Галька

Порой он сожалел что позволил Лань Чжаню привести Вей Усяня в Гусу. И дело было не в том что он беспокоился о том что тот подаст дурной пример ученикам, а в самых что нинаесть личных, эгоистичных побуждениях. Сейчас, когда многие беды затерли воспоминания о сплетнях лет его ученичества, мало кто вспомнил бы что он, хоть никогда и не заявлял о своих намерениях, был среди тех, о ком говорили как о своре ухажеров Цансэ Саньжэнь. Сплетни имели под собой основу: они, когда случай сводил их, вели многочасовые беседы - чаще они скорее были спорами - о самосовершенствовании и морали. К счастью, никому не было известно о том что они вели еще и обширную переписку, не иссякшую даже после замужества Цансе. Потому что тут, слово за слово, и он бы оказался отцом Вей Усяня, а такого оскорбления памяти Цансе он бы не смог стерпеть. Сейчас, когда страсти его молодости подобно мути в воде у берега, улеглись на дно, среди них он все еще мог различить яркий блеск ее образа. Она сияет нефритом под толщей воды, год за годом нетронутая песком пережитых событий. Сожаления о том что Вей Усянь находится в Гусу несут самый эгоистичный характер. Видя как он справляется с жизнью в секте, Лань Цижень рад тому что его мать никогда не согласилась остаться с ним, а он никогда не просил ее об этом. Почему-то он был уверен что женой в браке Лань Чжаня станет он сам. Никак Вей Усянь не укладывался у него в голове таким, каким он видел его последние месяцы - слишком близким к тому что можно было бы назвать хорошей женой. После отставки Цзинь Гуаншаня и ухода Лань Сиченя в уединение, Лань Чжань оказался и фактическим главой Гусу, и верховным заклинателем в одночасье. Когда Вей Усянь начал появляться на собраниях клана и взял на себя контроль за хозяйством, все внезапно вспомнили что он рос бок о бок с главой клана и в юные годы сумел организовать жизнь тех, о ком они до сих пор стеснялись говорить. Он был неплох в том, что он делал. Даже хорош, хоть его система сортировки отчетов о расходах значительно отличалась от принятой в Гусу(это привело к жуткому хаосу и неразберихе). Он был отвратительно, раздажающе хорош в том что он делал. Но проблема в том то что основным его занятием была ложь. Лань Цижень видел такой же взгляд у жен, несчастных в браке. Но он никогда не видел, чтобы лгали так хорошо. Вей Усянь был образцовым лжецом, но почему-то Лань Цижень думал, что его племянник должен лучше него видеть, как незаметно, но неотвратимо гаснет Вей Усянь. Он был благодарен что Цансэ Саньжэнь не согласилась на никогда не сделанное предложение; потому что тогда он бы увидел как она, запертая обычаями, угасала. Она, может, и не прожила так долго как могла, и не смогла дать своему сыну всей любви которую могла, но она была свободна и счастлива. Долгие годы он не представлял себе ее лица; облик ее не имел никакого значения в той светлой скорби о близком друге которой он посвятил себя. Потому он мало помнил ее лицо, хоть и знал что Вей Усянь был сильно на нее похож. В новом теле он со временем прижился и будто растянул тело под себя, но лицо, все же, было другим. Так было даже лучше; смутные образы угасания Цансэ не тревожили его так сильно, как могли, еще и потому что без лица, так похожего на нее у себя перед глазами, он не мог достаточно четко ее вообразить. Было все-таки в них обоих что-то более сильное чем лицо, потому что смотря как его племянник слепо смотрит поверх искривленных улыбкой губ, Лань Цижень мог представить себя на его месте и от этого делалось плохо. По эгоистичным соображениям он спускал с рук многое. Под носом его племянника весь, кажется, орден Гусу Лань сплотился в желании оставить его в этом тихом сне о счастливом браке. Вей Усяня ставили на замену учителей чаще чем замена действительно требовалась, ему позволяли шуметь с детьми в укромных уголках двора, и уже несколько групп учеников просили дать своему обожаемому учителю вести дополнительные занятия чего угодно(Лань Цижень гадал: это потому что они от него без ума, или потому что им не нравится как он становится скучным взрослым - младшие ученики были подчас проницательнее всех взрослых). Он сам тоже не остался в стороне от этого безобразия. Он уже несколько раз видел как Вей Усянь пьет вино, уютно устроившись в ветках дерева метрах в трех снаружи от стены облачных глубин. Мерзавец таким образом умудрялся не нарушить правило о алкоголе, но нарушить дюжину других. Он сидел так, как завёл привычку сидеть когда думал что никто его не видит. Пустые глаза, автоматические действия. Жуткое, в общем-то, зрелище. Однажды он видел как к такому Вей Усяню со спины подошел Лань Чжань и положил руки на плечи; мгновенная перемена во взгляде, в какой-то той незаметной пластике его движений вернулась к нему на эти несколько секунд разговора в странной позе где он откинул голову далеко назад чтобы видеть мужа. Тогда у него не хватило духа поговорить с племянником, прервать иллюзию. Он знал что как минимум два правила говорили о том что он должен это сделать. Когда тяжелый, мокрый снег загнал легко одетого Вей Усяня под крышу у его личных комнат, он не стал отказываться от возможности понять что он все-таки видит. На молчаливое приглашение внутрь, на удивление, Вей Усянь согласился сразу. Странно цивилизованный(для того что он продолжал ожидать от Вей Усяня) диалог о погоде наводил на Лань Циженя тоску. Когда это всё становится невыносимо, он разворачивается диалог в другое русло. Он говорит: знаешь, мне повезло знать твою маму. Он говорит: если ты когда-то захочешь узнать больше, у меня сохранились письма. Вей Усянь молчит. А он, старый дурень, продолжает: я никогда не смотрел тебе в глаза когда ты был молод, но тогда у тебя было её лицо. Сейчас у тебя все еще ее манеры. Он говорит о том что она тоже интересовалась талисманами, искала и описывала редкие талисманы и то что ей удалось узнать о них. Он говорит о том как блестели её глаза когда им случилось увидеться в последний раз. Он просит мальчика: не ври своему мужу. Рано или поздно он заметит что ты не справляешься. Не дай ему не увидеть блеска в глазах, пока ещё не поздно. Он просит не ради племянника, он просит ради себя, измученного виденьем ее угасших глаз Мальчик молчит и смотрит в пол. Он странно похож на себя прежнего, в родном теле. Лань Циженю случалось видеть его таким задумчивым только на военных советах, тогда, ужасно давно, в другой почти жизни. Вей Усянь смотрит на него. Давно уже не мальчик - запоздало отмечает Лань Цижень. Вей Усянь говорит коротко и едко шутит. Он говорит о теории переселения себя в тело Мо Сюаньюя. Он начинает издалека, начиная с общеизвестных истин - с того что тело развивается под влиянием души. Он говорит просто, без ухода в подробности; о том что одна из причин почему никто не может быть одержим вечно - несовпадения энергетики души и тела. Он говорит о том что у него были проблемы тогда, до его смерти, о том что он исследовал возможность души изменять тело под свои нужды. Он говорит о том что отсутствие золотого ядра, по-сути, имеет похожее действие на смену тела. Исследования адаптации души и ее влияние на тело в отсутствии золотого ядра является причиной почему он сейчас знает, что с ним происходит. Лань Цижень наливает им чая и делает вид что вопрос о том на ком Вей Усянь это все изучил не рвет его изнутри. (потому что ответ тяжелой догадкой оседает в груди) Вей Усянь говорит о том что тело Мо Сюаньюя к счастью не полностью сформировано, поэтому его душа как из глины лепит из него себе пристанище. Что будь Мо Сюаньюй старше на пару лет, это было бы сложнее. Вей Усянь переходит на шепот и рассказывает ему о том что его кости ломаются чтобы вырасти. Что странная схожесть с самим собой прежним - не совпадение. О том что паралельно с изменением тела перестраиваются и энергетические меридианы, растет ядро. Вей Усянь говорит ему о медитациях и о необходимости как ребенок с самого начала осваивать использование ци. Он рассказывает о том что его племянник не должен знать об этом как можно дольше, потому что есть риск что тело не выдержит и сердце просто остановится, потому что может не выдержать ядро - и он умрет от искажения ци. Лань Цижень обещает себе больше не покупать такого чая, потому что он теперь всегда, наверное, будет чувствовать эту безнадежную беспомощность при его запахе. Он ругается, почти до крика доходит - но все равно обещает молчать. В обмен Вей Усянь обещает ему не лгать по пустякам. Обещание он соблюдает. Солнце сияет в тот день так сильно, что смотреть на небо больно. Зацвела слива, и красные ее цветы привлекли в сад и Лань Циженя. Там, у слив, он и видит ласково сцепленные руки. Видит кровь на пораненых о шипы пальцах, слышит смех - ее смех, наверное, так же звенел - и видит как гордо поднятую голову Вей Усянь склоняет на грудь Лань Чжаню. Разговора он их не слышит. И к лучшему - они говорят большим, чем словами. Солнце сияет. Красные цветы не отливают багряной кровью, они скорее напоминают цвет свадебных одежд. Да, - думает он - мою золотую гальку никогда не занесет песком. Хорошо что я никогда не забрал ее из ручья. Хорошо что она никогда не высохла на солнце.