На заказ

Миллисент Здание выглядело так, словно стоит слегка толкнуть — и от него останется груда щепок и стропил. Даже в свете луны Миллисент видела, что маленькие окна за металлической решеткой были заколочены, на двери криво висела табличка: «Сдается», а под ней, выведенная красной краской из баллончика, красовалась надпись: «Лесбиянки тоже трахаются!» Это было именно то самое место. Если, конечно, Берна с работы ее не разыграла. Миллисент даже замерла на мгновение. Это был бы уже не первый раз за последние пару лет, когда кому-то показалась забавной идея над ней посмеяться. Не так-то просто быть слизеринкой в послевоенном мире, особенно такой, как Миллисент: со сложностями в социализации. Ну и к дьяволу. Если заклинание не сработает, так тому и быть. Более одинокой, чем сейчас, она все равно не станет. Миллисент вздернула подбородок жестом, из-за которого Панси в свое время прозвала ее Забиякой, и проинесла слова, которым научила ее Берна: — Эт потум, эт делектионе. Поначалу ничего не произошло. Но затем здание начало дрожать и расплываться перед глазами. Покосившиеся стены выпрямились, за чистыми окнами появился мягкий свет. Граффити выцвело, на его месте появилась резная дубовая дверь, обитая железом. Сверху, поблескивающим золотым шрифтом, протянулась надпись: «Дайктопия». Глубоко вдохнув, Миллисент открыла дверь и вошла. ~=~=~ Внутри царил приятный приглушенный свет: в воздухе плавали дюжины свечей. Одну стену полностью занимала длинная барная стойка, на подсвеченных полках поблескивали бутылки практически всех известных спиртных напитков. Миллисент окинула взглядом стоящие в беспорядке столики, большой танцпол (очевидно расширенный магически), уже заполненный женщинами, и уголок живой музыки: ударные, бас-гитара, клавишные и певица с неожиданным репертуаром: она нежно мурлыкала «Соловей пел на Беркли-сквер». Никто не обратил на Миллисент никакого внимания, так что в конце концов она расслабилась и двинулась в сторону бара. — Пинту «Ведьмомрака», — попросила она у тощей барменши, которая, судя по всему, была метаморфом: волосы ее резко зазеленели, когда она налила Миллисент пинту и подтолкнула к ней по поверхности стойки. — Три сикля четыре. Миллисент выложила монеты и расслабилась еще больше. Берна упоминала, что почти все в Амстердаме говорили по-английски, но она все равно переживала. Она и в Англии-то практически никуда не ходила развлекаться и совсем не хотела показаться идиоткой в чужой стране. Но пока все складывалось неплохо. И только она успела об этом подумать и закинуть голову, чтобы первый глоток эля прокатился по горлу, как сзади ее окликнули: — Булстроуд? Миллисент замерла со стаканом в руке. Вот черт! Знала же, что стоило использовать чары гламура, знала, знала! Но она и так чувствовала себя странно, когда оказалась в новой стране и отважилась зайти в женский клуб — поэтому ей не хотелось чувствовать себя совсем не в своей тарелке с чужой внешностью. И вот теперь приходится за это платить. Мерлиновы яйца, ну как же можно было так сглупить?! Как… — Миллисент Булстроуд? — снова послышалось сзади. — Кто интересуется? — воинственно поинтересовалась Миллисент. Барменша, уже синеволосая, подняла взгляд, определенно почуяв неприятности, и Миллисент сразу поняла, что надо бы сбавить обороты. Изогнув губы — как она надеялась, скорее в улыбке, чем в гримасе, — она успокаивающе кивнула барменше и обернулась к той, кто ее окликнула. Это была женщина средних лет, смутно знакомая, хоть Миллисент и не могла сразу сообразить, где же она ее встречала. На дружелюбном загорелом лице выделялся мощный волевой подбородок, серебристо-седые волосы были подстрижены необычно, но привлекательно: виски сбриты, а по центру стоял дюймовый ежик. Зажав в зубах трубку, женщина приветственно протянула руку. — Вильгельмина Граббли-Планк, — сообщила она. — Для друзей Уилл. Я тебе преподавала несколько лет назад в Хогвартсе. Уход за магическими существами. Ну конечно! Эта бучиха, которая на время подменяла некомпетентного Хагрида. Панси, Винс и другие смеялись над ее мужеподобностью, но Миллисент она нравилась. А еще Миллисент втайне завидовала: настолько комфортно Граббли-Планк держалась в своем неженственном образе. — А, э… Да. Привет, — заикаясь, пробормотала Миллисент, быстро вытирая потную ладонь о штаны, прежде чем протянуть ее для рукопожатия. Она чувствовала себя дико неловко, а вслед за неловкостью накатило и раздражение. Какого хуя, в конце концов? Нельзя уже никуда пойти, чтобы прошлое не преследовало ее, как больной нюхлер?! И что от нее теперь ожидается? Чего хочет эта Граббли-Планк? И тут ей пришла в голову чудовищная мысль. Они ведь находились в лесби-пабе… — Эй! — К ней тут же вернулась изначальная враждебность. — Вы что, пытаетесь ко мне подкатить или что-то типа того? Потому что я… Граббли-Планк лающе хохотнула. — Жаль разочаровывать тебя, девочка, но ты лет этак пятьдесят не дотягиваешь до женщин в моем вкусе. Просто мне показалось, что ты не против поболтать, вот и все. Но, похоже, я ошиблась. Что ж, оставлю тебя в покое. Извини, что помешала. Она приветственно махнула на прощание и уже начала отворачиваться. — Подождите! — внезапно окликнула ее Миллисент. Почему-то ее смутный план занять одинокое местечко в углу уже не казался таким соблазнительным. — Простите, если показалась грубой, — пробормотала она. — Просто я… Я не… В общем… — Не проводишь много времени в клубах? — с улыбкой подсказала Граббли-Планк. Миллисент напряглась, но было не похоже, чтобы Граббли-Планк ее дразнила. — Что ж, если хочешь составить мне компанию — я с удовольствием. Но не настаиваю. — Я… да. Я не против, — сказала Миллисент. Прихватив свою пинту, она последовала за профессором Граббли-Планк по лабиринту из столиков к тому, что стоял в самом отдалении. Он располагался рядом с танцполом, но как только они сели, грохот музыки превратился в легкий фон, не мешающий разговору. — Отличные у них чары подавления звука, — одобрительно произнесла Граббли-Планк, усаживаясь. — Терпеть не могу места, где невозможно расслышать друг друга. — Она сделала большой глоток пива из своего стакана и улыбнулась, отчего в уголках ее глаз появились симпатичные морщинки. — Что ж, Миллисент Булстроуд. Приятно встретиться. Ты ведь первый раз тут, так? Миллисент кивнула. — Так и думала. Не припомню тебя в этом месте. — А вы часто здесь бываете? — Достаточно. Тут тихо, уютно. Дружелюбно, если хочешь пообщаться, а если нет — никто не станет доставать. Ха! Ну, почти никто. Разве что старая учительница на тебя нападет. — Миллисент расплылась в улыбке, а Граббли-Планк продолжала, ткнув пальцем в женщину за стойкой: — Джанель подает отличные напитки и не пристает с болтовней. Замечательное место, чтобы расслабиться. — Мне подруга об этом клубе рассказала, — сообщила Миллисент. — Ну, точнее, не совсем подруга… Не знаю. Мы работаем вместе. — Друзьями последнее время обзавестись не так-то легко, наверное, — сказала Граббли-Планк. — Особенно для слизеринцев, которые были в Хогвартсе во время войны. Миллисент разозлилась. — К вашему сведению, — выплюнула она, — не все слизеринцы поддерживали Волдеморта. Не то чтобы это имело значение для всяких предубежденных… — Эй-эй, погоди, придержи тестралов! — подняла ладонь Граббли-Планк. — Не надо мне тут рассказывать про Слизерин и предубеждения. Я сама слизеринка, поступила в сорок втором и ни разу не пожалела о распределении. Идеальный факультет для меня. — О, — удивилась Миллисент. — Я не знала. — Так и откуда тебе было знать? Еще по одной? — спросила Граббли-Планк, указывая на их пустые стаканы. Миллисент кивнула. Граббли-Планк подняла два пальца в сторону стойки и одарила Миллисент проницательным взглядом. — И, конечно, принадлежность к Слизерину не единственное, что изолирует тебя от многих сверстников. Миллисент почувствовала, как краснеет. Когда к ним подплыли их стаканы, она схватила свой и одним глотком осушила треть. — Вы имеете в виду — потому что мне нравятся женщины? Миллисент всегда это знала, но только недавно почувствовала, что хотела бы что-то по этому поводу сделать. Найти женщину, с которой ей хотелось бы проводить время. Миллисент чувствовала себя одинокой — настала пора признаться в этом хотя бы самой себе. Но признать ситуацию и как-то ее исправить, как оказалось, было разными вещами. — Ну да, отчасти, — кивнула Граббли-Планк. — Но для некоторых, вроде меня, дело не только в этом. Подозреваю, что и для тебя тоже. Все сложно. Видишь ли, когда дело доходит до секса, мне хочется быть с женщиной. В этом нет ничего необычного, пусть даже многие и считают по-другому. Но вот что сложно для меня — это то, что я при этом внутри себя ощущаю. — Вы чувствуете себя как мужчина? — спросила Миллисент. Пусть это прозвучало слишком прямолинейно — ей нужно было знать. Граббли-Планк махнула палочкой, поджигая заново трубку. — На самом деле нет, — сказала она, затягиваясь. — Скажу тебе честно, я даже не знаю, что это на самом деле значит: чувствовать себя как мужчина, чувствовать себя как женщина. Я просто чувствую себя самой собой: человеком, который любит мужчин, хорошо с ними ладит, понимает их, которому нравится носить их удобную одежду. И заодно — человеком, который любит женщин, хорошо с ними ладит, чувствует себя с ними комфортно… и хочет с ними спать. Но это может сбить с толку других людей. Когда кажется, что ты не принадлежишь определенно ни к тому, ни к другому полу. Миллисент недоуменно наморщила лоб. Она не любила чувствовать себя сбитой с толку — это всегда портило ей настроение. — Не понимаю, — сказала она. — Зачем вы тогда носите такую стрижку, если не чувствуете себя, как мужчина? И эту одежду? На одежду Граббли-Планк она любовалась с самого начала. Она выглядела совершенно потрясающе: парадный мужской наряд, идеально пошитый на заказ. Миллисент видела, как одевается Драко и его семейство, и умела определить одежду, сшитую у портного. Стрелка на брюках, наверное, могла бы разрезать лист бумаги, рубашка просто ослепляла белизной, манжеты были идеально накрахмалены, шейный платок белоснежным каскадом ниспадал с шеи, мантия великолепными кашемировыми складками спускалась с плеч. Жилет безупречно обхватывал плоскую грудь, монокль свисал на красном шнурке с золотой булавки в петлице. Миллисент с трудом удерживалась, чтобы не провести пальцами по гладкой ткани наряда. Граббли-Планк, словно прочитав ее мысли, погладила мозолистым пальцем край жилета. — Эта одежда, — тепло сказала она, — у меня уже не первое десятилетие. Это был второй раз, когда мне шили на заказ. Первый я не могла позволить по-настоящему хорошее качество, поэтому долго у меня наряд не продержался. На дешевую ткань нельзя бесконечно накладывать чары штопки. Второй раз я потратила больше, чем следовало бы, но в итоге, получается, сэкономила. — Но разве этот костюм не заставляет вас чувствовать себя мужчиной? — продолжала настаивать Миллисент. — Говорю тебе, Буллстроуд, я не знаю, что это значит. Относительно себя, во всяком случае. За других вообще говорить не могу, а лично я в этом наряде просто чувствую себя собой в одежде, которая мне подходит. И эта прическа тоже мне подходит. — Она на секунду умолкла и провела ладонью по голове. — Площадка. Маггловская стрижка. Мне нравится. Имей в виду, — она задумчиво сделала очередную затяжку, — я не утверждаю, что кто-то из лесбиянок не чувствует себя мужчиной, что бы это ни значило. Просто лично я — нет. А ты да? — Я не знаю! — Эти слова буквально выскочили из Миллисент, а вслед за ними — и вся ее история. Как сложно обстояли дела у ее семьи после войны, как было практически невозможно найти работу — это касалось всех слизеринцев, кто имел хотя бы отдаленное отношение к Пожирателям («Меня внесли в черный список только за то, что я входила в состав этой дурацкой Инспекционной дружины, а ведь я даже не из-за политики в нее вступила, а просто, чтобы не слишком выделяться!»), как она в итоге устроилась уборщицей раздевалки на домашнем стадионе «Холихэдских гарпий» («прямо скажем, не мечтала об этом всю жизнь, но в наше время надо брать, что дают»), как чувствовала, что ей, в общем-то, и в одиночестве неплохо, пока не осознала, как все-таки хочет отношений, «или хотя бы просто переспать с кем-нибудь!» И в конце концов она познакомилась с Берной, которая работала в головном офисе «Гарпий». Лучший друг Берны находился в процессе перехода — из женщины в мужчину. Берна рассказала об этом Миллисент. Та в ответ призналась, что в детстве зачастую хотела одеваться как мальчик и чтобы с ней обращались, как с мальчиком: не выслушивать бесконечные мамины лекции и том, как правильно носить юбки и танцевать, и тогда Берна предположила, что Миллисент тоже может быть трансперсоной. — Но я не знаю! — повторила Миллисент. — Мне нравится мужская одежда, но я не уверена, что хочу по-настоящему быть мужчиной. Я знаю только, что точно не хочу быть девочкой! Пока Миллисент говорила, Граббли-Планк заказала им еще по пинте, и теперь задумчиво пила из своего стакана. — И что для тебя означает «быть девочкой»? — в конце концов спросила она. — Ну, знаете, все это жеманство, кокетство, с ума сходить по мальчикам, по новым мантиям или разглагольствовать о свадьбе своей мечты. А потом рожать младенчиков. Профессор закинула голову и расхохоталась. — А что, женщины в «Гарпиях» ведут себя именно так? И подходит ли это описание к преподавательницам в Хогвартсе и к твоим одноклассницам, которые сражались во время войны? — Ну… нет, — признала Миллисент, чувствуя себя очень глупо. — Не ко всем, во всяком случае. К некоторым. К Лаванде Браун, например, этой легкомысленной гриффиндорке. Или к той хаффлпаффской девочке, которая рыдала из-за того, что запачкала землей мантию на гербологии. И Панси еще постоянно болтала о новых мантиях и о том, как все слизеринские мальчики сходят по ней с ума. Но преподавательницы и правда так себя не вели. Разве что, может, Трелони немного? А вот МакГонагалл — мне не представить себе, чтобы она сходила с ума по мужчинам или по розовым кружевам. Граббли-Планк снова рассмеялась. — Да уж, Минерва определенно не из любительниц розовых кружев, поверь мне. Миллисент подумала, что они уже достаточно обсудили тему, и не стала переходить на «гарпий». А точнее, на одну конкретную «гарпию», которая сильно ее интересовала, и, блядь, не кого-нибудь там, а Джинни Уизли. В школе все слизеринцы называли ее «Уизлеттой», а после того как она обручилась с Гарри Поттером, Миллисент готова была переключиться на «Поттеретту». Затем, в ходе «скандала», который занимал внимание послевоенных газет гораздо больше, чем продолжающееся преследование слизеринцев, Уизли и Поттер внезапно расстались и пошли каждый своей дорогой. Случился этот разрыв между сезонами, а когда Джинни вернулась в «Гарпии», она совершенно не казалась расстроенной по этому поводу. На самом деле, выглядела она очень даже жизнерадостно, и Миллисент прекрасно ее понимала. Кто в своем уме захочет жить окруженным всем этим дерьмом, связанным с титулом «военного героя» и «Избранного»? Поттеру от этого никуда не деться, а вот Джинни, очевидно, решила избавиться от лишнего груза. Большинство «гарпий» не обращали внимания на свою уборщицу, но Джинни проявляла искреннее дружелюбие. Миллисент какое-то время воспринимала его с мрачным недоверием, но в конце концов смягчилась. С «Уизлеттой» оказалось очень здорово общаться: она была острой на язык, забавной, классной и чертовски привлекательной. Но Граббли-Планк знать об этом было необязательно. Профессор все это время активно дымила трубкой и сейчас взмахом палочки расчистила воздух. — Итак, — сказала она, — ты не хочешь быть «девочкой», но не уверена, что хочешь быть мужчиной. Справедливо. Почему бы тебе не побыть какое-то время просто Миллисент Булстроуд и не посмотреть, куда тебя это заведет? Я тебе помогу начать. Оплачу тебе твой первый наряд у портного. Миллисент поначалу обрадовалась, но тут же с подозрением нахмурилась. — Зачем вам это делать? Мне не нужна благотворительность, я не хочу чувствовать себя обязанной. — Это было то, что постоянно повторяла ее бабушка, и Миллисент только сейчас прочувствовала эти слова. Ей нравилась Граббли-Планк, но она не хотела быть у нее в долгу. — Никакой благотворительности, — покачала головой Граббли-Планк. — Это традиция: мы, бучи-старушки, помогаем молодым, принимаем их в свои ряды. Никогда не забуду, как первый раз отправилась заказывать у портного свой первый наряд. Меня отвела Ида МакМиллан — если ничего не путаю, ее внучатый племянник учился с тобой на одном курсе. У нее не было много денег, но она вложилась парой галлеонов. И обучила меня азам: что просить у портного, как завязывать галстук, всякое такое. — Я не смогу с вами расплатиться. — Сможешь. Через тридцать или сорок лет найдешь кого-нибудь, кому понадобится совет о том, кем быть — мужчиной, женщиной или кем еще. Кого-то, кто, возможно, захочет пошитый на заказ мужской или женский наряд, или какую там безумную одежду будут носить люди в будущем. Сходишь с этим человеком к портному, поддержишь, а может, и дашь пару сиклей. Скажешь, что тебя послала Уилл. Она выбила трубку и встала, отправив палочкой к бару пустые стаканы. — Пора бежать. Министерский прием. — Она поморщилась. — Отсюда и парадный костюмчик. Заскочила сюда перехватить пару стаканчиков. И хорошо, что так все вышло. Давай встретимся завтра в полдень в «Дырявом котле», Булстроуд. Хорошо? Миллисент просто не могла отказаться. — Хорошо. ≅≅~ Уилл Уилл слегка удивилась, когда Миллисент и правда явилась на встречу в «Дырявом котле». — Ну вот, я здесь, — сказала она, когда подошла к столику Уилл ровно в полдень, громко топая тяжелыми рабочими ботинками по деревянному полу. Уилл притворилась, что не замечает напряженность в ее тоне. — Хорошо, — откликнулась Уилл, откладывая трубку и поднимаясь на ноги. — Пойдем. Мадам Нарли не ждет ни мужчин, ни женщин, ни небинарных персон. Миллисент смахнула челку со лба. Ногти у нее были коротко подстрижены. — Кто? Разве мы не идем к мадам Малкин? — Нет. Мадам Малкин специализируется на школьной форме и дамских нарядах. Для мужских надо идти к Нарли. Уилл улыбнулась — как она надеялась, ободряще, и Миллисент нерешительно улыбнулась в ответ. Они бодрым, быстрым шагом отправились по Косому переулку. Уилл всегда было приятно, когда кто-то мог идти с ней в ногу. Они не разговаривали, но тишина была приятная, и Уилл погрузилась в размышления. Миллисент Булстроуд показалась ей крошкой-бучом практически с первого же дня, когда она ее встретила четыре… нет, пять лет назад, в толпе хогвартских учеников, пришедших на урок ухода за магическими существами. Плотную, с хорошей прослойкой мяса на костях, как у самой Уилл. Она стояла сзади, уперев руки в бока, с угрюмым выражением на лице, которое по ходу урока сменилось на оживленное. Если Уилл ничего не путала, в тот день они изучали единорогов. Большинство детей умирали от любопытства и слушали очень внимательно. Бедняжки, от Хагрида они не так уж много узнали. Может, сердце у него было и на месте, как всегда говорила Минерва, но, Мерлин, какой из него учитель? Ни стандартной программы обучения, никакого плана. Вот практические занятия — их у него было предостаточно. Так что в итоге все более-менее выровнялось. Так же, как и эта затея с Булстроуд и ее праздничным костюмом. Способ сровнять счет, отдать обратно то, что дали в свое время самой Уилл. Ей это нравилось. И Булстроуд ей нравилась тоже. Сильная девчонка. Толковая. Помона Спраут защищала ее на слушаниях в министерстве после войны. Она с ней близко общалась в тот год, когда Снейп был директором. Сказала, что Булстроуд жалела даже о том, что поддерживала Амбридж, и точно никогда даже не думала, чтобы присоединиться к Пожирателям. Никаких обвинений ей предъявлено не было. Уилл поймала себя на том, что восхищается девчонкой. Последние годы для Булстроуд явно были нелегкими, но она справлялась. Устроилась на работу, не бросила. Начала предпринимать что-то по поводу личной жизни. Пойти в одиночестве в женский клуб — на это нужна определенная смелость, Уилл знала об этом из личного опыта. И если Миллисент требуется немного поддержки, Уилл будет только рада ее предоставить. Все-таки здорово, что они встретились в «Дайктопии». Речь шла, конечно, не только об одежде, но с этого неплохо было начать. — Ну вот, пришли, — сказала Уилл, сворачивая на узкий переулок и стуча в дверь, на которой красовалась маленькая табличка: «Мадам Л. Нарли, портниха. Записывайтесь совой». — С вашей стороны очень любезно… — неловко начала Миллисент, пока они ждали, когда Лида им откроет, но Уилл тут же отмахнулась. Она не любила выслушивать благодарности. — Просто сделай то же самое когда-нибудь в будущем, вот и все, о чем я прошу, — сказала она, стараясь звучать не слишком сурово. К счастью, в этот момент дверь открылась, так что ей не нужно было развивать свою мысль. Маленькая мастерская, как обычно, была доверху забита свертками ткани и карточками с подробными записями. В воздухе висели катушки ниток — Лида ненавидела, когда их приходилось долго искать. Раньше у нее и иголки по комнате летали, пока клиенты не начали жаловаться на неожиданные уколы. Сама Лида, невысокая и приятно округлая, ждала их за раскройным столом, и ее изрезанное морщинами лицо расплылось в улыбке, когда она их увидела. Морщин у нее и правда прибавилось, но больше ничего особо и не изменилось с тех пор, как Уилл встретила ее первый раз много лет назад. — Уилл, рада тебя видеть! — сказала она и отправилась, сопровождаемая зачарованной рулеткой, к ничем не заполненному углу с маленькой платформой и зеркалами. — А ты, значит, Миллисент? Вставай сюда, милая, сейчас мы быстро тебя обмерим. Рулетка начала порхать вокруг тела Миллисент, время от времени объявляя какие-то цифры, которые Лида деловито записывала коротким пером. — Будешь перевязываться, милая? — спросила она, и Уилл, увидив, как Миллисент наморщила лоб, догадалась, что та не поняла вопроса. — Перевязывать грудь, чтобы сделать ее плоской, — объяснила Уилл, указывая на свою. — Некоторым из нас так нравится. Это простое заклинание, и совершенно безболезненно. — Твой выбор, — добавила Лида, жестом попросив Миллисент поднять руки. — Могу пошить так, чтобы выгодно смотрелось и с грудью, и без. И всегда сможешь попросить перешить, если передумаешь. У Миллисент слегка покраснели кончики ушей, но сильно смущенной она не казалась. Она широко улыбнулась и приподняла рукой одну из объемных грудей. — Думаю, оставлю их как есть, — сказала она. — Я вроде как к ним привыкла. Иногда люди видят меня еще до того, как я заверну за угол. Лида одобрительно хохотнула. — Вот и хорошо. А теперь приступаем к самому веселью. Давай обсудим крой и ткань. Спустя пятьдесят насыщенных минут они определились с тканью (тонкая итальянская камвольная шерсть), цветом (темно-серый, в мелкую полоску), покроем (классический английский) и мантией (черная, подбитая бордовым атласом). Если Уилл и считала, что бордовая жилетка, в цвет подбоя мантии, была небольшим перебором, она постаралась не дать этого понять — ни словами, ни выражением лица. В конце концов, это был наряд Миллисент, а не ее. И ей категорически не хотелось ненароком приглушить сияние, которое волнами расходилось от лица девушки. — Что ж, определились, — в конце концов сказала Лида, отправив отрезы ткани в полет — к ящикам комода, где они должны были лежать. — А теперь — небольшой Волшебный момент для тебя, Миллисент. — Она снова махнула палочкой, и в руку Миллисент влетела черная коробочка. — Ты же знаешь, как это работает, так? Просто скажи: «декларо», и она даст тебе три-дэ инструкцию, как завязывать шейный платок. Приходи ровно через неделю, устроим первую примерку. Как только они вышли на улицу, Уилл собралась с силами, чтобы выдержать очередную благодарность, но, судя по всему, Миллисент была не способна ничего выговорить. Она схватила руку Уилл, энергично встряхнула несколько раз и убежала прочь по Косому. Уилл с широкой ухмылкой вытащила из кармана трубку и закурила. Сегодня дома она расскажет отличную историю. ≅≅~ Скоро в спальне совсем стемнеет, как нравится Уилл. Свет будет исходить только от нескольких свечей, зачарованных, чтобы проплывать с определенными промежутками над кроватью. Они будут появляться в самые неожиданные моменты, завораживающе освещая то бледную грудь Минервы, то ее округлый живот, то бесконечно длинные ноги. Секунда — и свет снова исчезнет, погрузив их в бархатную темноту. Тогда уже Минерва будет заворожена, не зная, откуда и когда ждать очередного прикосновения Уилл, и все ее нервы будут звенеть от напряжения. Чаще всего в такие моменты проходило совсем немного времени, прежде чем она начала тихонько стонать, и каждый издаваемый звук словно прошивал Уилл электрическим разрядом. Они обе были так заняты в последнее время, что уже несколько недель у них не оставалось времени на секс. Это был их первый за долгое время вечер, когда они были предоставлены сами себе, и Уилл намеревалась воспользоваться этим на полную катушку. Они уже поужинали, пропустили по стаканчику на ночь, и теперь медленно раздевали друг дружку. Уилл даже сняла бинтующее заклинание, чтобы почувствовать свою грудь в ладонях Минервы. Сейчас была очередь Уилл руководить процессом, и Минерва послушно легла на спину, а Уилл вытащила шпильки из ее волос, чтобы длинные пряди раскинулись по подушке. — Возьмись за изголовье и не отпускай, — проинструктировала она. У основания изголовья как раз имелся удобный филигранный стержень, и Минерва послушно за него ухватилась, приподнимая при этом грудь с темными сосками. Уилл знала, что она так и будет держаться, пока не получит разрешение отпустить, какое бы возбуждение ни испытывала, и сама мысль об этом заводила Уилл. Она как следует полюбовалась стройной обнаженной фигурой Минервы, растянувшейся на темно-красном одеяле, и уже после этого захотела, чтобы в спальне стемнело. — Ты, конечно, хочешь знать, как прошел наш с мисс Булстроуд визит к Лиде, — непринужденно заметила она, мягко массируя левую ступню Минервы. — Разумеется, — подтвердила та. — Ты была права, в момент встречи она выглядела чуть ли не воинственно, но быстро смягчилась. — Уилл перешла повыше, к голени. — Мы приятно прошлись до Лиды, — ее рука переместилась к левому бедру Минервы, — и видела бы ты выражение Булстроуд, когда она увидела на потолке мастерской движущуюся демонстрацию мужских костюмов. — Думаю, она не представляла себе, что есть столько возможностей, — сказала Минерва — слишком уж связно, на вкус Уилл. Не прекращая массаж, Уилл пальцем другой руки прошлась по внутренней поверхности правого бедра Минервы и была вознаграждена приглушенным оханьем. — Точно. Ну, ты знаешь Лиду, она тут же перешла к делу, рьяно принялась за обмеры. Рулетка так и летала туда-сюда. Уверена, что она делает это специально с новыми девчонками типа Миллисент — чтобы они сразу сосредоточились на практических задачах и не чувствовали себя неловко. Она достигла самого верха ноги Минервы и, еле прикасаясь, провела пальцем от таза к внешней стороне бедра. Минерва содрогнулась. — Это большой… ах! Большой шаг для многих молодых женщин, — проговорила она, пока Уилл невесомо вела пальцами по ее тазовой кости. — Когда они понимают, что могут одеваться и даже любить так, как им хочется. — Выпендрежница! — со смехом сказала Уилл. Очень в духе Минервы — поддерживать светскую беседу, лежа голой на спине с раскинутыми в стороны ногами. Уилл подумала, что Минерва, наверное, ждет массажа второй ноги, поэтому вместо этого сотворила кубик льда и теплое, влажное полотенце, и использовала то и другое, чтобы нежно обвести каждую грудь. — Ах-х! — удивленно вскрикнула Минерва. Глаза Уилл уже достаточно приспособились к темноте, чтобы разглядеть, как спина партнерши выгибается дугой. Уилл большими пальцами погладила затвердевшие соски, и голос Минервы опустился до низкого стона. — Которая горячая? Которая холодная? — дразняще спросила Уилл, убирая лед и продолжала водить груди теплым полотенцем. — Не знаю, — выдохнула Минерва. — Не могу сказать. М-м-м-м… Ага, уже не так уж разборчиво, с удовлетворением отметила Уилл. Она заставила полотенце исчезнуть и провела ладонью от груди к животу и ниже, по лобковым волоскам к теплому и влажному. Начала ритмично погружать пальцы, наслаждаясь ощущениями, пока Минерва, постанывая, насаживалась на ее ласкающую руку. — Именно этого хочет Миллисент, — сказала Уилл, входя в Минерву двумя пальцами и чувствуя, как начинают сокращаться ее мышцы. — Хочет, чтобы кто-то трогал ее так, как я трогаю тебя. Хочет провести с кем-то жизнь. Как я. — Пальца было уже три. — Хочет, чтобы у нее был кто-то, на кого она может рассчитывать. Как у меня. Все еще двигая пальцами, она склонилась, чтобы поцеловать грудь Минервы, ее горло, челюсть. На секунду появилась парящая свеча, подарив Уилл фрагмент тонких запястий Минервы, с напряженными от крепкой хватки изголовья сухожилиями. Минерва уже была близка, так близка, ох… очень. — Кто-то, — прошептала Уилл, на мгновение замерев, — кого она будет любить. Как я. Она поцеловала Минерву — сначала еле коснулась губами, потом впилась жадно, прижалась всем телом. Минерва страстно откликнулась на поцелуй, так и не опустив руки. Уилл подумала, что могла бы остановиться в этом мгновении навечно, в теплой темноте постели ее возлюбленной. Но она знала, что спустя несколько секунд сядет и использует свои ловкие пальцы, чтобы довести Минерву до края оргазма снова — а может, и еще раз, прежде чем позволить ей соскользнуть за грань. А потом они будут лежать, уютно прижавшись друг к другу. Или на какое-то время заснут. А может, Минерва перехватит у нее бразды правления. Ночь была полна возможностей. И Уилл надеялась, что-то же самое в ближайшее время ждет и юную Миллисент Булстроуд. ≅≅~ Миллисент Миллисент снова оглядела одежду, разложенную на кровати, и расплылась в широкой, довольной улыбке. Складка на серых полосатых брюках запросто могла бы разрезать бумагу, рубашка была ослепительна в своей белизне, ее манжеты накрахмалены; шейный платок был готов к тому, чтобы его повязали белоснежным каскадом. Элегантный бордовый атласный жилет завораживал мягкостью и идеально обхватывал грудь. Она обладала вожделенным костюмом уже два месяца, но сегодня ей впервые предоставилась возможность его надеть. Ну, если не считать те несколько раз, что она примеряла его перед зеркалом — просто чтобы проверить, сидит ли он до сих пор по фигуре. Ну, то есть много раз. Ну, то есть ежедневно. Однако именно сегодня она собиралась выйти в нем на публику. Если конкретнее, то все в ту же «Дайктопию», но на этот раз не одна. Возможно, наряд и правда был слишком формальным для вечера, который она надеялась провести в танцах (и еще больше надеялась на то, что позже ей удастся его снять и перейти к другого рода танцам, в горизонтальной плоскости). Ну так и что ж? Пускай. Она, Миллисент Булстроуд, в прошлом презираемая слизеринка и пока еще девственница (что тоже, как она рассчитывала, скоро должно остаться в прошлом), собиралась в женский клуб в Амстердаме и планировала заявиться в него в ослепительно-новом, сшитом на заказ парадном одеянии. А еще она будет сопровождать героиню войны и звезду квиддича. Потому что Джинни Уизли, к шоку самой Миллисент, согласилась пойти с ней на свидание. За последние несколько недель они общались больше и больше. Разговоры становились длиннее, смех все более естественным, прикосновения все более личными. Джинни все чаще ждала, пока Миллисент завершит уборку, а потом даже стала ей помогать. Они накладывали заклинания уборки, болтали и выходили со стадиона вместе, иногда заскакивая куда-нибудь выпить кофе или съесть карри. И вот в конце концов, после ожесточенной борьбы с самой собой в течение недели, Миллисент набралась смелости и пригласила Джинни на самое настоящее свидание. «Набралась смелости», — фыркнула про себя Миллисент. Она уже выражалась, как чертова гриффиндорка. На самом деле особой храбростью она, конечно, не отличилась. Заготовила заранее небольшую речь, а в итоге растерялась, произнесла только: «Джинни…», а когда та с улыбкой к ней обернулась, все слова разлетелись, словно пикси из клетки Локхарта, и она только и смогла, что промямлить: — Эм-м… Ты не хотела бы… сходить куда-нибудь? Типа… со мной? В глазах Джинни вспыхнули смешинки. — Сходить куда-нибудь? Типа с тобой? Да, с удовольствием. Вот так они и договорились, и теперь настал тот самый важный вечер. Миллисент пыталась было строить планы, воображая, как появится перед домом Джинни, как, возможно, перекинет мантию через плечо (немножко в стиле Снейпа — нет, она не будет стараться, чтобы мантия у нее развевалась, просто — легкий намек, эдакий взмах) и предложит Джинни руку. Но проблема с подобными планами обычно заключалась в том, что она их проебывала. Так что она просто оденется, направится к квартире Джинни, а дальше что будет — то будет. Сначала трусы — новые — затем лучший бюстгальтер с кружевами (и встроенными чарами подъема). Затем рубашка (как же хорошо ощущается тонкий лен на коже!), потом шейный платок, который она уже научилась сносно завязывать. И, наконец, любимая часть: прекраснейший атласный жилет. Ей ужасно нравилось проводить ладонями по мягоньким складочкам, а в глубине сердца она надеялась, что и Джинни это тоже понравится. Разобравшись в конце концов с одеждой, Миллисент переключилась на волосы — на то, что от них осталось. Она взяла да и подстриглась в стиле Граббли-Планк — тоже сделала себе площадку. Выглядело отлично, по ее мнению: дюйм прямых темных волос надо лбом подчеркивал линию челюсти, а глаза казались шире. Она встала перед зеркалом и положила руки на бедра. — Ну что, норм? — спросила она. — Норм, — откликнулось зеркало. ≅≅~ Они аппарировали в Амстердам, к «Дайктопии». — Это точно то самое место? — Джинни, распрямившись, оглянулась, скептически оглядывая заколоченные окна и исписанную граффити дверь. Миллисент широко улыбнулась. — Оно самое. Она произнесла заклинание, и, как только клуб проявился, подала Джинни руку. «Уизлетта» взяла ее, случайно (или нет) задев за покрытую атласом грудь Миллисент. Миллисент резко выдохнула — таким удовольствием ее при этом прошило. Она перебросила мантию через плечо — и плевать ей было, круто это выглядело или нет. Ощущалось круто. Она сама чувствовала себя крутой. Рядом стояла красивая женщина, на Миллисент как влитой сидел шикарный мужской костюмчик. Вечер будет отличным. А дальнейшая жизнь, может, и еще отличнее. Возможности были безграничными.