Мальчик на девятке

С каждым днем он замыкался в себе все больше. В преддверии выпускных экзаменов класс на переменах заполняли разговоры об университетах. Некоторые взялись за голову лишь пару месяцев назад, с ужасом решая задачи по алгебре из сборника. Кто-то засыпал над учебником по биологии, взятым на курсах подготовки к поступлению. Чонгук прятался в углу класса, не поднимая руку больше добровольно, и утыкался носом в рабочую тетрадь по английскому. Узкие плечи всегда были напряжены, а глаза, еще год назад блестевшие озорством, теперь были мутные, словно глядели сквозь тебя. Как же ничтожно я себя чувствовал! Человек, который был для меня дороже радиоприборов, футбола и гитары, страдал в одиночестве, а я ничего не мог сделать. Худой и слабый, я не мог спасти мальчика от монстра, который запятнал его тело синяками. Мелкий, беззащитный и бесправный в мире, где всем управляют деньги и кастеты, я не мог его уберечь от огромного, нависшего над ним лавиной отца. Я хотел поступать в технический: эта мечта горела во мне с самого детства, когда папа впервые познакомил меня с маленькой каморкой и научил собирать радио. Я готовился к этому годами, поглощая учебники по физике и математике с бешеной скоростью. Но, стоя на сцене в день выдачи аттестатов, я посмотрел в глаза своей мамы, которая держалась молодцом ради меня, Ли и Саши. Низкая женщина с короткими, но сильными пальцами, которыми она ассистировала хирургу, чистила картошку и пеленала своих детей; с кроткой, но искренней улыбкой, которую она не скупилась дарить нам за каждый наш шаг. Я посмотрел на Сашеньку, такую маленькую, бойкую и уже познавшую горе, которого не заслужила. На Ли, которая, будучи всегда папиной дочкой, замазала синяки под глазами косметикой и приехала из другого города, чтобы ущипнуть меня за щеку и поворчать о том, что я слишком быстро вырос и стал похожим на отца. В голове промелькнул испуганный взгляд Чонгука, когда он рассказал мне секрет, потому что хотел, чтобы я знал правду, хоть это и повлекло за собой последствия. Я неожиданно почувствовал на плече призрачное тепло. Словно папа снова здесь, громко смеется, положив мне руку на спину, и смотрит на мою первую грамоту за проект по электропроводимости. Тогда, провожая взглядом персиковое июньское зарево, прятавшееся за крышей школы, я принял решение, которое полностью изменило мое будущее, повергло в шок маму и сбило с толку классную руководительницу. Мой разум оставался холоден, когда в военкомате я подал заявление на службу в спецподразделении.

***

Вечером понедельника мне неожиданно позвонили. Женским голосом неуверенно уточнили, попали ли на номер Ким Тэхена. — Тэхен? Это Юля, помнишь? Звонила моя соседка по парте. Оказывается, в суматохе работы я и не уследил, как прошли десять лет с выпуска. Одноклассники хотели собраться вместе в честь юбилея, звонили во все концы страны и даже за ее пределы: некоторым удалось перебраться в Европу. Мы проговорили с ней минут двадцать. Когда мы прощались, я напоследок уточнил почти смущённо: — Чонгук будет? — и положительный ответ убедил меня окончательно приехать.

***

Одноклассники встретили меня громкими криками. Скромность украшает, но, без шуток, если бы восемнадцатилетний напуганный, потерянный сопляк встретил капитана Кима, которым он станет через десять лет, я бы грохнулся в обморок. Служба в спецназе сделала меня сильнее, серьезнее. Работа оперативником лишила страха и стеснения. Я делал то, что боялись сделать остальные: заряжал пистолет, пока к моему виску было приставлено незримое дуло. Мне и моим ребятам спустя пять лет грязной и безрассудной работы удалось накрыть главу группировки, которая терроризировала город годами. Некоторые одноклассники изменились до неузнаваемости, кто-то будто бы застрял в девяносто пятом. И Чонгук. Я не смог удержаться, и, войдя в помещение, тут же начал искать его глазами. Мне двадцать восемь лет, я взрослый мужик, побывавший в дерьме. И все равно, будто преданный пес, завилял невидимым хвостом, когда наконец узнал в зрелых лицах одно любимое. Чонгук отрастил волосы до плеч. Вероятно, он первый мужчина на моей памяти, кому так шли длинные волосы. Его осанка была прямая, лицо все такое же круглое и кукольное, взгляд черных больших глаз — удивлённый. Он не особо лез в разговор, равно как и я, хотя и ко мне, и к нему тянулись с вопросами. Но у нас был свой диалог: молчаливый, украдкой, словно мы прячем огромный секрет от всего мира. Когда остальные напились, и их бурные беседы перешли в глупые шутки, громкий хохот и звон бокалов, Чонгук незаметно встал и направился к выходу, и я успел заметить, как он достает из кармана узких брюк пачку сигарет. Улучив момент, я сбежал вслед за ним. Несмотря на летнюю пору, на улице похолодало после дождя. Чонгук казался мне теперь крошечным. Я перерос его на голову, а мои плечи выдавали годы тренировок. Он только зажег сигарету, когда я подошёл к нему. — Я тебя даже не узнал сразу, — его голос стал ниже, но сохранял в себе мальчишескую дерзость и ту мягкость, которая была присуща среди всех парней класса только Чонгуку. Я смотрел на него молча. Любовался. Вбирал образ, который сохраню на долгие годы в памяти. — Милиция? Ты же с ума сходил от всякой техники. Почему так? — он наконец посмотрел на меня, а я, желавший выглядеть круто, чтобы он увидел во мне мужчину, а не бесхребетного щенка из десятого класса, растерялся, попав в сети его глаз. Судорожно полазив по карманам, я тоже достал сигарету и закурил. Так у меня было хоть что-то надежное, за что можно было держаться, в отличие от ускользавшего самообладания. — Хотел защищать. — Семью? — Ее в том числе. — О… кого-то еще? — Тебя. Я услышал, как шумно он вдохнул. — Расскажешь? Что было после того, как ты мне сдал того парня? И Чонгук рассказал. О том, как его кавалер прознал и пришел в ярость. О том, как тот начал давить и контролировать неопытного мальчика, ломая ему ребра и душу. Именно в тот момент Чонгук перестал учиться: не было сил, желания существовать. Отец, узнав об отношениях сына со своей шестёркой, устроил взбучку одному и переломал кости другому. Едва ли не из-под палки заставил мальчика взяться за голову, и тот с горем пополам сдал экзамены и поступил в экономический. — Какие бы ни были отношения между нами, если б не папа, я бы сторчался где-нибудь за автострадой. А так работаю в авиакомпании, — сказал он мне с грустной улыбкой. — а Женя… Его посадили. Он внимательно на меня посмотрел. Потому что знал, кто это сделал, как и знал, кто посадил главного. Если бы отец Чонгука не умер от инфаркта три года назад, то тоже бы был за решёткой. И он это понимал. — Злишься на меня? — я ожидал того, что он мог меня возненавидеть. Как ни крути, Чонгук рос в благах криминального мира. Это было частью его рутины. — Даже моему отцу место за решёткой. Он делал разные вещи… Довольно пугающие. Однако он был моим папой, и я все равно его любил. А Женя… — он весело хмыкнул. — Чувствую себя принцессой, которую спасают от дракона. Чонгук помолчал, а затем тихо спросил меня: — Неужели ты все еще… — он повел рукой в воздухе, как будто не мог подобрать слово, описавшее бы мои чувства к нему верно. — Да, — я не сомневался ни секунды. Он засмеялся. Но в этот раз не издевательски, не дерзко. Не как мальчик, у которого есть вариант получше, а как мужчина, который не верит, что он — поломанная кукла, позабытая на чердаке в деревне — может быть нужен кому-то. — Ты сумасшедший… — Поехали отсюда? — я готов был к отказу. Но чужой ответ, полный надежды на что-то светлое, вселил в меня уверенность. — Веди, куда хочешь. В ту ночь мы улизнули с вечеринки, как два хулигана, сбегающие с уроков. Мы шли по городу, пока не забрезжил рассвет. Мы смеялись, и держались за руки, и я целовал его так упоенно, держал его изящное тело так крепко, полный страха, что, когда часы пробьют десять, он растворится в суматохе дня, оставив после себя след белых конверс. Но было уже одиннадцать утра, а Чонгук теперь вместо конверс носил высокие мартинсы, которые стояли у порога моей квартиры. На мои голые плечи легли тёплые ладони. Свет от настольной лампы освещает небольшую, но уютную спальню и стол, на котором в раскрытом виде лежит блокнот, набухший от исписанных страниц. — Извини, разбудил? — я губами касаюсь белых рук, оборачиваюсь и тяну на себя обнажённого Чонгука. На его плечах лежит плед, волосы растрепаны, а кожа на груди покраснела от моих действий час назад. Он прижимает меня за голову к животу, гладит по волосам, как ручного пса. — Я не спал. Опять писал в дневнике? — Почти закончил, — из горла вырывается мурчание от приятных ласк. Ладонями провожу по голым бедрам, ягодицам, влажным еще от смазки и моего семени. Чонгук смеется. — Для кого ты это пишешь? Упираясь подбородком в мягкость живота, я заглядываю ему в сонные глаза. — Черт его знает. Может, зарою это на даче, а наши внуки когда-нибудь это откопают и будут ужасаться тому, какой их дед Тэхен был лузер в школе? Он закатывает глаза и дарит мне нежную улыбку. — Внуки? У нас даже детей еще нет. Обняв его поперек талии, я нахожу взглядом раскрытое окно. Оттава еще спит. — Будут однажды.