Девять лет с тобой

      Во всем мире не было таких глаз.       Черных, пронизывающих. Затягивающих. Наполненных болью и едва уловимой поволокой смерти, когда взгляд уже обращен туда, куда пока нет доступа живым.       В них было страшно смотреть, но и отвернуться, после хрипящего и булькающего, жуткого «посмотри на меня», тоже было невозможно. Гарри не отворачивался, чувствуя тепло и вязкость выталкиваемой из порванной артерии крови под пальцами, а еще — как к горлу неумолимо подкатывает тошнота.       Он не раз видел смерть, и не слишком любил мужчину, лежащего перед ним. Что уж там, — он его ненавидел, справедливо считая предателем, но уйти отчего-то не мог.       «Посмотри на меня…»       Может быть, ему просто очень не хотелось продолжать путь туда, где его, наконец-то, ждет развязка, к которой он готовился всю свою жизнь, а может быть, не доставало сил порвать единственную ниточку, связывающую его с покойными родителями, коей являлся лежащий перед ним мужчина.       «У тебя… ее… глаза…»       Звуки замерли, даже тяжелое дыхание стоящего позади Рона будто отдалилось, стерлась грань реальности, позволяя застыть в этом мгновении на маленькую вечность.       В глубине черных угасающих глаз что-то дрогнуло.       «Позволь… мне… прошу».       Гарри никогда не давалась легиллименция, но тут он провалился в мысли и воспоминания Северуса Снейпа, словно раскаленный нож сквозь масло. Первое, что поразило — никакого страха смерти, паники или отчаяния тот не чувствовал, только бесконечное смирение, покой и океан горечи…       Человек, который умирал на его руках, принял свою судьбу в полном объеме, без трепета встречая конец. Смог бы он сам быть таким же стойким, случись ему проиграть?       Картины перед его глазами менялись, и очень скоро Гарри понял, что в последние минуты своей жизни его нелюбимый профессор решил преподнести ему самый ценный, самый важный подарок — воспоминания.       Воспоминания о его маме — такой, которую он никогда не знал. Девочке, юной девушке, молодой и красивой женщине, умеющей быть, одновременно, очень сострадательной и не умеющей прощать ошибки.       Воспоминания об отце и крестном, их отваге, ловкости и жизнерадостности, а еще жестокости, глупости и тщеславии.       Воспоминания о добром, ласковом и заботливом наставнике, подарившем маленькому Гарри целый волшебный мир… и о жестком руководителе, справедливо считающем, что жизнь одного маленького ребенка ничто по сравнению с жизнями сотен и тысяч магов…       Воспоминания о нем самом — маленьком мальчике, юноше, молодом мужчине, который всегда имел значение. Едва ли не большее, чем собственная жизнь.       Бесценный подарок, тяжелым грузом оседающий где-то под ложечкой.       Горечь, растерянность и отчаяние Гарри словно разделил кто-то, незримо находящийся рядом: замкнутый, холодный, саркастичный, жестокий и… самый близкий.       «Уходи… беги… выживи, несмотря ни на что. Выживи…»       Эти слова не могли быть сказаны вслух, уже никогда не будут сказаны, но здесь — в растянувшейся до бесконечности секунде между двумя мирами, — ощущались удивительно отчетливо, словно настойчивый шепот на ухо, последняя мольба.       Здесь и сейчас Гарри чувствовал себя как никогда нужным, ценным, важным и… любимым? Настолько глубоко и всеобъемлюще, что даже заглянуть в эту глубину смелости не хватит, не то что понять… Такие чувства никто и никогда не проявлял по отношению к нему. Они не могли быть грязными, потому что не бывает ничего более чистого, чем этот ослепительный свет. Они не могли быть осмеяны, потому что с таким огнем не шутят. Они не ставили перед выбором, но меняли мировоззрение…       Они не могли оставить равнодушным…       Гарри дернулся в попытке обернуться, и его резко выбросило в реальность, даже уши заложило. Звуки оглушали, запах металла и соли щекотал ноздри, но кровь под пальцами уже не толкалась в кожу, постепенно остывая.       — Нет! Нет, нет, нет, нет… только не сейчас… — Гарри бормотал что-то еще, не слушая взволнованных вопросов друзей, отчаянно вливая в тело Снейпа всю свою магию. Он чувствовал себя так, словно ему разворотили душу, показав, как могло бы быть, как бывает, когда ты для кого-то — целый мир. Все равно что дать нищему все богатства мира, а после со смехом отнять их обратно.       — Он умер, Гарри, — на плечо легла рука друга. — Нам пора идти, оставь его.       Гермиона тоже говорила что-то о том, что им нужно торопиться, что поделать ничего невозможно, а еще, кажется, задавала вопросы. Много вопросов, ответы на которые он и сам теперь не знал, рассеянно глядя на глянцево-черные в полумраке разводы крови на полу и собственных пальцах.       ***       Несмотря на всеобщее мнение, Гарри Поттер никогда не считал себя героем. Что есть героизм? Идти без страха и упрека на верную гибель? Так он боялся, и еще как. До трясущихся поджилок и вспотевших ладоней, потому что в семнадцать лет отчаянно хочется жить. И дышать. Хотя бы еще один глоток прохладного, удивительно вкусного лесного воздуха.       Исполнить свой долг до конца? Он так и не понял, что на самом деле было его долгом, потому что, по мнению весьма авторитетных людей, он должен был умереть, утащив за собою психопата, но ему посчастливилось выжить. На самом деле, глядя в опустевшие глаза Джорджа Уизли, матери Колина Криви или Андромеды Тонкс, он часто сожалел об этом.       Возможно, его долгом было убийство Волдеморта? Но и тут он сплоховал, так и не сумев найти в себе достаточно ненависти для непростительного заклятия. Слабость это или сила? Да как сказать…       Многие волшебники и ведьмы считали его долгом после войны возглавить ряды правопорядка, встать на защиту магического мира, активно вникнуть в политику и международные отношения, превратившись во что-то вроде Немезиды во плоти, а он закрылся ото всех на Гриммо, а после и вовсе переехал подальше от шумного, вечно недовольного всем магического Лондона.       Считается ли бегство трусостью и в каких именно случаях? Считается ли желание побыть в одиночестве бегством? Гарри старался не задавать себе этих вопросов, просто заново учась жить, постепенно все больше отдаляясь от магического сообщества.       У Снейпа не оказалось даже могилы. На самом деле, хоронить после пожара было нечего, разве что его имя добавили на общий обелиск неподалеку от Хогвартса, да, по словам очевидцев, в кабинете директора появился новый говорящий портрет. Гарри не видел: так и не нашел в себе сил вернуться. Да и что он мог сказать этому портрету или услышать в ответ? Дом в Тупике Прядильщиков тихо отошел государству, а немногочисленные вещи из личных комнат передали в мини-музей памяти Защитников Хогвартса. Себе Гарри забрал несколько блокнотов, исписанных мелким летящим почерком. Не хотелось, чтобы настолько личные вещи стали достоянием общественности.       Наверное, это было правильно, вот только представить себе, что в комнатах декана Слизерина теперь прочно обосновался другой преподаватель, Гарри не мог и не хотел, поэтому так упорно отклонял все приглашения Минервы приехать в гости, как и не любил принимать гостей у себя, в домике, в котором очень мало что напоминало о магии. Разве что отличный думосбор, припрятанный в одной из специально оборудованных под это кладовок.       Каждый год его звали на годовщину Победы. В первый раз явился сам новый министр магии Кингсли Шеклболт, но Гарри все равно отказался. В этот день с самого утра вокруг почему-то отчаянно пахло металлом и солью, а руки приходилось мыть по несколько раз за час в бесплотной попытке смыть фантомное ощущение липкости. Весь день он сидел на кухне, бездумно глядя в окно, а потом внезапно написал письмо. Корявое, неумелое, несуразное. Письмо, которое не отправил бы никогда, но, поскольку он и не собирался, слова все же легли на бумагу, а на душе немного полегчало.       С тех пор у него образовалась маленькая традиция — одно письмо один раз в год ложилось на дно ящика стола, а на душе неизменно становилось чуточку легче.       — Ты хоронишь себя здесь заживо.       — Ты нужен магическому сообществу.       — Мы же мечтали об аврорате!       — Джинни скучает по тебе. И мама.       — Пора уже подумать, куда ты будешь поступать!       Голоса друзей сливались, превращаясь в гулкий фон, как тогда, когда вокруг так отчаянно пахло металлом и солью. Гарри согласно кивал и оставался, друзья уходили, возвращаясь все реже. Магический мир есть и будет существовать всегда, его личный мир развалился по кускам, большая часть которых оказалась за гранью. Иногда он и сам думал об этом, но…       «Выживи… несмотря ни на что».       И, пожалуй, это единственное, что имело значение. Потому что подвести Снейпа, признав, что его жертва была напрасной, Гарри не мог себе позволить никогда.       Он часто с ним разговаривал, то вслух, то мысленно, со временем ловя себя на мысли, что будто слышит в своей голове ответы, произнесенные чуть хриплым ироничным баритоном. А иногда Гарри чувствовал рядом его незримое присутствие. Если это и были последствия ПТСР, как утверждала Гермиона, Гарри не возражал. Ему не мешало.       Софи была очаровательной девушкой, с которой он познакомился в маггловском университете, куда поступил просто так, потому что больше не было сил сидеть в четырех стенах. Удивительно, но ему, неусидчивому с детства, неожиданно пришлись по душе цифры и статистика, которая не знает ошибок. Они сидели рядом и как-то совершенно незаметно начали общаться, а после — Гарри и сам не мог сказать, когда именно это произошло, — она стала немного ближе, чем друг. У Софи были черные тяжелые волосы, а еще — непередаваемый сарказм, которым она щедро делилась с окружающими.       Потом были Джаред, Люси и Виктор.       В каждом из них Гарри находил что-то знакомое, но ни один из них не оказался тем самым, который действительно имел бы значение. Гарри вздыхал, все еще чувствуя порой незримое присутствие Снейпа. Он был ему рад.       На следующую годовщину в ящик стола опустилось еще одно письмо. Пламя свечи — самой обычной, не магической, — чуть колыхнулось без видимых сквозняков, и Гарри посчитал, что его приношение принято. Можно было начинать следующий год.       Можно было жить дальше.       С отличием окончив университет, он устроился в приличную фирму. Не то чтобы ему были нужны деньги, но самим фактом он безумно гордился, справедливо полагая, что уж теперь-то точно никто не мог бы сказать, что ему что-то досталось за красивые глаза или статус избранного. Гарри забыл дорогу в магический мир, в котором прожил куда меньше, чем за его пределами, вырос, окреп, превратился в уверенного в себе молодого мужчину. У него был уютный дом, работа и восемь писем в ящике стола — самые болезненные воспоминания, самые горькие обиды и самые горячие желания.       За окном шумел молодой листвой девятый апрель.       Больше не существовало того восторженного ребенка, воспринимающего магический мир как нечто самое прекрасное, что с ним произошло. Больше не было того семнадцатилетнего мальчишки, потерявшего все, включая себя самого. Давно не существовало мужчины в темной, наглухо застегнутой одежде с таким же скрытым ото всех сердцем. Прошлое прошлому, а прах праху… И, несмотря на то, что Гарри не мог себе представить жизни не от письма до письма, это пора было принять.       Виктор, Люси, Джаред и Софи — все эти отражения, также оставшиеся в прошлом, помогли осознать, что он больше не может быть один, а потому сегодняшнее письмо станет, вероятно, последним.       Гарри долго сжимал в руках обычную маггловскую ручку, не решаясь вывести ни строчки. Было неуютно, словно он предавал не просто ушедшего человека, а самого себя: свои чувства, свою душу, не готовую больше соглашаться на меньшее. Второе мая подходило к концу, свеча оплывала последними каплями, скоро должен был начаться новый день. В конверт лег лист, на котором было всего лишь одно слово.       «Отпусти…»       И ни Гарри, ни новый день, ни кто либо еще так и не увидели, как под ним с первыми лучами восходящего солнца проступает еще одно слово, написанное летящим мелким почерком:       «Отпускаю».