В одной лодке

– А что если я вето наложу? Я – князь! Чуть мне слово, а я вето!

(с) м/ф “Добрыня Никитич и Змей Горыныч”

– Всё мое – твое. Возьми, повелитель, у меня еще есть.

(с) м/ф “Два богатыря”

Король Фердинанд пожалел о своих словах едва Алва уехал. Да что там – едва за Первым маршалом закрылась дверь после окончания Совета Меча. Поэтому все последующие дни он повторял у себя в голове случившееся на разные лады, пытаясь заменить слова действующим лицам и так, и сяк. И каждый раз сбивался о непроницаемый синий взгляд герцога, который действовал на него даже в его собственных мыслях. Фердинанд бесился от этого взгляда как в первый раз, вспоминая равнодушие Алвы на совете. И тут же снова жалел о собственной несдержанности. Да, конечно, ситуацию с Варастой и набегами нужно было решать. И, несомненно, принять решение стоило именно на Совете, в присутствии всех. Вот только тогда Фердинанд был до кошек зол и спустил свою злость на самого верного человека, который прикрывал ему спину с самого восхождения на трон. Нехорошо, дурно, некрасиво! Некрасиво по отношению к Алве, которого за годы службы было буквально не в чем упрекнуть – все его решения, даже те, которые в горячке боя казались безумными, в итоге выходили на благо Талигу и лично ему, Его Величеству Фердинанду. И нехорошо, что безобразную сцену имели честь наблюдать все эти придворные интриганы, которые спали и видели как бы вцепиться ему в горло.  У Фердинанда, безусловно, были свои причины вспылить. Помимо неоднозначной ситуации на границе, королевство кишмя кишело какими-то странными проповедниками, запугивающими людей, кликушество утомляло. Во дворце тоже было несладко – это ужасное покушение на королеву, а придворные доброжелатели улыбались, медленно сжимая кольцо, на шее сидел кардинал со своими невероятными предложениями развестись с собственной женой, а Катари – ах, его милая Катари! – регулярно совершала утренние променады под ручку с герцогом Алвой, умудряясь при этом строить глазки его оруженосцу. Ну какова! Любой бы вспылил, даже Эрнани Святой.  И все-таки… Первый маршал не показал обиды ни словом, ни жестом, принял приказ и отправился на войну, отягощенный новыми невероятными полномочиями и ответственностью. Едва за ним закрылась дверь, Фердинанд ощутил, что скучает по Окделловскому мятежу и даже не ужаснулся этим мыслям. Тогда они с еще генералом Алвой уединились в соседней комнате и долго обсуждали его дерзкий, слегка безумный план. Фердинанд даже немного поспорил с ним, а герцог – весь какой-то заряженный, живой, натянутый как тетива на луке, – по-южному размахивал руками, доказывая свою правоту. Фердинанд хотел бы, чтобы в этот раз все было так же, но видел от Алвы лишь усталость и безразличие. Наверное, именно поэтому он на самом деле взбесился, а вовсе не из-за Катари. В самые страшные мгновения ему казалось даже, что этим болотным равнодушием Первый маршал стал похож на Эгмонта Окделла – тот тоже любил отсиживаться на советах с каменным лицом, потом вовсе уехал в свой горный Надор, а после уже случилась история. Если восстание в этот раз поднимет соберано Кэналлоа, то… В этот момент в мысли Фердинанда неизменно вмешивался пронзительный синий взгляд и Ворон, оправдывая свое прозвище, по-птичьи склонял голову: вы здоровы, Ваше Величество? Если следующее восстание поднимет герцог Алва, то грош ему цена, как королю. Дни шли за днями, из Варасты не приходило ни весточки. Фердинанд немного остыл и подумывал сам написать Первому маршалу, но тут же отбрасывал эту затею. Безусловно, он мог отправить командующему своего войска приказ или распоряжение, но не личное письмо. Даже если бы он исхитрился провести это всё мимо канцелярии, выбрал надежного гонца, отправил кого-то из друзей Рокэ или его верных слуг-кэнналийцев – это создало бы нездоровый ажиотаж среди фракций при дворе и за письмом охотились бы все, начиная от кардинала и заканчивая Катари. Иронично: быть королем и не иметь при этом права даже на такую малость, как черкнуть пару строк письма. “Любезный друг, прошу простить мне мою несдержанность”, – написал бы он… Любезный друг… Фердинанд вдруг осознал, что сидит над стопкой рапортов Первого маршала о готовности войск к переходу – последнее, что пришло от него до отъезда. Рокэ никогда не писал ему личных писем – что за чушь, почему он вообще сейчас об этом задумался? За герцога Алву всегда говорили поступки куда больше, чем красноречие, которым он тоже не был обделен. Фердинанд задумчиво погладил пальцами чернильного ворона на родовой печати, расплывшейся по пергаменту. Может и сейчас его молчание само по себе являлось посланием? Так и оказалось. Своим истинным ответом Первый маршал изящно разрешил как военные, так и политические затруднения Талига. Фердинанд кусал губы, лишь бы не расхохотаться гайифскому и кагетскому послам в лицо, а после окончания аудиенции объявил первое празднование в честь победы – скромное и предварительное. Потом были долгие две недели ожидания появления победителей в столице, триумфальное возвращение героев, речи в Тронном зале и, конечно же, роскошный бал в их честь.  Герцог Алва выглядел как обычно – такой же спокойный, невозмутимый и уверенный в себе. Его красота не потускнела ни на гран, аристократическая бледность тоже никуда не делась, словно и не было изнуряющей военной кампании в полях под обжигающим солнцем. Но все-таки что-то в нем изменилось… Фердинанду почудилось, что взгляд у Алвы стал как будто теплее, исчезли те самые призрачные болота, что так взбесили и испугали его на совете. И улыбка стала более открытой. Впрочем, война всегда так действовала на герцога – возвращаясь с поля брани он становился более живым, даже счастливым. Ворон был создан для войны, как птица для полета. И было что-то еще… Юный оруженосец – Окделл, сын мятежника, – теперь больше не смотрел волчонком на своего господина, а следовал за ним шаг в шаг, как профессионально обученная тень. Интересно. Приручил, да так быстро? Сам Алва, судя по его расслабленным жестам, не испытывал тревоги рядом с отпрыском предателя. Юнец ловко подавал новые бокалы вина взамен опустевших, бережно держал врученный Фердинандом меч Раканов и даже пару раз встревал в общий разговор Алвы с придворными. И в ответ на его слова смеялись! Даже сам Ворон! Фердинанд улыбнулся, милостиво кивнул в толпу и люди перед ним расступились, повинуясь. Алва заметил это краем глаза и быстро повернулся, благожелательно улыбаясь.  – Ваше Величество? Вот как он это делал? Любого другого человека Фердинанд считал бы в момент: подобострастие, желание угодить, мнимая покорность, а на самом деле желание власти и всадить нож в спину… Рокэ Алва же смотрел прямо и в его синих глазах читался лишь вежливый интерес, не больше и не меньше. – Герцог Алва. Мне нужно переговорить с вами с глазу на глаз. – Конечно, Ваше Величество. Юнец Окделл мгновенно перехватил бокал из руки герцога и отступил от них с легким поклоном. Вот, оказывается, чем Первый маршал занимался на войне: дрессировал себе виночерпия. Особенно любопытным было то, что Окделл с Алвой даже не переглянулись между собой – видать, обсуждали возможные действия в ответ на непредвиденные обстоятельства на этом приеме. Толпа придворных второй раз почтительно расступилась перед Фердинандом, изо всех сил делая вид, что им вовсе неинтересно куда король следует вместе с Первым маршалом. Они с Алвой вышли в пустой коридор и прошли бок о бок к одному из ближайших тайных кабинетов, скрытых в одной из фигурных арок. Старый дворец, столько загадок… и все бесполезные. В кабинете царил полумрак и Фердинанд сам потянулся к агарисскому светильнику. – Что-то случилось в мое отсутствие, Ваше Величество?  Фердинанд обернулся. В глазах у Алвы мелькнула тень тревоги. Показалось? – Ничего, что заслуживало бы вашего особого внимания, герцог. Просто хотел еще раз лично поздравить вас с победой, поблагодарить и… попросить прощения. Брови Алвы взлетели вверх. – Ваше Величество? Фердинанд отчего-то разъярился. – Только не нужно делать вид, словно вы ничего не понимаете! Или вы специально хотите меня унизить, еще больше? Лицо Алвы превратилось в бесстрастную маску и смотреть на это было неожиданно больно. – Никогда за всю свою жизнь я не хотел унизить вас, Ваше Величество. Вам не за что просить у меня прощения. На мгновению Фердинанду показалось, что Рокэ понял о чем они на самом деле говорят. Просто воспитание не позволило бы ему сказать “вы ни в чем не виноваты, мой король, я бы всё равно поехал на эту кошкину войну и выиграл ее – с вашим прямым приказом, или с распоряжением от Совета”. И от этих неслышных, непроизнесенных слов стало как будто бы легче и при этом еще горше. Когда-то они с Рокэ были близки и Фердинанд еще мог прочитать его эмоции. Раздражение от дворцовых склок, скука на долгих приемах и бесполезных советах, тщательно сдерживаемая почти ненависть к соберано Алваро… Так странно – тогда они с Фердинандом были в одной западне, мечтали наконец-то избавиться от его жесткого надзора и грезили о свободе. А когда она пришла, то оказалось, что утратили ее тут же, в один миг. – Чего вы хотите, Рокэ? – Я?  Нет, все-таки выбивать его из образа непобедимого Кэналлийского Ворона было чертовски приятно. Так и увлечься недолго. Алва определенно был в замешательстве от происходящего безумного диалога и это, как ни странно, всё равно шло его красивому лицу. – Вы. Вы ведь победитель, я должен наградить вас – и за победу, и за вашу преданную службу. – Вы и так наградили меня сверх меры, мой король. Мне ничего не нужно. – Так-таки ничего? Все эти титулы, земли, ордена, церемонии – это прекрасно, но чего бы хотели сами для себя?  Рокэ, стоявший до этого в расслабленной позе, как будто немного подобрался. Вот сейчас он наконец-то скажет. Попросит что-то для своего юного оруженосца, для престарелого кардинала, а если и правда для себя? Создатель, вот потеха-то будет, если придется пообещать ему официальную аудиенцию у Катари! – Я бы хотел попросить у вас разрешения отлучиться в Кэналлоа, – Рокэ почему-то сказал это каким-то невыносимо мягким тоном, разом усмирив всех кошек, скребущихся на душе у Фердинанда. – Вы… не должны просить у меня разрешения на это. Вы не мой слуга. Вы вольны посещать свои земли в любое время, если только…  – Вы мой король, – продолжал Алва так же мягко. – А я ваш Первый маршал. Я обязан хотя бы поставить вас в известность.  – Обязаны… – эхом откликнулся Фердинанд. Светильник отбрасывал причудливые отсветы на лицо Алвы: он выглядел одновременно и моложе, и старше, и человечнее, и волшебнее… – А чего хотели бы вы? – Я? – Да, вы ведь тоже победитель и заслуживаете награды.  – Вы смеетесь. – Даже не думал. Фердинанду вновь почудилось, что то самое давно умершее “что-то” между ними никуда не исчезло, а вернулось. Рокэ нашел его в пыльных полях Варасты и привез обратно. Вот его настоящая победа. – Как здорово вы умеете переворачивать с ног на голову, Рокэ! Ну хорошо, положим, у меня есть идея, которая удовлетворит нас обоих. Рокэ чуть насмешливо приподнял брови – быстро сообразил, что буря королевской немилости удачно миновала. В любой другой момент… Хотя нет, с любым другим человеком, Фердинанд бы поостерегся вести себя так открыто, но это ведь Алва, его Первый маршал, ему положено знать о короле то, что недоступно простым смертным. – И что же это за идея, Ваше Величество? Фердинанд чуть склонился к Алве, говоря тихие слова прямо ему в ухо: – Теперь вы не отвертитесь от необходимых вашему статусу почестей, мой друг. Но для этого мне нужно ваше драгоценное время. – Вы прекрасно знаете, что можете распоряжаться моим временем как вам угодно, – негромко ответил Рокэ, подхватывая игру. Фердинанд отодвинулся от него и громко хлопнул в ладоши.  – Значит, решено! Завтра утром, где-то спустя полчаса после рассвета жду вас в дальнем павильоне Зимнего Сада. Хочу лепить ваш бюст с натуры. Алва улыбался ему и наверняка эту благожелательную улыбку видели от него многие – и влюбленные в него женщины, и мужчины, и даже этот наглый оруженосец. Но вряд ли кто-то видел в его глазах пляшущие синие искры, зовущие за собой.  *** Следующим утром он действительно пришел ровно спустя полчаса, как небо начало заниматься зарей. В нежном утреннем свете Фердинанду работалось лучше всего, да и сам Рокэ был по натуре жаворонком и не испытывал никаких неудобств. Он выглядел свежим и отдохнувшим, позировал непринужденно, но с достоинством и помалкивал, задумчиво глядя вдаль. Можно было опять подивиться проницательности Первого маршала: Фердинанд терпеть не мог, когда его отвлекали разговорами во время работы, в то время как добрая половина тех, кто удостоился чести быть королевской моделью, путала сеансы с личной аудиенцией. Особенно старался кардинал, который, казалось, просто не мог не болтать. Если бы не его идеальный профиль, с которым было так интересно работать… Бюстов кардинала Сильвестра в коллекции Фердинанда было почти с десяток, а вот герцога Алвы – ни одного. Фердинанд знал, что тот не любил собственных изображений, никогда не заказывал свои портреты у художников и мягко, но настойчиво отшучивался в ответ на предложения увековечить его в качестве скульптуры. Лепить его черты всегда приходилось по памяти и каждый раз Фердинанду казалось, что он в чем-то оплошал. За столько лет – ни одной законченной работы. Было приятно, что сейчас Первый маршал согласился и, боясь спугнуть удачу, Фердинанд достал одну из лучших заготовок, чтобы не начинать сначала, а поправить на ходу. Было приятно, что Рокэ просто пришел, что потратил эти рассветные часы именно на него. Он мог бы сейчас гулять с Катари, выслушивая ее милые глупости, или слушать глупости старого кардинала за чашечкой шадди, который тоже предпочитал выдергивать людей на беседы с утра пораньше, или же упражняться в фехтовании со своим оруженосцем – о, Фердинанд тоже знал многое о своих подданных, тем более таких ценных. Но Рокэ выбрал именно его. Чувство удовлетворения, разливающееся по телу от этого простого факта, могло бы даже напугать. Рокэ прозорливо молчал, но именно сейчас Фердинанду хотелось поговорить. – Вам, вероятно, уже рассказали какой эффект произвело ваше письмо на аудиенции с послами? – поинтересовался Фердинанд светским тоном так, словно они последние полчаса вели ненавязчивую беседу. Рокэ подыграл ему с великолепной непринужденностью. – О, то были пересказы пересказов, Ваше Величество. Я бы с удовольствием послушал историю из первых уст. – Никогда не видел, чтобы кагеты так ловко пели в унисон с гайифцами. Я уж думал, что они сейчас прижмут нас с этим Золотым Договором – и тут входит граф Савиньяк с вашим письмом. – Мельком отметив улыбку Первого маршала Фердинанд продолжил: – Скажите, вы ведь специально подговорили его? Письмо было отправлено куда раньше? – С гонцами всякое случается, Ваше Величество – могут задержаться, а могут наоборот поторопиться… И да, я вложил рекомендацию для графа воспользоваться этим письмом когда будет нужда. Приятно, знаете ли, иметь в друзьях капитана дворцовой стражи. – Точно-точно, вы ведь с графом Савиньяком и правда очень дружны. По лицу Ворона как будто скользнула рябь: не страх в полной мере и не опасение, а скорее беспокойство. Если бы Фердинанд не вглядывался в лицо своей модели так пристально, он бы не заметил. И если бы не знал герцога Алву столько лет не заметил тоже… – Наши отцы тоже были друзьями, – дипломатично ответил Рокэ, но все-таки Фердинанд уже увидел это. Ах, как это было горько и одновременно приятно! Люди всегда просили за своих близких друзей и родственников, пытаясь представить их ко двору, хлопотали о повышении, но неизменно трепетали, когда высочайшее внимание становилось слишком уж прямым и прицельным. Досадно было видеть это именно от герцога Алвы, уж кто-кто, а Рокэ мог бы знать, что Фердинанд никогда не опустится до того чтобы портить жизнь его друзьям из-за какой-то неведомой прихоти. С другой стороны, было странно приятно ощущать, что Рокэ подумал именно так, потому что считает своего короля важной и опасной фигурой, которая может существенно качнуть чаши весов. Выходит, он все-таки запомнил тот кошкин Совет и сделал определенные выводы. Фердинанд перевел взгляд с совершенного лица на свою заготовку и поморщился. – Нет, это просто никуда не годится!  Уничтожать очередную неудачную попытку прямо на глазах герцога Алвы не стоило, – один Леворукий знает, что тот мог бы подумать о таком жесте, – а потому Фердинанд отвернулся и поспешил к тазу с водой, чтобы ополоснуть руки. В спину ему прилетело негромкое: – А по-моему неплохо. Фердинанд медленно повернулся, встречая невыносимо синий взгляд. – Вы сейчас серьезно, герцог? – Более чем. Я не такой уж большой ценитель искусства, особенно скульптуры, к тому же вы сами знаете, что я терпеть не могу собственные портреты, но по моему скромному мнению, у вас легкая рука, Ваше Величество. Легкая, но уверенная. Говорят, что это признак мастера. Они оба посмотрели на заготовку: Алва задумчиво, а Фердинанд с подозрением.  – Вы правда так считаете?  – Это очевидно всем, у кого есть глаза. Фердинанд улыбнулся. Проклятая неуверенность в голосе и постоянные переспрашивания не красили его, как короля, но как человеку искусства ему были необходимы мнения о его работах, он жаждал комплиментов, признания и пресловутого честного мнения, которое среди придворных подхалимов было на вес золота. Если Рокэ и вправду нравится, то… – Если вам и вправду нравится, то я, пожалуй, даже завершу ее. Установим на улице Мимоз? Рокэ взглянул на него с притворным ужасом. – Помилуйте, Ваше Величество, у меня разбегутся последние соседи из числа тех, кто худо-бедно смирился с моим обществом. – Это всё из-за вашего особняка, я вам давно говорю! После ремонта он, кажется, стал еще более устрашающим? – Нужно же поддерживать реноме закатной твари. Фердинанд всплеснул мокрыми руками. – Но вы же южанин! У вас строят по-другому, все наоборот должно быть легкое, летящее, светлое, чтобы шел образ моря, песка, криков чаек… Рокэ неожиданно рассмеялся, легко и задорно, глядя на Фердинанда практически с обожанием. Если бы им было поменьше лет, то король был уверен, что услышал бы в свою сторону привычное “вы очаровательны” мягким неподражаемым тоном. Но и без всяких слов он падал в их с Вороном общую молодость, и не собирался останавливаться. – Вы позволите?  – Вам – всё, что угодно. Фердинанд шагнул ко все еще сидящему в непринужденной позе модели герцогу и осторожно взял его лицо в ладони. Рокэ не возражал, пока он касался отточенных скул, проводил пальцам по бровям, пытался запомнить на ощупь ту самую горбинку. Прямой синий взгляд не смущал, но все так же будоражил внутри позабытое. – Мне никак не дается ваше лицо, черты постоянно ускользают… Не смейтесь, пожалуйста, эта дилемма сводит меня с ума не первый день. – Я вовсе не смеюсь. Но вы бы могли и не мыть руки, прежде чем касаться меня, Ваше Величество. Фердинанд укоризненно покачал головой. – Как же вы любите хамить, Рокэ, это просто невероятно! – Но вам ведь нравится? – тот по-мальчишески тряхнул волосами и снова расхохотался. Кажется, во время этого неосторожного движения он коснулся губами середины ладони Фердинанда, но какое это уже имело значение? *** Он пришел в самый темный и глухой ночной час, когда уже считалось неприличным влезать в окно даже к самым распутным девицам. Фердинанд по какой-то глупой причине, которую толком не мог сформулировать, ждал, что Алва появится именно через окно и потому нет-нет да посматривал в ту сторону. Он отослал всех слуг из своего крыла, достал несколько бутылок припрятанной “Черной крови”, облачился в халат и устроился в кресле у растопленного камина. Ночь за окном сгущалась, а надежда таяла. Неужели утренняя благосклонность герцога ему почудилась? Или его задержали какие-то неведомые дела? Фердинанд в очередной раз подивился ироничной двойственности своего положения. С одной стороны он был самым могущественным человеком в стране и мог приказать исполнить любой свой каприз, а с другой именно его могущество накладывало определенные ограничения на то, как именно этот каприз может быть исполнен. Например, он сам в окно особняка герцога Алвы влезть никак не мог. Мысль об этом почему-то смутно расстраивала. Задумавшись Фердинанд пропустил появление герцога. Казалось, он просто перевел взгляд на огонь в камине, а потом снова поднял голову и увидел темную фигуру в дверях. Рокэ Алва, весь в черном, практически сливался с тенями, а отблески огня делали его аристократическое лицо скорее угрожающим, чем красивым. Фердинанд встал из кресла, не глядя отставив кубок с вином куда-то в сторону каминной полки. Судя по отсутствию звона стекла – не промахнулся.  – Я ждал, что вы появитесь через окно. Рокэ чуть изогнул тонкие губы. – Как я уже говорил, водить дружбу с капитаном королевской охраны очень удобно. – О, я уверен, что вы прошли бы сюда, даже если бы меня охраняли ваши враги. Рокэ отбросил тяжелый плащ куда-то в сторону, тоже не глядя, не отпуская взгляд Фердинанда. – Это невозможно, Ваше Величество. Я бы никогда не доверил вашу охрану чужому человеку, которому не доверяю. Внутренности опалило жаром предвкушения, Фердинанд сделал шаг, губы встретились с губами и время словно повернулось вспять. Тогда было так же: страсть, порыв, бурлящее по венам желание, немного провокации. Фердинанд зажимал тогда еще маркиза Алвасете в бесконечных коридорах дворца, они оба не боялись быть застигнутыми слугами и придворными. А маркиз Алвасете влезал в окно королевской опочивальни, потому что тогда у него еще не было друзей в дворцовой охране. Первый их поцелуй после стольких лет был эхом тех дней, воспоминанием, отблеском затухшего пожара… А потом Алва неожиданно замедлился. Он оторвался от губ Фердинанда, заглянул ему в глаза и погладил по щеке до странного робко, почти неуместно между ними сейчас.  Фердинанд попытался восстановить сбившееся дыхание. Он чуть повернул голову, касаясь ладони Ворона губами. Сейчас он действительно выглядел как Ворон: черный дорожный костюм без знаков отличий, вышивки или других украшений, по-простому собранные на затылке волосы, хищные черты лица и даже синие глаза потемнели, словно вобрав в себя тени ночи. Рокэ удивительно шла эта скромность, если такое определение вообще можно было применить к нему хоть в каком-то качестве. Фердинанд отметил даже, что сегодняшним вечером он не надел своих привычных колец – рука, которая всё еще касалась его лица была пуста, за исключением фамильного перстня. Он поцеловал эти пальцы быстро и невесомо, словно трепетной эреа. А потом сделал то, что никогда бы не сделал ни для одной трепетной эреа: провел языком по указательному и взял в рот сразу два.  Это было физически невозможно, но в глазах герцога вспыхнули искры, – Фердинанд готов был в этом поклясться, – те самые отблески пожара, не камина, который остался где-то далеко за спиной. Мелькнула сумасбродная мысль, что он доигрался и сейчас Первый маршал толкнет его на шкуры у камина и возьмет прямо здесь, не сходя с места, толком не раздеваясь. Но Рокэ терпеливо ждал, пока король увлеченно вылизывал его пальцы и целовал косточку указательного, прежде чем самому снова приникнуть к губам и прижать к себе. И медленно, но непреклонно повести в сторону спальни. Вот чем отличался тот, юный маркиз Алвасете от этого взрослого и загадочного Рокэ Алвы – он обучился терпению, умению замедляться и поворачивать обуявшую его жажду, словно норовистую лошадь. Этот Рокэ владел всем с безукоризненной точностью: своими землями, войском, собственными чувствами и желаниями, и – как минимум, в данный конкретный момент, – сердцем своего короля. В спальне свечи прогорели уже наполовину, агарисских светильников на ночь никто не зажигал, но в этом полумраке Фердинанд всё равно различал всё, что ему было нужно. Тонкий стан герцога, старые и новые шрамы под своими пальцами, снова невозможно синие, светлые глаза, тьма из них схлынула, но куда и как это случилось? Может, виной этому неторопливая чувственная нежность – тактика Первого маршала, которую он избрал сегодня вместо обжигающей страсти? Или причиной был сам Фердинанд, который охотно позволил вести и отвечал жадными ласками, подстраиваясь, не пытаясь перехватить инициативу? Но самое главное – Рокэ позволял ему видеть, сплетать все замеченные этой ночью мелочи в один сложносочиненный рисунок: вот подрагивающее запястье, скользнувшая вместе с поцелуем по коже улыбка, крепко удерживающие бедро пальцы, тихий смех переходящий в стон… Раз уж король почему-то разучился смотреть глазами, то пускай исследует его заново, как слепец.  Когда первый телесный голод был утолен, Рокэ не выпустил его из объятий, продолжая мягко касаться то тут, то там, вынуждая сосредоточить всё свое внимание на нем, а не на заполошных мыслях, которые ждали удачной минуты, чтобы наброситься со всем остервенением. Но все равно в какой-то момент пока они оба переводили дыхание, оставаясь придавленным крепким телом к подушкам, Фердинанд вдруг понял, что означало то короткое прикосновение к щеке в самом начале их ночи. Рокэ тоже скучал по тому, что было и сгинуло в мельничных жерновах времени. В какой момент между ними пробежала Закатная кошка? Когда на одном из балов перед Фердинандом в робком книксене присела юная красавица Катарина Ариго? Или когда маркиз Алвасете избрал войну себе в главные любовницы окончательно и бесповоротно? Губы мазнули по виску и Фердинанд машинально отбросил волосы цвета воронова крыла с лица, слегка зачесывая волнистые пряди за ухо. Рокэ не выглядел слишком утомленным любовной схваткой, но в глазах помимо решимости продолжить была заметна та самая нежность, которая пронизывала эту ночь. – Piensas demasiado, mi rey, – прошептал он, чуть приподнимаясь на локте. – Llámame como lo hacías antes. Рокэ рассмеялся и поцеловал его в уголок губ. – Fernando.  Фердинанд сам потянул его к себе. Чуть позже они пили вино лежа в постели. Фердинанд никогда не был особенным выпивохой, но слуги исправно пополняли запасы в кабинете и личных покоях, ведь у короля должно быть всё самое лучшее, в том числе знаменитое кэнналийское. Глядя на обнаженного герцога Алву, который рассеянно постукивал пальцами по ножке бокала, Фердинанд тонко улыбнулся удачному каламбуру: о да, в руках короля действительно было самое лучшее кэнналийское. Всё так, как и должно быть. Рокэ смотрел невидящими глазами куда-то в темноту будуара, а на самом деле в никуда. Эта привычка впадать в меланхолическую задумчивость и словно бы отстраняться в моменты близости тоже была знакома. Раньше Фердинанд злился, метался в вихре мыслей от подозрений государственной измены до скрупулезного перетряхивания собственных действий: он сделал что-то не так, невольно оскорбил, обидел? Но со временем просто принял эту особенность: иногда Рокэ Алва ненадолго уходит в себя, забывая обо всем, что находится рядом, но неизменно возвращается. По крайней мере, на советах он так никогда не делал, и хвала за это Создателю. Фердинанд вообще подозревал, что эту тревожную черту Алвы знала даже не каждая его любовница – трепетных эреа, пусть и скрасивших ему всего одну ночь, герцог старался не пугать. И все-таки, Фердинанду не нравилось, когда Рокэ уходил от него слишком далеко. – И все-таки, почему вы взяли себе в оруженосцы этого юного Окделла? – отрывистая фраза снова прозвучала, как естественное продолжение долгого разговора. Словно последние полчаса они между делом смеясь и валясь в подушках обсудили наконец Варастийскую кампанию, Рокэ делился забавными военными байками, смягчая их для государева уха, упомянул и своего нелепого оруженосца, или Фердинанд сам вспомнил, что его кажется приставили в какому-то ордену, и вот тогда уже можно было спросить… Он так устал от этих длинных заходов, политических игр и придворных расшаркиваний. Хотя бы со своим Первым маршалом мог король немного побыть собой? Тем более, что они оба всегда плевали на эти политесы. Рокэ вылетел из своего задумчивого забытья мгновенно – взгляд тут же стал цепким, а пальцы чуть сильнее сжали бокал. – Я мог бы сказать вам, что всё дело в Надоре: на севере всегда неспокойно и Талигу нужна спокойная провинция с верным королю герцогом в кои-то веки, а не потенциальные мятежники. Мог бы сказать, что еще не поздно, из мальчишки выйдет толк и он будет прекрасным военным, дослужится до высоких чинов, что сейчас его можно переломать и склонить на свою сторону, и что лучше меня с этим никто не справится. Но я не привык вам врать. – И еще такие политически дальновидные и выверенные планы подходят скорее кардиналу, чем вам, – Фердинанд не хотел перебивать, но просто не смог удержать эту ремарку при себе. Алва, как ни странно, кивнул и отпил из бокала, прежде чем продолжить. – Я просто пожалел его. Молодой юноша из провинции, впервые в столице, прошел обучение, как и все отпрыски благородных семей – разве не заслужил он шанс на военную карьеру? Или хотя бы просто посмотреть столицу, – лицо герцога чуть дернулось, словно от неожиданного воспоминания и закончил он уже почти сварливо: – К тому же, на церемонии он был так болен, что едва стоял на ногах – я бы назвал его имя только чтобы передать его с рук на руки лекарю.  Фердинанд потянулся за бутылкой, чтобы долить им обоим вина. Такой Рокэ ему нравился: когда за вышколенным за годы в столице фасадом прорывалось что-то южное и необузданное. Хотелось отставить вино к кошкам и продолжить их ночь, но разговор складывался слишком интересно. – Да, кстати, что с ним тогда приключилось? Лихорадка? Арамона ворует уже настолько, что в Лаик не хватает дров чтобы протопить спальни унаров? Рокэ поморщился так, словно вино в бокале превратилось в уксус за эти секунды. – Арамона ворует уже настолько, что у них в штате упразднили должность лекаря. Или специально не отправил к нему герцога Окделла, или тот умолчал о своем состоянии – тут уж я не стал разбираться в их конфликте. Это была рана с заражением, мне пришлось вскрывать ее самому. – Ох, как неприятно! Теперь даже мне жаль бедного юношу. А ведь Лаик находится на вашем попечении… – Пока Окделл отлеживался, я нагрянул туда с инспекцией. Все вопросы уже улажены, Ваше Величество. – О. Но Арамона остался на своем месте? – Пока. – Ваша вотчина, вам и виднее, – Фердинанд всегда знал, когда стоит свернуть оружие и покинуть поле боя. Но от маленькой шпильки напоследок удержаться не смог: – Кажется, юный Окделл пытался замахнуться на вас родовым кинжалом прямо на церемонии? – Мы уже обсуждали с вами этот вопрос, вам показалось. К тому же, у него был сильный жар, возможно что-то почудилось и ему, – тон у Рокэ был всё еще занудно-скучающий, но глаза улыбались. – Пока герцог Окделл был еще слишком слаб, чтобы принимать гостей, ко мне нагрянули его однокорытники и наперебой рассказывали насколько он честный, прекрасный и преисполненный всяческих добродетелей человек. И как он мечтал, чтобы его выбрал самый достойный рыцарь в королевстве. Ну вот я и подумал, что раз исполнить мечту юноши так просто… Это задумывалось как шутка и Фердинанд рассмеялся, но в том как Рокэ пожал обнаженными плечами и снова припал к бокалу вина не было ничего смешного. Он действительно выглядел самым достойным рыцарем даже сейчас – голым, в постели короля, со спутанными волосами и зацелованными губами. Верный рыцарь для своего сюзерена – не из детских сказок, а скорее из взрослых куртуазных романов, – поднял свои невозможно синие глаза и вернул этому сюзерену беззаботную улыбку. Оба понимали, что дальше королевской спальни этот разговор не пойдет. Фердинанд ничего не попросит и не прикажет, Окделл продолжит нести свою службу еще два года, как и положено. Если Рокэ хотел играть с огнем, приблизив к себе кровника из самых нелепых и сентиментальных причин – что ж, да будет так.   – Однокорытники, какая прелесть! Не побоялись даже вашего грозного особняка! Позвольте полюбопытствовать, кто же пришел просить за Окделла? – Младший Савиньяк, наследник Приддов и братья Катершванцы, которые еще не успели уехать с фок Варзов. – Хм, даже Придд? Какое интересное сочетание фамилий. – Именно. – В будущем это может стать хорошей комбинацией. Алва кивнул. Теперь они посмотрели друг на друга уже не шутливо, а так, как могли бы скрестить понимающие взгляды кардинал Сильвестр и граф Штанцлер, если бы ненавидели друг друга хоть на гран поменьше. От этого внезапного образа Фердинанд мученически вздохнул, едва не закатив глаза и придвинулся чуть ближе к Рокэ. – Ох, Рокэ, похоже Наше Высокопреосвященство очень дурно влияет на нас обоих: обсуждать политику и вершить судьбы в постели это как-то пошло, не находите? Рокэ изящным жестом поставил бокал куда-то на пол и вернулся в объятия короля. – Сегодня не будем ничего вершить, – согласился он. Несмотря на вновь вспыхнувший телесный жар, Фердинанд никак не мог выкинуть этот разговор из головы. Непобедимый Кэнналийский Ворон пожалел сына мятежника, кому расскажи – не поверят. Хотя вряд ли дело было именно в жалости. Сочувствие, участие, а возможно даже своеобразное чувство вины, ведь когда-то Алва и Окделл-старший служили вместе… – А ведь никто даже не подозревает, какой вы на самом деле человечный, – прошептал Фердинанд, выцеловывая белые ключицы. Рокэ чуть прикрыл глаза, подаваясь навстречу. – Мне достаточно того, что об этом знаете вы. – Жалеете меня так же, как своего оруженосца? Рокэ резко открыл глаза и теперь на Фердинанда смотрела укоризненная синева прямиком из его мыслей о неудачном Совете. – Если бы это сказали не вы, не так и не сейчас, я бы вас вызвал, – без всякого выражения сказал Ворон и резким движением поменял их положение в пространстве, нависнув над своим королем на руках. – Нас связывают клятвы куда более сильные и древние, чем клятва оруженосца его эру. Если угодно, я даже считаю эту клятву крепче и важнее супружеской.  Сравнение клятвы верности Первого маршала своему королю с супружеской свернулось жаром где-то внизу живота, но сейчас было еще не время. Фердинанд коснулся точеной скулы кончиками пальцев. Зря Рокэ был сегодня с ним таким открытым – он успел увидеть всё, что ему было нужно. Теперь он знал, что обожаемый и самый важный подданный в его королевстве что-то от него скрывает. – Какой невероятный патриотизм, господин Первый маршал… Рокэ тряхнул головой, снова вызывая ассоциации с растрепанным вороном. – Фернандо. Что тебя беспокоит? – То, о чем ты мне не говоришь. – О чем же? – Я не знаю. Это что-то важное, но это ты словно не хочешь меня беспокоить… Ты очень изменился. Я не понял когда именно – до Окделловского мятежа или после? Я так мало на тебя смотрел в последние годы, прости мне эту невнимательность… В глазах у Рокэ снова мелькнула эта щемящая нежность, – и что-то еще, что Фердинанд не успел разглядеть, потому что тот потянулся к нему с поцелуем. А потом отстранился, прижавшись лбом ко лбу, продолжая согревать губы дыханием. – Снова повторю, что вам не в чем виниться передо мной. – Скажи хотя бы чего ты хочешь. Просто так, для себя. – Боюсь, это не в ваших силах, Ваше Величество, дать мне именно такую награду. Фердинанд чуть отодвинулся, глядя на Рокэ почти возмущенно, – всерьез обидеться сейчас он бы не смог. – И что это же это такое, герцог Алва? Неужто ваши желания неподвластны даже королю? – Я хочу поехать в Кэналлоа. С тобой, – он откинулся рядом на подушки, словно разом обессилев, прикрывая глаза рукой. – Хочу чтобы мы ехали рука об руку всю дорогу, чтобы не было рядом ни огромной свиты, ни королевского эскорта, ни отряда сопровождающих со слугами. Только мы двое, ветер и свобода. У Фердинанда в груди гулко стукнуло сердце. Они иногда говорили о таком побеге… с маркизом Алвасете, очень давно. При соберано Алваро представить такое было и вовсе невозможно, это оставалось их далекой общей мечтой – шутливой надеждой, разделенной на двоих. Спустя годы оказалось, что невидимые обязательства сковывают больше, чем непреклонная воля живого человека. – Да, пожалуй, такое не под силу даже королю. Иногда я так не люблю, когда вы оказываетесь правы, Рокэ. – Сам иногда терпеть не могу. Хотя должен бы наоборот радоваться. Фердинанд потянулся за своим бокалом, снова наполнил его вином и поднес его Алве, мягко отводя его ладонь от глаз. Внезапные головные боли мучили Рокэ еще с ранней юности. Вино помогало; вино и ласка.  – Помнится, когда-то очень давно вы сказали мне, что мы с вами в одной лодке. Кансилльеры, тессории и кардиналы могут меняться, но мы с вами останемся плечом к плечу на нашем утлом суденышке, какие бы бури не бушевали вокруг.  Рокэ усмехнулся поверх бокала. Он пил вино мелкими глотками, как невкусное лекарство. – Мне приятно, что вы запомнили этот момент, Ваше Величество. – Ничего из связанного с вами невозможно забыть. Фердинанд коснулся губами его плеча, чтобы выиграть мгновение перед тем как продолжить. Он хотел сказать – должен был сказать, обязан был даровать своему самому преданному человеку королевскую милость. Теперь он знал, какую награду хотелось победителю и несмотря на заверения это было в его силах. Он должен пообещать отпустить Рокэ. Не сейчас, но через несколько лет, когда подрастут достойные генералы на смену, когда оперится выпуск Лаик этого года, когда однокорытники юного Окделла пройдут испытание огнем и железом. Быть может, из Окделла и вправду выйдет толк. А даже если нет, то будут другие полководцы и верные люди Талига. А Рокэ Алва заслужил свободу – ветер нельзя запереть в клетку. И все-таки король медлил. Расставаться с Рокэ было мучительно – даже думать о далеком возможном расставании невыносимо.  – Я не покину вас, Ваше Величество, – вдруг тихо сказал Алва, словно каким-то образом подслушал его мысли. – Не только из-за присяги, клятвы и долга. “А потому что так будет правильно”, – мысленно закончил за него Фердинанд и чуть поморщился. Алва был Человеком Чести в самом старинном смысле и, пожалуй, наиболее приближенном к истинному пониманию этого именования. Он сам старался игнорировать этот факт, но кошку в мешке не спрячешь. – Так полюбили наше маленькое утлое суденышко? – Прикипел сердцем, – Рокэ кивнул, тряхнув смоляными кудрями. – С детства люблю красивые корабли, ничего не могу поделать. А вы все-таки… подумайте о моем предложении посетить Кэналлоа. Королевский визит со свитой и двором – не тянет на полноценное приключение, но что-то романтическое в этом есть. Он больше не выглядел больным и отчаявшимся, на губах играла хитрая улыбка, а в синих глазах снова плясали искры. Нет, все-таки жизни не хватит познать этого невозможного человека! – Это официальное приглашение от соберано Кэналлоа? Рокэ снова неуловимым движением отставил бокал с вином и поцеловал Фердинанда едва коснувшись губ губами, почти целомудренно. – Пока что просто личное. Официальное пришлю позже, сейчас я не захватил с собой печать, к сожалению. Фердинанд откинулся на подушки и расхохотался. Ему вдруг стало очень хорошо и легко. – Рокэ, вы несносный человек! И когда же, позвольте уточнить? Королевский церемониал расписан на год вперед. – Скажем, после Великого Излома? И мои, и ваши люди успеют подготовиться к этому знаменательному событию. – Ах, Леворукий с вами, давайте! Присылайте приглашение, я пущу его в ход. Рокэ припал к его пальцам сначала церемонным поцелуем, а потом коснулся ладони и запястья уже с куда более недвусмысленной страстью. – Это не клятва, Ваше Величество. Это обещание, – тихо сказал он, но Фердинанд всё равно услышал. Что ж, волею Короля и Первого маршала Талига да будет так. Что бы ни случилось, их корабль еще поборется с волнами.