой чай Пин осторожно спросил: — Как ты? — Полагаю, в порядке? — вопросом ответил Лосяш, явственно чувствуя какую-то подоплёку. — Я имею в виду, после удара и поцелуя, — Пин отставил кружку, сложил пальцы в замок и, устроив на них подбородок, склонил голову набок. Лосяш едва не подавился хлебными крошками. После удара ожидаемо болела голова, о чём он сразу же и поведал, расписывая свои ощущения во всём многообразии деталей и красок, чтобы хоть немного потянуть время. Ведь как он себя чувствовал после поцелуя, Лосяш пока сам не понял. Так что когда он дал всеобъемлющую характеристику ощущениям, испытанным из-за столкновения с гаечным ключом, то умолк, пришибленно смотря на собеседника. — Можем просто забыть, — улыбнулся Пин как-то уж слишком понимающе. — Нет! Я не хочу забывать. Мне понравилось, — выпалил Лосяш единственную связную мысль, что крутилась на языке, и потянулся к руке немца. Он неловко коснулся обтянутого водолазкой предплечья и погладил так же, как это делал с его костяшками сам Пин. — А ты? Как ты себя чувствуешь? — После того, как попал в тебя ключом? — усмехнулся Пин. — Нет, после поцелуя. — Мне тоже понравилось, — пожал плечами немец и, подмигнув, взялся за печенье. Лосяш выдохнул и улыбнулся. После недолгого чаепития Пин выдал ему чистую пижаму и предложил устроиться на собственной кровати. Лосяш справедливо запротестовал — негоже было гостю выгонять хозяина из собственной спальни. Впрочем, Пин оказался весьма убедителен. Уже лёжа в кровати, Лосяш схватился за его жилистую ладонь и спросил, точно ли это было удобно. — Я лягу на диване, — заверил Пин, поправляя край одеяла. — Если не хочешь просить меня остаться, — усмехнувшись, добавил он и приподнял смоляную бровь. Лосяш сперва не понял, о чём речь, но когда уловил намёк, почувствовал, что краснеет. — Ох, я, — начал он хрипловато, запнулся, наткнувшись взглядом на смеющиеся глаза собеседника, и неловко продолжил. — Полагаю, это было бы не особо уместно, однако, я… Пин сел на краешек кровати и положил широкую ладонь ему на лоб, прервав едва начавшийся монолог. — Oh mein Gott, — шепнул он хрипловато, и по позвоночнику побежали сладкие мурашки. — Ты весь горишь. — Это ерунда, — пробормотал Лосяш, краснея сильнее. Не признаваться же, что жарко было вовсе не из-за ушиба головы. — Болит? — спросил Пин, рассеянно поглаживая по волосам. — Да, есть немного, — признался он. Щёки, кажется, разрумянились ещё ярче. Болело отнюдь не немного, а очень даже сильно: и, Лосяш был уверен, дело было не столько в ушибе или небольшой ссадине от гаечного ключа, сколько в эмоциональной перегрузке и стрессе. Но признаваться не хотелось. К тому же боль сейчас отступала на второй план, проигрывая куда более сильному ощущению — иррациональному сладкому волнению от близости Пина. — Знаю одно средство от боли, — улыбнулся немец и, склонившись над ним близко-близко, почти касаясь носом, ласково погладил по щеке. Пальцы скользнули к губам, мягко прошлись по нижней, и Лосяш приоткрыл рот скорее инстинктивно. — Хочешь? — шепнул Пин, поглаживая чуть настойчивее. Весьма туманный вопрос, но Лосяш понял кристально ясно. Быстро кивнул, потянулся навстречу и встретил прикосновение обветренных губ с тихим стоном. Не отрываясь от его рта, Пин навис сверху, опираясь на локоть, и скользнул свободной рукой под одеяло. Когда прохладные пальцы коснулись живота, откинув полу пижамной рубашки, стало жарче раз в десять, а головная боль показалась чем-то далёким и мимолётным. Прикосновение к паху — мягкое, но настойчивое, заставило выгнуться навстречу и надсадно замычать в поцелуй. Лосяш даже не подозревал, что был настолько возбуждён. — Ist das gut? — шепотом спросил Пин. Лосяш согласно закивал — было больше, чем простое сухое «gut», — и всем телом подался вперёд, ловя губы немца своими. Тот улыбнулся, ответил и вернулся к своему занятию, потирая его сквозь штаны. Когда ученый начал толкаться в ласкающую ладонь особенно откровенно, Пин вдруг отстранился. Скинув одеяло, он расстегнул несколько нижних пуговиц пижамы, чтобы обнажить живот, пробежался мозолистыми подушечками по спускающейся к паху дорожке волос и коснулся резинки штанов. — Можно? Лосяш, растерявший весь свой богатый словарный запас, лишь закивал в ответ снова и приподнял бёдра, помогая стянуть с себя хлопковую ткань. Когда со штанами было покончено, Пин развёл его ноги в стороны, уселся между и, проведя языком по ладони восхитительно-грязно, вернул её на прижатую к животу эрекцию. Стон, сорвавшийся с губ партнера, был близким к отчаянному. — Если хочешь, у меня есть одно изобретение, — склонившись, шепнул Пин у самого уха, неспешно поглаживая истекающий смазкой член. Акцент стал ещё более ярко выраженным, и Лосяш сладко застонал от одного только тембра голоса. — Хочешь? — повторил он вопрос, обдав раковину горячим дыханием. — Что, — Лосяш прервался непроизвольным полустоном, когда Пин прошёлся по уздечке. Облизнув губы, он сглотнул, — что за изобретение? Глаза напротив полыхнули горячечным азартом. Бросив короткое: «Ich bin jetzt», Пин чмокнул его в запястье, вскочил с кровати и спустя пару секунд вернулся с жестяной коробочкой в руках. — Это, — он извлёк небольшой, длиной с ладонь, продолговатый предмет с загнутым кончиком, — будет внутри. Здесь, — свободной рукой он коснулся промежности. Лосяш едва удержался, чтобы не свести бёдра, и густо покраснел, бегло переводя взгляд с «изобретения» на пальцы между своих ног и обратно. Тяжело сглотнув, он снова с сомнением покосился на зажатый в ладони предмет, лихорадочно обдумывая сложившуюся ситуацию. — Диаметром сантиметра четыре, — начал он вслух. Вслух рассуждать всегда было проще. — Не думаю, что оно так просто поместится… — Nein-nein, — его успокаивающе погладили по бедру. — Я помогу, будет приятно. — Ох, не знаю, не уверен, что смогу безболезненно это принять. — Если не хочешь — всё хорошо, — заверил Пин. Пожав плечами, он уложил прибор обратно в коробку и приподнял брови. — Я уберу? — Нет, постой, — Лосяш свёл ноги, зажав-таки тёплую ладонь между бёдрами в попытке удержать. — Мне хотелось бы, — облизнув пересохшие губы, он указал взглядом на коробку, — провести эмпирическое исследование. Улыбнувшись краешком рта, Пин извлёк своё «изобретение», положил на матрас и взялся за манжеты водолазки. Лосяш напрочь забыл, где он, который сейчас год и что происходит вокруг, с замиранием сердца наблюдая, как Пин закатывает рукава. Его предплечья были такими же сухими и жилистыми, как запястья, покрытыми ровным слоем коротких тёмных волосков. — Komm her, — усевшись по центру кровати, позвал Пин и раскинул руки приглашающим жестом. Лосяш мигом подполз ближе и улёгся рядом, думая о том, что понял бы и без слов. Под голову и поясницу заботливо подоткнули несколько подушек, и тёплая ладонь опустилась на бедро. Бледная кисть смотрелась контрастно на фоне его золотистой кожи. Дыхание сбилось, когда член вновь начали мерно поглаживать. — Расслабься, — попросил Пин низко, хрипло, и с нажимом прошёлся по низу живота. Лосяш тихонько всхлипнул и, прикрыв глаза, искренне постарался сделать так, как просили. Пальцы оторвались от его эрекции, что-то зашелестело на периферии сознания, и по промежности внезапно мазануло холодным и скользким. — Ох, ч-что это такое? — воскликнул Лосяш, распахнув веки и приподнявшись на локтях. — Смазка. Специализированная, — пояснил Пин и вернулся свободной рукой к требующему внимания члену. Та тоже оказалась покрыта вязкой субстанцией. — Шш-ш, это безвредно. Стоило вновь отдаться чуткой ладони, порхающей по напряжённой плоти, как в него незаметно заскользили одним смазанным пальцем. Лосяш сперва дёрнулся в сторону от неожиданности, но его не пустили: удержали за бедро, осторожно погладили и толкнулись чуть глубже. Боли не было, ровно как какого-либо дискомфорта или же удовольствия, так что он спокойно остался на месте, давая проникнуть на всю длину. — Порядок? — спросил Пин, замерев внутри. — Да, всё нормально, — отозвался он, цепляясь за простыню. — Можешь продолжить. Пин чему-то лукаво улыбнулся и согнул палец. Всё внизу скрутило сладкой жаркой волной, и, вкупе с настойчивым скольжением по члену, смесь ощущений оказалась просто безупречной. Лосяш позвал немца по имени и сорвался на стон, когда тот повторил движение внутри. Он даже не заметил, как в него плавно заскользили вторым, средним. — Будет хорошо, — шепнули хрипловато и потянули пальцы наружу. В привыкший к слабому чувству наполненности анус вдавился скользкий зауженный кончик «изобретения». Материал был плотным, но податливым, бархатистым. Ни на что не похожее синтетическое волокно показалось прохладным. «Из-за смазки», — понял Лосяш, пытаясь расслабиться, чтобы в него было проще проникнуть. Кончик изделия проскользнул внутрь с лёгкостью, дальше пошло чуть сложнее. Наиболее широкую часть ему было никак не принять до тех пор, пока Пин не потянул приспособление назад и не толкнул обратно с бо́льшим усилием. Сфинктер на мгновение засаднило, но только на мгновение: остальная, сужающаяся к концу часть, проникла в него без проблем, и Лосяш сразу же ощутил то самое, сводящее с ума давление на нужную точку на глубине. Он сдавленно застонал, и попытался свести ноги, сжимаясь на распирающем объёме. Его бедро мягко удержали на месте. — Не зажимайся, — попросил Пин, поглаживая покрытую мурашками кожу. Он взялся за широкое основание, чем-то щёлкнул, и вдруг внутри пошла мерная, глубокая вибрация. — Феномена-ально, — протянул Лосяш на высоком пронзительном стоне. — Ja, — выдохнул Пин и легонько надавил на основание своего изобретения, вдавливая чуть глубже. Вибрирующий кончик упёрся в простату ещё более чувственно. Лосяш засучил ногами по простыням, сбивая постельное бельё, и толкнулся в сжатый на члене кулак. Отпустив плотно прижатое к анусу основание, Пин склонился над ним, упёршись в край подушки под головой, и принялся покрывать ленивыми колючими поцелуями открытую шею. В тот самый момент, когда Лосяш было подумал, что начал привыкать к пробирающим до пальцев ног вибрациям, Пин оторвался от его эрекции, приласкал промежность и спросил: — Добавить? — А-а? — протянул Лосяш, слабо понимая, чего от него хотят. — Добавить мощности? — его приоткрытого рта коснулись обветренные губы. — Или могу сделать слабее. — Сильнее, — недолго думая, скомандовал Лосяш и тут же зашёлся отчаянным стоном, ведь посылающие мурашки от макушки до позвоночника вибрации усилились раза в два, а воздействие на простату сделалось почти невыносимым. Пин вновь обхватил его член скользкой ладонью. — О-ох, чё-ёрт, — он вцепился в плечо немца обеими руками что есть мочи. — Ах, Пин, я ведь сейчас!.. — Ja, ja, — зашептал тот, осыпая кусачими поцелуями шею и плечи: от поцелуев в губы Лосяш уворачивался, судорожно хватая ртом воздух. — Alles ist gut, mein Kapitän, ещё немного… Оргазм оглушил мощью и, как ни парадоксально, неожиданностью. Кулак сжался вокруг его пульсирующего члена плотнее, и зажмурившийся Лосяш толком не понял, как начал кончать. В процессе эякуляции расходящиеся изнутри вибрации стали слишком сильны. Только он слабо захныкал и задёргался в попытках избавиться от излишней стимуляции, как Пин снова чем-то щёлкнул, и моторчик приспособления зажужжал совсем слабо, давая возможность насладиться финалом. Когда Лосяш пришёл в себя, внутри уже не вибрировало. Плотно давило на стенки сокращающегося нутра, но было статично. Он шумно вздохнул, поёжился — без рук Пина стало неожиданно холодно, — и зашарил по простыням в поисках тепла партнёра. — Как ты? — прошептали над ухом и легонько подули на лоб. Взмокших волос коснулись горячие пальцы, смахнули со лба. Лосяш благодарно улыбнулся. — Феноменально! — устало выдохнул он и вслепую потянулся у немцу. Его тут же заключили в жаркие объятия. — Как голова? — к виску прижались сухими губами. Лосяш подозрительно нахмурился, прислушиваясь к ощущениям. И, распахнув глаза, недоверчиво уставился на Пина. — Она… прошла? — отозвался он полувопросом. Действительно. От сковывающей голову обручем боли остались только слабые отголоски. — Я говорил, средство рабочее, — кивнул Пин, довольно сощурившись, и чмокнул его в центр лба. — Хочешь чего-нибудь? — Разве что воды и, кхм, — он почувствовал, как щёки снова заходятся явным румянцем, — ты не мог бы помочь мне извлечь своё изобретение? — Конечно, — Пин мазанул губами по виску, отстранился и направился на кухню. Он вернулся с бутылкой воды и двумя полными стаканами. Протянув один Лосяшу, он парой глотков осушил второй, со стуком поставил на служивший прикроватным столиком металлический контейнер и, поправив штаны, опустился обратно на край кровати. Лосяш проследил взглядом путь его пальцев и едва не стукнул себя по лбу за вопиющий недостаток эмпатии. Пин был возбуждён, настолько, что в месте, где головка его члена оттягивала ткань, темнело влажное пятно. Глотнув, Лосяш отставил стакан и потянулся к бедру немца. — Постой, — он улыбнулся, когда его ладонь ласково сжали, остановив на полпути. — Мне тоже хотелось бы доставить тебе удовольствие. — Nein-nein, отдыхай, — отмахнулся Пин, поглаживая костяшку большого пальца. — Потом ещё будет время. — Но я настаиваю, — возразил он, мотнув головой. Пин явно хотел что-то сказать — уже приоткрыл рот и приподнял бровь, — но оборвал себя на полуслове. Чему-то улыбнувшись, он ослабил хватку на его ладони и по-птичьи склонил голову набок. — Ну раз mein Kapitän настаивает, — на узких губах заиграла озорная полуулыбка, — как я могу отказать. И как ты хочешь помочь? Лосяш уселся поудобнее, подполз чуть ближе к партнёру и сдавленно охнул от внезапного давления внутри. «Изобретение» всё ещё находилось в нём, дразняще давило на измученную стимуляцией простату при каждом неловком движении, и его вдруг посетила гениальная мысль. — Ты мог бы заменить своё изобретение чем-то более, — дивясь собственной дерзости, он обвёл кончиками пальцев контур скрытой штанами эрекции, — существенным. — Mein Gott, — только и выдохнул Пин, потемневшими глазами наблюдая за его пальцами на своём паху. — Тебе бы этого хотелось? — поинтересовался Лосяш, поглаживая настойчивее. Он знал и без слов — ответ был положительным. Но почему-то хотелось услышать. — Ja, — низкое, с придыханием. — Тогда нам понадобится ещё немного твоей специализированной смазки, — нервно усмехнулся Лосяш, уже не настолько окрылённый своим минутным порывом: габариты эрекции под пальцами были более внушительными, чем находящееся в нём приспособление. — Natürlich, — кивнул он. Окинув Лосяша внимательным взглядом, Пин отнял его руку от своего паха, коротко поцеловал в запястье и потёр большим пальцем центр ладони. — Уверен? — Да! — пылко отозвался Лосяш, сжимая его руку. — Более, чем когда-либо. Он не обманывал: резонное волнение, разумеется, присутствовало, но уверенности в правильности происходящего было куда больше. Лосяшу хотелось попробовать, очень, и отчего-то он был абсолютно уверен: его чуткий партнёр постарается сделать ему хорошо и непременно остановится, если что-то пойдёт не так. Пин улыбнулся ему, поднялся с кровати и взялся за пряжку ремня. — Могу я тебя попросить? — начал Лосяш осторожно, жадно наблюдая, как Пин с присвистом вытягивает ремень из шлёвок. — Что захочешь, — тот взялся за застёжки штанов. — Ты снимешь верх? — Лосяш повёл рукой в воздухе, недвусмысленно указывая на скрытый одеждой торс. Его одарили коротким озорным взглядом. Руки немца лениво потянули подол водолазки из-под кромки штанов, намеренно медленно оголяя низ живота. Затем — приподняли выше, приоткрыв торс чуть больше, чем наполовину. Лосяш не сдержал досадливого стона, когда Пин отпустил края кофты, скрыв почти всю обнажившуюся часть под плотной тканью. — Du bist lieb, — ласково усмехнулся Пин и, взявшись за водолазку снова, одним быстрым уверенным движением стянул её через голову. Майки под ней не оказалось. Лосяш так и замер на месте, напрочь забыв, как дышать. За время их тесных объятий он нащупал некоторые рельефы торса мужчины под слоями одежды и успел изрядно нафантазировать, но увидеть всё вживую оказалось куда лучше. В его фантазиях не было ни коротких чёрных волосков, ровным слоем покрывающих бледную грудь и низ живота, ни очаровательных маленьких родинок, ни пересекающего плечо длинного шрама, ни двух застарелых ожогов на боку. — Нравится? — поинтересовался Пин. Хитро сощурившись, он провёл рукой по волосам, зачёсывая их назад, и слегка прогнулся в пояснице. — Очень, — честно выдохнул Лосяш и даже не покраснел. — Хочешь снять остальное? — предложил он, взглядом указывая на полурасстёгнутые штаны. — Или я сам? Лосяш молча потянулся к его поясу. Вытянул оставшуюся пуговицу из петли, вжикнул молнией и рванул штаны вниз едва ли не до колен. Пин низко рассмеялся, быстро выпутался из штанин, скинул бельё и, забравшись на кровать, уселся между разведённых ног. Лосяш охнул от неожиданности, когда тот взялся за основание своего изобретения, но вместо того, чтобы потянуть наружу, вновь запустил слабо жужжащий моторчик. — Ч-что ты делаешь? — воскликнул он, елозя задрожавшими бёдрами по простыням. — Возбуждаю тебя, mein Schatz, что ж ещё, — улыбнулись в ответ почти коварно и снова щёлкнули переключателем. Вибрация усилилась, и Лосяш застонал почти несчастно. Мощная, глубокая стимуляция казалась слишком уж беспощадной, но, смысл отрицать, была действенной: окрепший член заинтересованно дёрнулся, а когда смазанная ладонь немца обхватила его плотным, горячим пленом, Лосяш вовсе забылся в накатывающем волнами возбуждении. Он попытался оказать слабое сопротивление, едва почувствовав, что вновь находится в опасной близости к краю. — Пожалуйста, я не… Лосяш захлебнулся отчаянным стоном, стоило Пину склониться над его пахом и обдать влажным дыханием покрасневшую плоть. — Ох, я, — от основания до головки широко прошлись языком, и он дёрнулся, как от удара. — Ах, Пин! Пин взял сразу на всю длину, расслабив горло и пропустив глубоко внутрь. Лосяш забился под ним, схватился за простынь, комкая в пальцах мягкую ткань. Его ладонь ласково сжали, отцепили от постельного белья и уложили на движущуюся голову. Он сдавленно всхлипнул, вцепившись в густые жестковатые волосы. — Да постой же! — взмолился Лосяш, всё пытаясь сложить остатки носящихся под черепушкой мыслей во что-то путное. — Я же так, мм-м, я так закончу ещё до того, как ты начнёшь! — сумел наконец сформулировать он, сжимая в кулаке чёрные пряди. Пин выпустил его член из глотки с влажным хлюпаньем, заправил упавшую на лицо прядку волос за ухо и окинул мутным взглядом. — Ja, — только и выдал он в ответ, нагло улыбнувшись. Лосяш вновь оказался в плену жаркого рта. — Но мне бы хотелось…ох, вместе! — воскликнул он и попытался оттащить от себя голову немца за волосы. Ему показалось, будто Пин устало вздохнул через нос, прежде чем снова отстраниться. — А мне бы хотелось смотреть на тебя. — Я твёрдо настаиваю! Пин щёлкнул языком преувеличенно раздосадованно, утёр губы тыльной стороной ладони и слизал блестящую на головке капельку смазки, добившись нового протяжного стона. Дотянувшись до широкой надкроватной полки, он достал внушительную тубу какой-то мази. «Специализированная смазка» — догадался Лосяш. Открутив крышку, Пин выдавил щедрую порцию полупрозрачной субстанции на пальцы одной руки, а вторую опустил к промежности и аккуратно потянул вибрирующее изобретение на себя. Вышло не сразу — Лосяш поначалу весь сжался от непривычного ощущения, — но на третьей попытке Пину удалось извлечь из него уже не жужжащий предмет. Образовавшуюся внутри пустоту заняли скользкие пальцы — сразу три. Сперва стало дискомфортно — давление на сфинктер было слишком объёмным, — но ему почти сразу удалось расслабиться под лаской чутких рук. Заметив, как Пин смазывает собственный член, Лосяш потянулся к нему слегка дрожащими от волнения и желания руками: хотелось, чтобы партнёр стал ближе. Пин понятливо хмыкнул, с влажным чавканьем извлёк пальцы и подтолкнул под зад две держащие форму подушки. Что-то прикинув, он прикрыл себя с Лосяшем одеялом, прежде чем нависнуть вплотную. — Станет неприятно — не терпи, говори, — велел он, поцеловав под ухом. Едва Лосяш успел согласно кивнуть, как почувствовал, что в него начали плавно входить. Анус засаднило от чрезмерного растяжения, и он тихонько заныл, скребя короткострижеными ногтями по плечам партнёра. — Шш-ш, расслабься, помнишь? — зашептал Пин у виска, замерев внутри. Просунувшись свободной рукой между их прижатыми друг к другу телами, он сомкнул пальцы вокруг начавшего опадать члена. — Gut? — спросил он, двигая кистью вверх-вниз. Внезапная ласка улучшила положение дел, и Лосяш одобрительно замычал, согласный продолжить. Дальше пошло легче. Пин заполнял его медленно, миллиметр за миллиметром, давая достаточно времени, чтобы привыкнуть к предельной растянутости. Пальцы механика скользили по окрепшей эрекции упоительно правильно, и в какой-то момент Лосяш, натянутый на крупный член почти до основания, даже начал получать извращённое удовольствие от самой сути происходящего. Оказавшись внутри полностью, немец шумно выдохнул, мазанул губами по виску и упёрся лбом в подушку рядом с его ухом, замерев снова. — Скажи, когда будет можно, — выдохнул он с ужесточившимся акцентом. Лосяш сначала не понял, и уже открыл было рот, чтобы переспросить, но догадался, прежде чем успел что-либо произнести. — Можно, — кивнул он и, обхватив коленями бёдра партнёра, сам совершил аккуратное поступательное движение навстречу. У уха коротко рыкнули, хватка на члене усилилась, и из него плавно заскользили наружу. Лосяш собрался было запротестовать — ему успело понравиться ощущение предельной наполненности, и образовавшаяся внутри пустота его абсолютно не устраивала, — как вдруг Пин толкнулся обратно: вошёл сразу на всю длину, чувственно проехавшись по простате и шлёпнувшись яйцами о его ягодицы. Лосяш громко охнул, цепляясь за жилистые плечи. Такая же глубокая и внезапная, фрикция повторилась. И ещё. И ещё, пока Лосяш не потерял счёт. Всё ниже пояса горело огнём от чрезмерного, близкого к болезненному трения и полыхающего пламени желания. Дыхание было сбито напрочь, с губ срывались уже не стоны — нечто, близкое к сдавленному скулежу. Пин вдалбливал его в кровать сильно и быстро, почти жёстко, каждый раз проезжался по измученной простате беспощадно точно. Он придерживался убийственно бешеного, но чёткого одновременно ритма и всё нашёптывал ему на ухо что-то контрастно ласковое на немецком. Лосяш не понимал ни слова. Наверное, он не понял бы ровным счётом ничего и на известном языке, просто не обратил бы внимания, ведь сейчас всё его возбуждённое до предела существо было сосредоточено лишь на одном — неизбежно приближающемся оргазме. Он честно пытался отсрочить финал — думать о чём-то отвлечённом, абстрагироваться от сводящего с ума немца, — ведь ему истово хотелось продержаться ещё, продлить это сладкое безумие, но всё без толку. Почувствовав, как член в плотно сжатом кулаке начинает пульсировать, он заполошно позвал Пина по имени — на большее его сейчас просто не хватило. — Кончай, mein Schatz, — зашептали в шею, щекоча жарким дыханием. — Я за тобой. Короткого позволения оказалось достаточно, чтобы он, забыв всё и вся, забился в руках Пина, стискивая коленями узкие бёдра. «Oh, mein Gott!» — раздалось хриплое над ухом, и Лосяш почувствовал, как его заливает горячим и липким. Издав низкий, надломленный стон, Пин осторожно вышел и упал рядом, переводя дыхание. Лосяш тут же прижался к его боку вплотную. Стоило только расслабиться, отдавшись послеоргазменной неге, как из зада потекло. Он поспешил повернуться на бок, плотно сжав ноги. — Нам бы помыться, — пробормотал Лосяш едва ворочащимся языком. — Nein мыться, — выдохнул Пин, накинул на них одеяло, крепко обнял со спины и поцеловал в макушку. — Всё завтра. — Я настаиваю. И, смею предположить, «завтра» уже давно наступило. — Mein Gott… Чмокнув его в висок, Пин поднялся, с громким зевком потянулся и направился в ванную, на ходу натягивая штаны. Лосяш остался лежать на кровати, про себя заключив, что его позовут, как закончат. Немец вернулся минуту спустя с мокрым полотенцем в руке и чистым свёрнутым одеялом под подмышкой. — Komm her, — позвал он, поманив к себе свободной рукой. Лосяш шумно сглотнул и мотнул головой. Лихорадочный румянец начал заливать лицо, шею и, кажется, даже плечи. — Ох, Пин, спасибо, не стоит, я предпочёл бы… Тот не дослушал. Запрыгнул к нему на кровать, откинул одеяло и коснулся полотенцем испачканного низа живота. Махра оказалась приятно горячей. — Шш-ш, alles ist gut, — зашептал он, методично стирая следы их недавней страсти. — Ляжешь на спину? Лосяш понял намёк. Справедливо рассудив, что смущаться сейчас было просто смешно, он сделал так, как просили. Не долго думая, он согнул правую ногу в колене и отвёл в сторону, давая больше доступа. Пин молча скользнул полотенцем по внутренней стороне бедра, но улыбнулся и глянул так — нежно и страстно, с ничуть не скрываемым обожанием, — что стало понятно без слов: он всё сделал правильно. Бережно пройдясь по промежности, немец цокнул языком. — Прости, — произнёс он хрипловато. — Ерунда, — отмахнулся Лосяш, улыбнувшись. — Мне было хорошо с тобой. И это, — он взглядом указал вниз, где Пин как раз утирал подтёки собственной спермы, — мне тоже понравилось. Пин хмыкнул, приподняв бровь. — Учту. Швырнув мокрое полотенце прямо на пол, он накрыл Лосяша принесённым одеялом и лёг рядом. — Порядок? — спросил он, поцеловав в краешек рта. — Более, чем, — улыбнулся Лосяш, пристраиваясь ближе. Его обняли поперёк спины и прижали к горячему боку. — Разве что, — начал он, дивясь собственной наглости, — моя голова, — он рассеянно погладил немца по груди, перебирая между пальцами тёмные волоски. Они были удивительно мягкими. — Знаешь, она ещё всё же побаливает. Как ты смотришь на то, чтобы я задержался у тебя, скажем, до завтра? В смысле, до следующего завтра, сегодняшнее то уже наступило, так что… Пин не дал договорить: изогнувшись, поймал его губы своими и смял тягучим поцелуем. Оторвавшись от его рта с влажным звуком, он хрипло шепнул: — Mein Haus ist dein Haus.