Струна. Итальянская сага Северуса Снейпа

Итальянское солнце было нестерпимо ярким. Оно било в глаза, отражаясь от белоснежных стен виллы, куда Северус Снейп сбежал от призраков своего прошлого. Воздух здесь пах не озерной сыростью Хогвартса, не пылью библиотек и не горьковатым ароматом зелий, а морем, нагретыми камнями и цветущими апельсиновыми деревьями. И поначалу эта яркость, эта навязчивая, жизнеутверждающая красота резала ему глаза, как предательски доброе заклинание. Он снял небольшой, но уединённый домик на отшибе маленькой рыбацкой деревушки в Лигурии. Белые стены, терракотовая черепица, окна, смотрящие на лазурную гладь моря. И тишина. Оглушительная, полная тишина, нарушаемая лишь криками чаек и далёким шумом прибоя. Именно в этой тишине его и настигли мысли, от которых он бежал. Первые дни он провёл в почти кататоническом состоянии. Он сидел на каменном балкончике, уставившись в горизонт, и в его голове крутились одни и те же образы. Люциус. Его Люциус, каким он был все эти годы — холодный, расчётливый, острый как бритва, его союзник, его друг, его муж. И тот же Люциус, но с глазами, полными какого-то дикого, незнакомого безумия, смотрящий на него, Северуса, как на врага, как на помеху. И этот идиот Лонгботтом… нескладный, медлительный мальчишка, который отнял у него всё. Вначале была ярость. Глухая, всепоглощающая ярость, от которой сжимались кулаки и хотелось крушить всё вокруг. Потом пришла боль. Острая, унизительная и молниеносная как нож в ребро. Он чувствовал себя обманутым, преданным, осмеянным. Какой-то зов крови? Какое-то наследие? Мы что, в сказке для детей? Смешно. Это недостойно такого человека, как Люциус. Но постепенно, день за днём, под монотонный шум моря, ярость стала выгорать, оставляя после себя лишь пепел горького принятия. Он перечитывал своё же прощальное письмо Люциусу и понял, что каждая строчка в нём — не просто жест великодушия, а медленное, мучительное прозрение. Он не потерял Люциуса. Люциус нашёл себя. И то, что он, Северус Снейп, мог дать ему — общность интересов, интеллектуальное партнёрство, страсть — оказалось недостаточным. Люциусу нужно было нечто большее. Нечто… свое. То, что Снейп дать не мог. Однажды утром, заваривая себе крепчайший эспрессо на крохотной кухне, он принял решение. Если уж он здесь, в этой чужой, солнечной стране, если уж его старая жизнь закончилась, то он начнёт новую. Но не с чистого листа. Сначала нужно разобраться с прошлым. Он отправился в Рим, в итальянское отделение Гринготтса. Здание было не таким мрачным, как лондонское, более воздушным, с мраморными колоннами и фресками на потолках, но гоблины за стойками смотрели на него с тем же презрительным равнодушием. — Род Принц, — произнёс он по-итальянски, язык которого подхватил с почти магической скоростью за последние недели. — Я, Северус Снейп, последний потомок. Я хочу получить доступ к семейным счетам и архивам. Гоблин, маленький и сморщенный, с глазами-бусинками, изучал его поверх очков. — Доказательства? Снейп молча протянул свой старый, потрёпанный паспорт мага и тонким лезвием срезал каплю крови с пальца, уронив её на древний пергамент, который гоблин тут же подставил. Бумага впитала кровь и вспыхнула серебристым светом, подтверждая его право наследования. Его провели вглубь, в хранилище банка. Фамильное хранилище Принцев оказалось не таким богатым, как у Малфоев, но куда более мрачным и таинственным. Среди зелий, книг по тёмным искусствам и коллекции ядов его взгляд упал на небольшой, изукрашенный серебром ларец из чёрного дерева. Он был запечатан не замком, а сложным кровным заклятием. Снейп, не раздумывая, снова порезал палец и приложил его к резной поверхности. Щелчок. Ларц открылся. Внутри, на чёрном бархате, лежал толстый фолиант в переплёте из потускневшей кожи, похожей на кожу летучей мыши, и изящный кинжал с рукоятью из чёрного оникса. Книга оказалась не просто генеалогическим древом - это была хроника. Хроника рода Принцев, уходящая корнями в глубь веков. И чем дальше он листал, тем холоднее становилось у него внутри. Среди предков мелькали странные личности — аристократы, скончавшиеся при странных обстоятельствах, исчезнувшие без вести, отличавшиеся необъяснимой силой и долголетием. И всё чаще в тексте мелькало одно слово, написанное на древнем наречии: Vampiro. И тогда он нашёл портрет. Женщина с лицом неземной, холодной красоты, с угольно-чёрными волосами и глазами цвета старого вина. Подпись гласила: «*Леди Изольда Принц, урождённая фон Карштайн, принявшая имя мужа. 1489-1561.*» А ниже мелким почерком было приписано: «Принесла в род кровь Древних, дабы укрепить его. Спящее наследие ждёт своего часа.» Снейп отшатнулся от книги, как от раскалённого железа. Вампиры. Кровь древних вампиров текла в его жилах. Это было не метафорическое «кровососущее» качество его натуры, а самая что ни на есть буквальная правда. Это объясняло так много — его бледность, его неестественную ловкость, его тягу к прохладе и теням, его способность чувствовать… чувствовать кровь других. Сначала его охватило отвращение. Он, всегда презиравший темных тварей, оказался именно ей. А потом пришло любопытство. А потом — вызов. Это было его наследие - невыбранное, но данное. И он, Северус Снейп, никогда не был трусом. Он снова взял кинжал. Лезвие было холодным и идеально отполированным. Он провёл им по ладони, глубже, чем в банке. Боль была острой и чистой. И затем… он почувствовал. Не просто боль. Пульсацию. Голод. Древний, дикий зов. И его тело отозвалось. Преображение не было мгновенным. Оно заняло несколько недель. Его кожа, всегда бледная, нездоровая, стала абсолютно белоснежной, фарфоровой, почти сияющей в темноте. Его привычные, жирные волосы выпали клочьями, а на их месте отросли новые — густые, длинные, цвета воронова крыла, отливающие антрацитовым синим блеском. Они были мягкими и послушными, падая на плечи тяжёлыми, тёмными волнами. Его чувства обострились до болезненности. Он слышал, как мышь пробегает за стеной за три комнаты. Видел в темноте как днём. Движения его стали стремительными, почти бесшумными, обрели звериную грацию. Он был одновременно собой и не собой. Более быстрым, более мощным, более… опасным. И в этом была своя, странная свобода. Он начал бродить по Италии, изучая своё новое «я». Он подолгу гулял по римским руинам в лунные ночи, искал маленькие винодельни в Тоскане, где вкус крови в молодом вине был особенно ощутим. Он научился контролировать новый голод, находить… альтернативные источники, не причиняя вреда. Он стал тенью, призраком, бродившим по солнечной стране, и это одиночество его больше не пугало. Оно было его сутью. Именно во время одной из таких вылазок, в маленькой книжной лавке во Флоренции, он увидел его. Рыжие волосы, собранные в строгий хвост, чтобы скрыть непослушную волнистость. Прямая, почти одеревеневшая спина. Очки в тонкой металлической оправе. Юноша стоял у полки с книгами по магической теории управления и с лёгкой гримасой раздражения пытался стряхнуть с рукава своего безупречного рукава невидимую пылинку. Перси Уизли. Снейп замер в тени между стеллажами, как хищник, учуявший добычу. Это была не охота. Это было… узнавание. Тот самый, описанный в книгах Малфоев момент, когда мир сужается до одной точки. Зов. Только на этот раз он исходил не от вейлы, а от чего-то более тёмного, более древнего, что дремало в его крови. Его вампирская сущность подняла голову и безмолвно завыла, указывая на источник. Идеальный донор. Совершенная кровь. Партнёр. И в этот миг Северус Снейп наконец-то понял. Понял Люциуса с его ликующим ужасом, с его неистовым влечением к Лонгботтому. Это была не слабость. Это была судьба. Внезапная, несправедливая и непреодолимая. Ирония судьбы была столь горькой, что он едва не рассмеялся вслух. Перси, почувствовав на себе тяжёлый взгляд, обернулся. Его глаза, всегда такие умные и надменные, встретились со взглядом Снейпа. В них не было ни страха, ни узнавания — лишь лёгкое недоумение и привычная настороженность. Он не чувствовал связи. Не мог чувствовать. Он был чист, как лист бумаги, его кровь, лишённая какого-либо наследия из-за многовекового «предательства» рода Уизли, молчала. — Простите, — сухо произнёс Перси, — я вам мешаю? — Нет, — голос Снейпа прозвучал ниже, бархатистей, чем обычно. — Просто рассматриваю ассортимент. Он видел, как по спине Перси пробежала лёгкая дрожь, но тот лишь кивнул и вернулся к книгам, демонстративно отвернувшись. Снейп не стал настаивать. Он прикинулся просто случайным покупателем, купил ненужный трактат и вышел вслед за Уизли на залитую солнцем площадь. Он проследил за ним. Узнал, где он живёт — в скромной, но аккуратной квартире недалеко от Арно. Выяснил, что Перси работает удалённо на магическое отделение одного из флорентийских банков, составляя отчёты и анализируя макроэкономические тенденции. Он был один. Чрезвычайно одинок. И… нездоров. Снейп, наблюдая за ним со стороны, видел признаки. Лёгкая болезненная бледность, не связанная с жарой. Учащённое дыхание после подъёма по лестнице. Голубые синяки под глазами, которые тот пытался скрыть заговорами. Его вампирская природа чуяла это — его источник истощается. И Снейп знал почему. Даже на расстоянии, даже отвергнутые семьёй, Уизли были связаны магическими узами. И магия, как река, всегда течёт туда, где её уровень ниже. Сильные, магометрически мощные члены семьи — как Билл или Чарли — неосознанно тянули на себя силу, истощая тех, кто был слабее или чья магия была подавлена. Перси, лишённый наследства, не мог противостоять этому истощению. Он медленно угасал, даже не понимая почему. Решение пришло мгновенно. Он не мог просто подойти и сказать: «Здравствуйте, я вампир, а вы мой идеальный донор, позвольте мне вас подлечить». Это же Уизли. Он бы либо сбежал, либо попытался применить заклинание. Или покрутил пальцем у виска, мол совсем человек с катушек слетел. Снейп поступил иначе. Он подстерёг его у дверей квартиры, когда тот возвращался с продуктами. Перси выглядел особенно бледным и слегка пошатывался. — Мистер Уизли, — произнёс Снейп, выходя из тени. — Вы плохо выглядите. Перси вздрогнул, судорожно сжав сумку. Он присмотрелся к незнакомцу, которого видел в лавке. И всё-таки узнал. — Профессор Снейп? — его голос дрогнул от изумления. — Что вы… что вы здесь делаете? — Решаю вопросы наследия, — уклончиво ответил Снейп, внимательно вглядываясь в его лицо. — Вы больны. — Это просто усталость, — отмахнулся Перси, пытаясь обойти его. — Работа… — Враньё, — мягко, но непреклонно парировал Снейп. — Это что-то глубже. Позвольте мне взглянуть. Я всё ещё кое-что смыслю в зельях. Он не ожидал, что это сработает. Но Перси, измученный, одинокий и, видимо, отчаявшийся, сдался. Он молча кивнул и впустил его в свою стерильно чистую, безликую квартирку. Диагноз не занял много времени. Руки Снейпа почувствовали холод его кожи, его обострившийся слух уловил слабый, учащённый стук сердца. — Вы теряете силы, — констатировал Снейп, отводя руку. — Магически и физически. Это связано с семьей, вы же уже догадались? Лицо Перси исказилось гримасой боли и гнева. — Они… они и здесь меня смогли достать? — Не намеренно, — сказал Снейп. — Но да. Ваша магическая связь с ними… она вас истощает. Вам нужно подкрепление. Он вернулся на следующее утро с набором зелий — укрепляющих, витаминных, стабилизирующих магический поток. Перси принял их с недоверием, но с благодарностью. Так начался их странный ритуал. Каждый день Снейп приходил к нему, чтобы проверить его состояние и принести новые зелья. Они почти не разговаривали. Пока однажды Перси, уже окрепший и с лучшим цветом лица, не спросил за чашкой чая: — Почему вы это делаете? Мы никогда не были хорошими знакомыми. Вы лишь учили меня несколько лет. Снейп посмотрел на него, на его умное, всё ещё напряжённое лицо. — Возможно, мне наскучило одиночество, — ответил он с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — А вы — единственный знакомый лицом в этом городе. Пусть и бывший студент. Постепенно лёд растаял. Они говорили о работе Перси, о магической экономике Италии, о книгах. Снейп, к своему удивлению, обнаружил, что Уизли обладает острым, аналитическим умом. Он был сдержан, педантичен, но за этим фасадом скрывался сухой, саркастичный юмор, который иногда прорывался наружу. — Вы знаете, — как-то раз сказал Перси, наблюдая, как Снейп с убийственной точностью расставляет книги на его полке по алфавиту и году издания, — я всегда думал, что ваша любовь к порядку ограничивается школьными классами. Оказывается, это хроническое заболевание. Снейп обернулся и поднял одну угольную бровь. — Беспорядок в окружающем пространстве — признак беспорядка в уме, Уизли. Я просто оказываю вам терапевтическую услугу. Уголок рта Перси дёрнулся в намёке на улыбку. Снейп ловил каждую такую улыбку, каждое проявление характера. Он видел, как Перси постепенно расцветает, как возвращаются силы, как появляется огонёк в глазах. Он заботился о нём с педантичной точностью учёного и терпением охотника. Он готовил ему питательные зелья, приносил книги, которые могли его заинтересовать, молча слушал его рассуждения о магическом законодательстве. Он не признавался себе, что это ухаживание. Но это было именно оно. Медленное, осторожное, идеально выверенное завоевание. И с каждым днём он понимал Люциуса всё лучше и лучше. Эта потребность быть рядом. Это желание оберегать. Это чувство, что этот человек — его. Только его. Как-то раз, разбирая почту, он нашёл письмо с знакомым почерком. Драко. Он вскрыл конверт без особого энтузиазма, ожидая новых упрёков или вопросов. Но письмо было иным. Драко писал о детях. О Фрэнке, который уже пытается переворачиваться на животик. О Веге, чьи тёмные кудри становятся всё гуще. О том, как Люциус, этот всегда безупречный аристократ, может часами сидеть на полу, позволяя им ползать по себе. О том, как Невилл читает им вслух учебники по гербологии, пока они засыпают. Письмо было наполнено нежной, почти неузнаваемой теплотой. И Снейп, к своему удивлению, не почувствовал досады. Лишь лёгкую, светлую грусть. И… да, нотку зависти. Не к Люциусу. А к тому миру, той простоте и тому счастью, что они обрели. Он перечитал письмо ещё раз, сложил его и убрал в ящик стола. Он вышел на балкон. Внизу, в саду, Перси Уизли, уже достаточно окрепший, пытался подрезать разросшиеся розы и у него это откровенно плохо получалось. Он морщился, тыкал секатором не в те места и ворчал себе под нос. Снейп наблюдал за ним, и на его всегда строгих губах появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Он отпустил прошлое, а прошлое ослабило свои тиски и уже не болело. Его настоящее было здесь, под итальянским солнцем. В этом неуклюжем, умном, совершенно невыносимом и единственно правильном человеке.