Conectados por sueños

Подушечки пальцев отбивают свой ритм по рулевому колесу. Пробки не редкость. Особенно в праздничный день, но сегодня хотелось оказаться дома как никогда. В сознании летали мечты о запеченной индейке в апельсиновой глазури, об обещанном Жаном вишнёвом пироге. Хотелось, конечно, Рождество провести дома рядом с любимым человеком, но кого интересовали в принципе желания Рене, если именно сегодня на работе без нее не обойтись. Машины спереди продвинулись на пару дюймов – Рене двинулась следом. После чего девушка переключила первую передачу на нейтральную, чтобы не тратить бензин: вечер обещал быть длинным. Жан уже дважды звонил, интересуясь, как она и продвигается ли как-либо пробка. Не сказать, что безумно успешно, но все же теперь до квартиры по навигатору оставалось всего каких-то полчаса. Чем ближе к дому, тем дольше казались минуты, проведенные в машине. Наконец, осталось проехать последний перекресток, оказавшись ровно за стоп линией, однако девушку одолевает лёгкая тревога. Ожидание растягивается на полторы минуты прежде, чем загорается заветный зеленый сигнал. Плавно переводя машину с нейтральной передачи на первую, девушка дожидается скорости двенадцать миль в час, и, только решив переключить передачу, Рене замечает в левом окне фуру. Фуру, летящую со скоростью, далёкой от ее. Она не успеет ничего сделать... Да ведь? А ей просто хотелось домой. Хотелось к Жану. Мир перестает находиться в темноте, и Рене понимает, что она явно не в машине и обстановку в квартире это мало напоминает, не говоря уже о том, что от ее классического костюма не осталось и следа. На ней поло с эмблемой – похожее она носила в школе – и юбка. Прошлое слишком сильно обжигало каждый раз, когда школьная форма хоть где-либо упоминалась. Брюки практичны, комфортны и не имеют триггеров. Девушка, на секунду углубившись в воспоминания, наконец-то осознает. Она в школе. Ей двадцать пять, а она в школе. Кому не расскажешь – все засмеются. И тут становится не до смеха. Особенно когда ее взгляд натыкается на собственное отражение в окне. От пепельных локонов не осталось и следа. Каштановые волосы собраны в две косы. Длинные, кажется, опускаются ниже лопаток. Походу, она сходит с ума от стресса и переработок... Может она умерла? И это ее Ад? Однако Ад она представляла несколько иначе. — Мисс Уокер, я понимаю, что Ваши мысли интересуют Вас куда больше нежели урок, — от обращения к ней становится неуютно. Больше походит на сон. Но ее мозг видимо не особо любит ее, подкидывая неприятные воспоминания школьных времен. Хотя преподаватель действительно прав: ей бы очень хотелось продолжить свои размышления дальше. — Прошу Вас в следующий раз хотя бы попытаться ответить на вопрос, а не настолько показательно игнорировать меня. Внутри сжимается все: не сказать, что Рене всегда была идеальной ученицей или была примером для подражания, но последние два класса она не сталкивалась даже с малейшим недовольством со стороны преподавателей. А сейчас – пусть это и не особо похоже на реальность – все же было не особо приятно услышать это в свой адрес. За спиной раздаются смешки. Подростки. Что с них взять? Она давно научилась улыбаться, глядя всем в глаза, и делать вид, что она наивна, непонятлива, легкомысленна, не осознает настоящего отношения к ней. — Что ж, может быть, ответ на мой вопрос знаете Вы, мистер Моро, — по коже пробегает мороз. Голова автоматически поворачивается в сторону вмешавшегося ученика. Знакомый до дрожи в коленях голос, отдающий французскими нотками, она узнает из тысячи. Черные кудри лежат в привычном взгляду беспорядке. А пронзительно серые океаны ловят зрительный контакт, и на губах вырисовывается лёгкая улыбка. — Благодарю Вас за ответ, мистер Моро, он в полной мере охватил заданный вопрос, — голос преподавателя кажется ободренным после ответа Жана. Действительно ли это Жан? Действительно ли это ее Жан? Оставшийся урок проходит в тумане, а взгляд все продолжает возвращаться к французу, который периодически отвечает ей улыбкой. К звонку Рене понимает, что истерзалась от желания заговорить с ним. Жутко хочется. Услышав необходимый сигнал, девушка складывает торопливо все свои принадлежности, по крайней мере, так можно было сказать о всем том, что валялось на столе. Выходя из кабинета, девушка в нетерпении дожидается момента, когда Моро выходит из помещения. — Привет, — фраза вылетает раньше, чем она осознает происходящее. — Привет, ты, наверное, мисс Уокер, — с лёгкой улыбкой произносит Моро. — Можно просто Рене. — Жан, — в момент, когда их руки соприкасаются в рукопожатии, Рене снова охватывает темнота. Темная комната, наполненная ароматом попкорна и пиццы, тревожность отступить. В поддержку этому чувству, Уокер ощущает, как ее костяшки пальцев поглаживают круговыми движениями: рука переплетается с рукой Жана, нежно, успокаивающе. На экране мелькают кадры из "Голодных игр": Жан безумный фанат. Всегда шутил, что родился бы если не в двенадцатом Дистрикте в Шлаке, так в одиннадцатом, и с высокой вероятностью оказался бы трибутом. Ни разу Рене не хотелось соглашаться с таким мнением Жана, но ей иногда казалось, что они бы были Китнесс и Питом, только зеркальным отражением. Нет, Рене не считала себя святой, но она сама понимала, что ее искренность и желание помочь делают ее уязвимой, да и скорее она втерлась бы в доверие и отвадила бы от Жана опасность, нежели чем позволила себе сделать что-то ставящее под угрозу его жизнь. Придвигаясь к Жану чуть ближе, Рене вспоминает строчку из книги: "...здесь место, где я тебя люблю…" – таким местом стала их квартира. Закончив обучение, встал вопрос о том, как двигаться дальше. И снова знаком свыше Жан нашел объявление об этой квартире. Первоначальный взнос помогла закрыть Стефани. Пусть она и заявляла, что ей не нужно ничего возвращать, Жан с Рене решили немного иначе, и, когда машина старшей Уокер приказала долго жить, ребята преподнесли подарок, который хоть немного успокоил их совесть. Теперь в этой квартире переплеталось все, к чему они прикасались. Давняя мечта Рене о виниловом проигрывателе принесла Жану новое хобби в виде нахождения редких экземпляров винила по доступной цене. А фортепиано, появившееся из-за желания Жана вернуться к игре, зачастую пело под руками Рене. Они переплетали историю своей жизни странным образом, иногда не замечая этого. А если и замечали, то лёгкая улыбка была единственной реакцией. Их все устраивало. На экране появились Китнесс и Пит, держащие ягоды в ладонях. Они выбрали друг друга, с пониманием, что либо они выживут вдвоем либо никак. — Я бы не смог жить без тебя, — Рене устремляет взгляд на лицо, освещенное экраном, Жан говорит серьезно. Они оба знали, чего стоила им эта жизнь. Они выбрались со дна и были единственным спасательным кругом друг для друга. Рене обхватывает его лицо горячими ладонями. Мягкими круговыми движениями большого пальца она поглаживает его щеки. Она все это понимает. Понимает без слов. Понимает в самые тяжёлые дни. Она бы тоже не могла. Прикасаясь лоб ко лбу, она еще секунду думает над ответом: — Я знаю, я тоже бы не смогла. Поэтому не уходи, — шепот теряется в темноте. Они остаются наедине, словно не существует мира, фильма, посторонних звуков. Они вдвоем. — Не уйду, — этого хватает для облегченного выдоха, срывающееся с ее губ, которые через секунду накрывает Жан. В тоже мгновение Рене снова оказывается в темноте. Только теперь она жуткая, густая. И как бы не хотелось из нее выбраться – не получается. Постепенно темнота обретает очертания леса. Холодного. Жуткого. А босые стопы касаются промозглой земли. Она бежит. Бежит в глубь леса. Подальше от деревни. Ведьм не любят. Каждый знает это с детства. Только вот когда жизнь немного приходит в норму, ей приходится снова бежать. Удивительно, но, казалось бы, что в эльфийской деревне может пойти не так? Только вот и там ведьм не особо приветствуют. Даже если это не их выбор, они все равно остаются ведьмами. В этом основная проблема. За спиной слышатся крики, а перед глазами мелькает отблеск огня. Через спину перекинут маленький мешочек, который ударами отдается по позвоночнику: это отвлекает, давая сосредоточиться на этом чувстве, а не на захватывающей грудную клетку тревоге. Лес при деревне огромный: будет большой неудачей не суметь в нем спрятаться. Однако если она нарушила покой жителей, то скрыться не удастся – их мир жесток, но намного лояльнее человеческого. С губ девушки слетают то ли заговоры с извинениями, то ли слова, просящие помочь в сокрытии. Руки обдает дрожью настолько сильной, что книга в них подпрыгивает даже тогда, когда девушка садится в кустах малины, чтобы передохнуть. Мраморные стопы покрыты ссадинами и зелёной краской от мха и травы, длинная юбка, накрывающая их, безвозвратно порвана в левой половине до бедра, по нижнему краю идут лохмотьями, а цельная ткань начинается теперь только от середины икры. В светлые волосы впутаны листья и цветы. Тревога понемногу отступает, когда голоса отдаляются в противоположную сторону леса и огни факелов перестают виднеться. Тихие, почти беззвучные шаги раздаются эхом по лесу. Девушка уже не бежит, а идет, доверившись внутреннему чувству. Вблизи журчит маленький ручей, под ногами пробегает крохотный ёжик с листочками на спине. Лес ведет ночную жизнь, полную звуков. Вдали раздается характерный стук лесного, однако предчувствие, сконцентрированное на поиске безопасного места, не выдает магической подсказки. Узкая тропа вверх от источника воды ведет к холму. В пальцы впиваются шипы обломанных ветвей дикой розы, сухие ветки и камни, однако спустя десять шагов икр сквозь порванную ткань касаются бутоны белых астр и таких же альстромерий. Только теперь девушка замечает, что вышла на поляну перед старым каменным домом. Босые стопы едва чувствуют холодный камень лестницы, по которому взбирается девушка. Легкий стук и скрип двери, отворяющейся словно по желанию самого дома . Пока что это все огромный ком событий, не особо усваиваемый. Ледяная рука обхватывает шею с такой силой, что лёгкие теряют кислород. В панике девушка хватается за чужое предплечье, однако магия даёт сбой и резкой волной откидывает руку чужака. — Спокойно, ведьма, — голос звучит успокаивающее, в полумраке тяжело разглядеть, кто говорит, однако все признаки указывают на то, что это молодой человек, который даже, наверное, старше нее. — Хотя с «ведьмой» я погорячился…ты самоучка с даром. Я прав? Хотя…не важно. Секунда. Ровно столько проходит с момента фразы, и дом, словно разговаривая, поскрипывает, а входная дверь закрывается. Раздается недовольное ворчание молодого человека: через пару секунд по периметру загораются огни, а из шкафа вылетает книга, чем ещё сильнее раздражает хозяина. — Ты думаешь, я бы её выгнал? Забыл, как тебя чуть не сожгли? — взгляд девушки резко становится озадаченным, на что мужчина лишь закатывает глаза. — Да не собирается тебя никто прогонять, ведьма. Очередной тяжёлый вздох... — Это лицемерие. Всех спасли от эльфийской деревни. — Уставши от всего происходящего, молодой человек потирает переносицу. Только сейчас в глаза бросается его вычурная рубашка, похожая на ту, что в моде была лет сорок назад. Теперь все становится понятно. Абсолютно все. — Звать-то тебя как? — Рене, — неуверенно слетает с ее губ. — Что ж, Рене, можешь считать это место домом. Меня зовут Жан. Как только он это произносит, слух пронзает писк, непонятный, словно от какого-то аппарата. Хочется его заткнуть: уши режет. А перед глазами картинки начинают распадаться на мелкие кусочки. Снова темнота. Только в этот раз, кажется, моргнуть – и она исчезнет. Это не та уютная темнота киновечера, или та, что превращает в густой лес. Это скорее похоже на ту, что с утра растворяется перед пробуждением. Лёгкая, дающая время насладиться остатками сна. Вот только сейчас как никогда хочется сорвать эту дымку. Прервать сны, которые могут быть. И действительно, перед глазами мутный белый потолок. Взгляд гуляет по помещению, и, наконец, Рене понимает, где она находится. Мозг услужливо подкидывает воспоминания о том, что происходило. Она вспоминает фуру. Кажется, она думала, что умрет. Тело неприятно ломит. В конце концов с большим усилием Рене сажает себя. Теперь она видит в разы больше, и туманность с сознания спадает. Теперь ощущается, что ее пальцы переплетены с чужими: она опускает взгляд к правой руке и мягко улыбается. На краю кровати лежит голова Жана. Непонятно, как он сложился, да и наверняка никто не скажет. Но на его умиротворенном лице она отмечает усталость. Хотелось бы смыть, стереть все это, увидеть беззаботную улыбку. Вот только мало ли что она там хочет. Осторожно проведя по кудрям Жана, Рене не удерживается и запускает ладонь в черную копну. Видимо, этого хватает, чтобы его разбудить и теперь два удаленных серых океанов устремляется на нее. — Привет, — единственное , что она может вымолвить, прежде чем ее прижимают к себе с такой осторожностью, словно она хрустальная ваза.