Хрустальные|Crystals

На что способен человек, когда эмоции берут его в плен? На проявление самых сильных чувств — тех, что толкают его на поступки, о которых он сам никогда бы не осмелился даже подумать. Порой достаточно одной искры — боли, утраты или страха — чтобы сердце, еще вчера способное на нежность, превратилось в оружие. Из любви рождается жестокость. Из страха потери — ярость. То, что когда-то было лишь теплом, становится острым лезвием, которым мы защищаемся от собственной боли. И чем сильнее чувство, тем глубже рана, которую оно оставляет. Когда эмоции захватывают полностью, разум сдается. Его место занимает отчаяние — холодное, безжалостное, точное, как удар клинка. И тогда человек уже не думает — он действует, ведомый первобытным инстинктом выжить, доказать, спасти, уничтожить. Именно так это случилось с Гермионой. В ее груди взорвалось животное напряжение — смесь страха, ярости и дикой решимости. Мысли исчезли, расчет растаял, сомнения растворились. Ее тело рванулось вперед, будто само пламя вело ее за собой. Каждая мышца напряглась, нервы горели, словно под током, а мысли пытались догнать импульсы, уже превратившиеся в действие. Удар. Толчок. Крик сорвался сам — вырвался из груди, дрожащей от напряжения. Все происходило слишком быстро: дыхание сбилось, мир сузился до мельчайших движений и горячего стука крови в висках. Собрав остатки сил в кулак, Гермиона толкнула Малфоя к стене, чувствуя, как адреналин выжигает усталость и страх, превращая их в дикий, необузданный порыв. В этот миг не существовало ни рассудка, ни сомнений — только действие, только пламя, которое вырвалось наружу. А потом — тишина. Она замерла, не веря в содеянное. Перед ней — неподвижный Драко: он не закричал, не дрогнул, не ответил ударом. Лишь медленно, почти спокойно достал палочку, как судья, выносящий приговор. — Агуаменти. Он произнес заклинание спокойно, почти лениво, туша пламя на мантии, но так, чтобы Гермиона услышала. Чтобы звук этого слова врезался в ее сознание, как холодная насмешка, как напоминание о том, кто здесь на самом деле владеет огнем. Пламя погасло, оставив после себя запах гари и густую тишину. — Взять ее! — голос Амбридж резанул воздух. Чьи-то руки схватили Гермиону под локти, холодные нити магии вплелись в запястья, стянули их, словно стальные обручи. Но она почти не чувствовала этого, будто тело больше не принадлежало ей. Все внимание, каждая мысль были обращены только к нему. К Малфою. Он стоял среди клубов дыма, спокойный, безупречный, словно сам воздух подчинялся ему. Его взгляд прожигал грудь, и она не понимала, почему. Зачем он смотрит так? Чтобы увидеть, как в ее глазах гаснет последняя искра надежды? Даже Амбридж, со всей своей холодной жестокостью, не смогла уничтожить то, что он разрушил одним единственным словом. Внутри все ломалось. Ненависть вспыхнула так остро, что, казалось, дрогнул даже воздух. Ее вкус стоял на губах — горький, обжигающий, как яд, медленно расползающийся по венам. «Он рядом не для того, чтобы спасти. Он рядом, чтобы уничтожить меня». И в этом осознании было что-то пугающе знакомое, словно глубоко внутри Гермиона понимала: так все и должно было закончиться. Ее пальцы судорожно сжались в кулаки, зубы скрипнули так, что в висках отозвалась болью. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Ненависть — к Малфою, к себе — смешалась в крови, обжигая изнутри сильнее любого заклинания. — Ведите ее на площадь, — протянула Амбридж с фальшивым, приторно-сладким оттенком в голосе. — Десять ударов плетью, пожалуй, освежат ее память… Раз уж Круциатус на ней не действует. — Не трогайте ее! — голос Стиви сорвался. Он метался между спинами Пожирателей, тщетно пытаясь пробиться вперед. — Прошу! Не трогайте! Джинни успела схватить его и прижать к себе. Она понимала — вмешаться невозможно. Сейчас ничто, даже она, не могло помочь Гермионе. Уизли смотрела на Малфоя и чувствовала, как внутри все сжимается от ненависти. Она ненавидела его, возможно, сильнее всех. Ведь знала, какое лицо скрывает этот шлем — то самое, что когда-то излучало удовольствие, глядя на смерть ее семьи. Теперь оно пряталось — не из стыда, а из страха показать миру, кем стало. «Что же ты творишь, Малфой?..» — мысль сорвалась, как крик, который не осмелился стать звуком. Сирена взвизгнула. Лагерь ожил. Пленных вытаскивали наружу на утреннее представление. Утро наступило. Лучи солнца пробивались сквозь пыль и дым, ослепляя Гермиону, будто сам мир, не ведая, что творится, пытался согреть ее своим теплом. — Эта Грязнокровка нарушила правило! — пронзительно выкрикнула Амбридж, и ее голос разнесся по всей площади. — Она осмелилась напасть на самого Глашатая Темного Лорда! Гермиону швырнули в центр площади. Она рухнула на камни, земля дрогнула — из трещин мгновенно вырвались корни и оплели ее руки и ноги, сжимая так крепко, что о движении не могло быть и речи. — За такое следует наказание, — протянула Амбридж, смакуя каждое слово, словно наслаждаясь каждой каплей страха, что стекала с её жертвы. Гермиона подняла взгляд, и весь мир сузился до одной фигуры перед ней. Малфой. Он стоял над ней, возвышаясь, словно сама тень приговора. Голова была чуть наклонена вперед — жест, который она уже знала. Он смотрел. Долго. Так, будто приговор уже прозвучал, и ему оставалось лишь исполнить неизбежное. В его пальцах — палочка, обращенная в плеть, которую он лениво, почти рассеянно перекатывал между пальцами. Все вокруг растворилось: шум толпы, резкие выкрики Амбридж, топот и шорохи — все исчезло, словно мир сжался до одной линии между ними. Гордая гриффиндорка, не опустившая взгляда даже на плахе. И ее палач — Глашатай Темного Лорда, решающий, где заканчивается жизнь и начинается урок. Он хотел, чтобы она поняла. Чтобы прочувствовала цену неповиновения. Чтобы на собственной коже ощутила, как хрупка ее вера в добро, в свет, которым она пропитана с ног до головы. Но Гермиона смотрела прямо в его глаза, и в каждом ударе ее сердца звучал немой вопрос: «Разве надежда — это глупость?» Глашатай, наверное, сказал бы: да. А она все еще отвечала: нет. — Читай, — услышала она его голос. Не снаружи — внутри сознания. Прежде чем она успела понять, что он имеет в виду, ткань на спине треснула. Старый ожог вспыхнул болью, будто кто-то заново зажег его изнутри. Гермиона только надеялась, что плеть не попадет по нему. — Читай, — повторил он, вставая сбоку. В его движениях не было спешки, только холодная готовность к ритуалу. — Я слышал, как ты читала строки… внутри себя. Мне понравилось. Читай, и, возможно, я позволю тебе дышать. Его усмешка рассекла тишину, как лезвие. Гермиона стиснула зубы. Воздух стал густым, вязким, почти живым. Он был в ее голове. «Строки той самой песни… той самой, что я шептала, когда он насиловал меня в первый раз… Он слышал? Но как? Я не чувствовала вторжения. Даже с его способностями… я должна была почувствовать…» Удар. Крик. Режущая боль пронзила каждую кость. Судорога пробежала по телу, и крик вырвался сам — низкий, звериный, сдавленный. Разум хотел убежать, спрятаться, забыться, но тело не слушалось. Оно только знало боль. Оно знало его — Малфоя. Его уверенность. Его точность. Каждый удар был выверен, как выстрел, и слепота не мешала. Разум цеплялся за оправдание, за простую мысль, что это способ сломать, но тело знало правду: оно уже сломано. И он это видел. — Читай! — голос Малфоя ударил прямо в сознание. — Про себя. Я услышу. Она судорожно вдохнула, проглотив стон, и подчинилась. «Ты думаешь, что тонка, что хрупка…» Удар. Воздух рассекся, мышцы содрогнулись, слезы катились сами — горячие, соленые, беспомощные. «Что трещины проглотят твой свет внутри…» Еще удар. Чуть ниже, мимо ожога. Кожа пылала, боль дробила дыхание на осколки. Обещанная «пощада» оказалась лишь новой формой пытки. «Но я вижу: ты — огонь под стеклом…» Удар. Гермиона вскрикнула. Тело выгнулось дугой, кости звенели от натуги. «И ни один шторм не сможет тебя сломить…» И вдруг — тишина. Малфой больше не бил. Гермиона закрыла глаза, боясь поднять взгляд. «Твои пальцы, сжатые в кулаки, — не для слёз, а чтобы держать весь мир». Она выдохнула, готовясь к следующему удару. Но его не последовало. Пустота звенела в ушах, как эхо боли. Она цеплялась за что-то — невидимый браслет, якорь, удерживающий душу над пропастью. Он был здесь. Малфой. Его уверенность, его точность висели в воздухе, как холодная тень. А вокруг — серые, безликие фигуры в робах, наблюдавшие, как из нее вырывают силу. Но Гермиона знала: у нее есть предел. Он близко. Спина горела огнем, дыхание сбивалось, тело дрожало, словно лист, сорванный ветром. Каждый мускул отдавался болью, каждое биение сердца шептало: еще немного — и все. Она приоткрыла глаза. Мир колебался. Серые силуэты расплывались, растворяясь в холодном рассветном свете. Тишина была вязкой, гулкой, словно на грудь положили камень. «Это… правда?» Маленькая искра надежды теплилась где-то глубоко, но не загоралась. Правда висела в воздухе, тяжелая и неумолимая: они проиграли. И это знание сковывало сердце, как ледяная цепь. Пальцы коснулись земли. Холодный песок впивался в кожу, впитывая кровь и страх, будто стирал следы жизни. «Гарри… мертв? Орден Феникса… пал… Я одна?» Словно в ответ, перед глазами вспыхнули образы: Гарри, Рон, костер, холодные леса, охота за крестражами… Но видения были мутными, словно через грязное стекло. Не понять — память это или спасительная ложь разума. «Правда… или ложь?» — Гермиона, — голос прорезал туман. — Гермиона, ты меня слышишь? — Кто… это? — голос едва вырывался из груди, сухой и ломкий. — Забини. Блейз Забини. Помнишь меня? — Да… Ты… реален? Холод коснулся ее лба, скользя по коже. — К сожалению, да, — глухо ответил он, будто сквозь воду. — Черт побери… ты вся горишь. Совсем безумная. Кто в здравом уме бросается на Глашатая Темного Лорда, да ещё на глазах у всех? Вот и доигралась. Он громко выдохнул. — Я не понимаю, как ты еще держишься, — тихо добавил Забини. — Похоже, тебя кто-то бережет. Иначе это невозможно объяснить. Он еще что-то бормотал, но Гермиона уже не слышала. Сознание плавилось, ускользало, будто кто-то медленно стягивал ее вниз, под толщу серого тумана. «Лучше умереть… или хотя бы исчезнуть. Так будет проще. Безопаснее для всех. Если я снова сорвусь… Малфой может убить Джинни. Стиви. Братьев. Но не меня. Никогда — меня. Он всегда рядом. Чтобы напомнить: моя жизнь принадлежит ему». Вспыхнуло лицо Псаря Грязи. Их сделка. Семя, пустившее корни. Но кто отравится его плодом — враг или они сами? Страх проник в сон, вплелся в обрывки чужих голосов. — Яд так не работает, Малфой, — донесся голос Забини, будто издалека. — Так найди противоядие… Конечно, ты же больной на всю голову… Грохот. Он прорезал темноту. «Он убьет его. Малфой убьет Забини. Мне нужно проснуться… сейчас…» Но глаза не слушались. Тело — тоже. Мир не спешил возвращать ей плоть. Из глубины сна поднимался голос — знакомый и одновременно искаженный, словно звучал сквозь трещины зеркала, отражаясь эхом пустоты. Он тянулся сквозь шорохи, удары, дыхание. Четыре слова. Одни и те же. Снова и снова. «Ты подвела меня, Гермиона». Она вцепилась пальцами в матрас, изо всех сил, будто боялась, что этот голос утянет ее обратно в тьму. И вдруг что-то хрустнуло — мягко, липко, неестественно. Слишком близко. Словно прямо под кожей. Она затаила дыхание. Тонкое, шелковистое прикосновение скользнуло между пальцами, как змея. Не ткань. Не нить. Что-то живое. Холодное. Медленно, почти машинально, Гермиона подняла руки. В ладонях — пряди. Рыжие. Каштановые. Черные. Смешанные, спутанные, будто вырванные с корнями. Мир сузился до клочков волос и ее рваного, неровного дыхания. А потом — крик. Не от боли. От осознания. Будто вместе с этими волосами из нее вырвали все человеческое. И в ту же секунду Гермиона проснулась. Не просто от кошмара — от боли, обжигающей спину, будто кожа снова трескалась под ударами плети. Воздух застрял в легких, сердце билось сбивчиво, рвущимися толчками. Мир дрожал, не решаясь стать реальностью. Между сном и явью оставалась лишь тонкая, режущая грань. Сначала Гермиона не понимала, где находится. Пахло зельями, влажными бинтами и металлом. Потолок плыл в дымке, словно сама реальность колебалась. Потом память медленно, мучительно прорезала туман — тонкая нить прошлого тянулась к настоящему, оживая с каждым болезненным вдохом. Удары. Ее крики. Малфой. Гермиона не решалась поднять руки, боясь увидеть — трещин стало больше. Разум цеплялся за одну мысль: «Не могу быть здесь… Это не может быть правдой». Каждая клетка тела кричала о боли, которую она хотела забыть. И тогда ей на миг захотелось обратно — в темноту, где боль хотя бы можно было считать сном. Но сон не возвращался. Она повернула голову — и застыла. Малфой. Продолжение ее кошмара. Он сидел рядом, в кресле у кровати, с закрытыми глазами и запрокинутой головой. На коленях лежали черные перчатки, в руках держал палочку. Он выглядел… уставшим. Или делал вид. Гермиона не знала, что страшнее: то, что он здесь, или то, что он выглядел человеком. Она знала — под этой оболочкой дремлет монстр, готовый проснуться и причинить новую боль. Желание уйти пересилило боль. Она попыталась отползти к краю кровати, игнорируя резь в спине. Тихо не получилось — сдавленные всхлипы вырвались сами собой, мгновенно привлекая его внимание. Он открыл глаза. Гермиона замерла. Взгляд Малфоя скользнул по ней — ледяной и беспристрастный. В полумраке его глаза казались светлее, почти прозрачными. Волосы были чуть растрепаны, ворот мантии — смят, словно ему самому не по себе. Он нервно поправил ткань, как будто воздух вдруг стал слишком жарким. Жар охватил и Гермиону. Кровь от страха бурлила в венах, и казалось, тело вот-вот закипит. Адреналин рос с каждым воспоминанием о боли, о плети, о невозможности вырваться даже сейчас. Когда Малфой поднялся с кресла, Гермиона в ответ дернулась назад. — Не двигайся, — скомандовал он. Но она не слушала. Все инстинкты кричали одно: бежать. Разум молчал. Тело действовало само по себе. Гермиона медленно, почти из последних сил, ползла назад, и в глазах Малфоя вспыхнул маленький огонек ярости. — Я велел… велел тебе не двигаться. Голова раскалывалась от его голоса. Он звучал не просто громко — он резонировал в самой черепной кости. Гермиона понимала: Малфой делает это нарочно. Давит. Ломает. Вытесняет из нее все, что ещё могло сопротивляться. С каждым его словом она ощущала себя все меньше, слабее, почти растворяясь в этом давлении. И в этом осознании таилась жестокая правда: она была для него важна. Настолько, что он позволял себе разрушать ее медленно. Она была оружием в его руках — живым, и ее сила заключалась лишь в том, что он мог ею пользоваться. С ее помощью он демонстрировал другим пленным абсолютную власть. Власть, которая не требует крови — достаточно страха. Мысль о том, на что еще он способен, холодом прошла по венам. Сердце болезненно сжалось, тело, движимое чистым инстинктом, жаждало только одного — бежать. Пусть подальше от него, от этой силы, что выжигала ее изнутри. Гермиона отчаянно рванулась назад. Казалось, что сломать себя — значит освободиться. Пусть треснут кости, пусть тело станет бесполезным — главное, чтобы он больше не смог использовать ее, как орудие. Но Малфой двигался быстрее. Хотя его взгляд блуждал, шаги были точны, будто он чувствовал пространство кожей. Одним рывком он оказался рядом, схватил ее и повалил на кровать, не обращая внимания на вскрик. Пальцы уверенно нашли лицо девушки и сжали скулы так, что в глазах Гермионы вспыхнули искры. — Покалечить себя… решила? — голос Малфоя прозвучал низко, глухо, почти с интересом. — Думаешь, это поможет, Грейнджер? Он наклонился, и воздух между ними сгустился. — Я слеп и нем, — продолжил он, — но уже год остаюсь самым опасным оружием в руках Темного Лорда. Так что хоть ноги себе переломай, я все равно заставлю тебя идти. — Я умру… — прошептала она, не узнавая собственного голоса. Малфой усмехнулся — тихо, почти ласково. Это было не облегчение, а обещание — хищное, уверенное, как у зверя, что знает: добыча уже никуда не денется. Его взгляд скользил по ее лицу медленно, будто касался кожи — внимательный, обжигающий, слишком живой для того, кто не видит. Он не видел, но чувствовал. Слишком ясно. — Умрешь? — он втянул воздух, смакуя терпкий привкус ее страха. — Тогда я вдохну тебя обратно. Он приблизился. Шепот, ледяной и проклятый, проскользнул прямо в ее сознание: — Яд не убиваем, Грязнокровка. Гермиона не улавливала смысла его слов. Стоило Малфою приблизиться — мысли рассыпались, как стекло под сапогом. Остался только крик внутри: беги! Но она не могла. Ее загнали в ловушку. И лишь теперь она поняла: пугает не он, а то, что творится внутри нее. Она не знала, что это — страх или странное, предательское ожидание, от которого по коже бежала дрожь. За это ощущение она ненавидела себя еще сильнее. — Успокойся, — бросил Малфой. Волна боли прошла по голове, пульсируя, будто кто-то пытался разорвать ее разум изнутри. — Успокойся! — повторил он, сжимая ее лицо. Пальцы впились в кожу. — Я… не… — слова утонули в страхе. — Я сказал, успокойся! — жесткий голос прорезал последние осколки воли. Гермиона дышала часто и неровно. Паника поднималась волной, разбивая остатки контроля. Никогда прежде она не позволяла себе быть настолько уязвимой — особенно перед врагом. — Я… не знаю… как, — прошептала она. Глаза Малфоя застыли. Это было не спокойствие, а вдох перед бурей. Он сидел неподвижно, будто сдерживая что-то, что вот-вот вырвется наружу, и вдруг уткнулся лицом в подушку, так близко, что она почувствовала его дыхание. Из его груди вырвался звук — не крик, не стон, а глухой, первобытный рык, будто что-то разрывало его изнутри. Гермиона замерла, ощущая, как этот звук проходит сквозь нее, делает воздух плотным, вибрирующим от ярости. Матрас ходил ходуном. Дыхание Драко было неровным и ломким. В каждом выдохе — что-то дикое, отчаянное. Она не понимала — почему именно сейчас. Почему так обнаженно. Малфой не должен был быть таким. Не должен был позволять себе слабость. Не перед ней. И все же, может, это и не была слабость. Может, в этом крике жила сила — обнаженная, нечеловеческая, слишком настоящая, чтобы спрятать ее под маской. Гермиона не знала, как заставить его замолчать. Мир сузился до его дыхания, до звуков, рвущих тишину. «Мне коснуться его?». Мысль испугала. Он возненавидит за это… или, что хуже, не заметит. И все же она потянулась. Пальцы с трудом скользнули по его плечу. Малфой замер. «Что я делаю?» — пронеслось в голове, и она застыла. Не понимала, чего он хочет. Каждое его движение было фразой, каждый жест — словом, язык, который она только начинала понимать. Где-то внутри мелькнуло ощущение: этот крик — не угроза. Признание. Он будто говорил: Я жив. И это невыносимо. А она — молча, без дыхания — отвечала: Тогда, может, мы просто слишком упрямы, чтобы умереть. Малфой вздрогнул и резко отпрянул. Его силуэт растворился в тени, будто он пытался исчезнуть. — Малфой... — голос Гермионы дрогнул. — Замолчи, — его крик ударил в нее, как удар плетью. — Просто замолчи. Он подошел ближе. Схватил ее за горло — не с яростью, а будто цеплялся за то единственное, что удерживало его от падения. Его взгляд скользил по ее лицу, и в нем уже не было лишь злости — что-то живое выжигало остатки равнодушия. — Я приказывал тебе не умирать, Грейнджер, — выдохнул он, с трудом выталкивая слова. — От твоей магии зависит все: мое зрение, мой голос. Но ты... ты решила бросить вызов судьбе. Малфой приблизился так, что дыхание стало общим. Его тело коснулось ее — не мягко, а с хищной точностью, как удар. Не поцелуй, а вызов. И где-то между болью и страхом звучал вопрос: выдержишь ли ты меня? — Здесь, в этих стенах, для тебя нет безопасного места. Нет надежды, за которую можно уцепиться. — Ошибаешься, — ее голос сорвался. — Ошибаюсь? — усмешка резанула воздух. — Конечно. Тебе всегда нужно кого-то защищать, не так ли? — Замолчи. — Друзей... в них ты видишь надежду? — его пальцы скользнули по ее щеке. — Ты жалкая, Грейнджер. Всю жизнь ищешь, кого бы спасти. Это твоя сущность — спасать других, даже когда мир рушится под ногами. Страх и отвращение смешались в одном дрожащем вдохе, но глубоко внутри тлело упрямое ядро — Гермиона не сдавалась, даже когда все вокруг казалось против нее. — И ты смеешь говорить это мне? Ты, кто творит зверства ради собственной дочери, забыв обо всем остальном. Тишина висела, как густой воздух перед бурей. Пальцы Малфоя скользнули по ее лицу — не с силой, а с пугающей мягкостью. Гермиона затаила дыхание, боясь разрушить зыбкую паузу. — Собственной дочери... — повторил он. — Да. Ради нее я готов на все: на ложь, на убийства… на то, чтобы насиловать тебя каждый день. Или не каждый… если позволишь. Гермиона пыталась ухватиться за остатки разума, ищя лазейку: угроза это… или приглашение к пониманию? — В твоих силах сделать так, чтобы я стал снисходительнее. Чтобы забрал твою магию и отпустил жить как маглу, — почти ласково сказал он, будто разговаривал с кем-то, кто может решить его судьбу. Он наклонился ближе. Его губы едва коснулись уха. — Или смерть, Грейнджер, и не обязательно от моей руки. — Зачем… зачем ты это предлагаешь? — Я не хочу тебя убивать, — сказал он ровно, слишком спокойно. Драко глубоко вдохнул, задержал дыхание, словно выбирая слова, и тихо добавил: — Я убедил Лорда, что ты нам еще пригодишься. На год хотя бы… пока Европа не падет к нашим ногам. Магию буду забирать медленно. Власть важнее крови. «Только это касается дочери, да, Малфой?» — Драко. Гермиона задержала дыхание. Голос прозвучал рядом — не его, и не ее собственный, а голос той, кто сейчас должна была лежать в его кровати. Голос Астории — беспристрастный, ровный, без тени сомнения. В одно мгновение сердце Гермионы замерло, а спина покрылась гусиными мурашками. — Астрея ждет от тебя поцелуй на ночь, как и всегда. Гермиона не видела лица хозяйки поместья, но каждое слово звучало с абсолютной бесстрастностью. На мгновение ей показалось, что Астория либо привыкла к изменам мужа, либо скрывает боль за идеальной маской невозмутимости. Малфой следил за лежавшей под ним девушкой, но его взгляд был пуст, а мысли явно где-то еще — в холодном диалоге с Асторией. — Да, хорошо, милый, — прозвучало холодно, подчеркнуто, почти механически. — Прошу прощения. Астория ушла, и комната погрузилась в густую, давящую тишину. Казалось, что сам воздух задержал дыхание. Малфой спрыгнул с кровати. Каждый его шаг по полу отзывался в ушах Гермионы. Он подошел к креслу, чтобы надеть перчатки и взять палочку, и даже в этом простом движении чувствовалась скрытая власть: безжалостная уверенность. — Ты теперь будешь жить в моей комнате, — скомандовал он, натягивая перчатки. — И даже не смей что-либо говорить на эту тему. Мы редко будем делить кровать для сна, учитывая мои постоянные разъезды. Ты также можешь гулять по поместью и его территории, но только когда я разрешу. С остальным Топси тебе поможет. И да… Малфой резко обернулся, и в его взгляде вспыхнула стальная решимость. — Хорошо подумай, прежде чем заговорить с моей дочерью, — голос был безмятежен, а глаза скользнули в сторону, избегая Гермионы. — За это тебе придется взять на себя ответственность… такую, масштаб которой… — он сделал тяжелый вдох, в его тоне прозвучала едва заметная пауза. — Масштаб, который ты даже представить себе не можешь. Гермиона уловила нотку усталости в его голосе, и это ощущение странно перекликалось с тем, что она знала о нем. Даже самый верный цербер Волан-де-Морта не вечен. Усталость пробивала себе путь сквозь безжалостное мастерство вторжения в чужое сознание. Каждый раз, сталкиваясь с ним, ей казалось невозможным соединить его силу и хрупкость, власть и скрытую уязвимость. Как он смог приспособиться к своим… особенностям и при этом стать Глашатаем Лорда, оставалось для нее загадкой. Он ушел тихо, растворившись в воздухе, а комната осталась словно дышащей его отсутствием. Но даже так… «Малфой всегда рядом».