Хрустальные|Crystals

Октябрь 1999 г. — Меня… меня зовут Гермиона Джин Грейнджер. Я была лучшей подругой Гарри Поттера. Я… я спаслась. Но Гарри… Гарри погиб. Она коротко вдохнула и попыталась начать сначала. — Меня зовут… — Грейнджер! — встревоженный голос Блейза прорезал воздух. — Я, по-твоему, похож на человека, у которого есть время играть в прятки? Вылезай немедленно. Не заставляй меня использовать магию. Тебе это понравится меньше, чем мне! Гермиона застыла, вслушиваясь в шорох шагов. Вздохнув сквозь резкую боль в животе, она опустила ладони на тонкий слой первого, удивительно мягкого снега и медленно поползла вдоль изгороди, словно желая раствориться в тенях, сойти на нет, стать частью мертвой тишины сада. Меньше всего ей хотелось возвращаться к проклятой трости, символу своей слабости, и снова пускать Малфоя в свои мысли. Несколько дней он рылся в ее ложных воспоминаниях, как в плохо сшитых швах, разрывая их до того, как они могли зажить. Он возвращался снова и снова, не давая ни минуты покоя. Сначала — свадьба Билла и Флер, удобная точка отсчета, от которой Драко не отходил далеко. Казалось, он застрял в сентябре и октябре девяносто седьмого, возвращаясь к ним снова и снова, пока из глаз Гермионы не потекли слезы, окрашенные кровью. — Хрусталики в твоих глазах пропускают свет так, что я могу видеть твои воспоминания, словно через преломленную призму, — объяснил он однажды. — Но они устают под давлением магии, отсюда кровь и постепенное ухудшение зрения. Я не позволю тебе слиться с тьмой. Она – моя. Поэтому после каждого сеанса тебе предстоит принимать особые зелья, чтобы удержать зрение и не дать себе окончательно ослабнуть. В крайний раз, когда он побывал в ее голове, она едва могла видеть, и только после этого Драко отступил, оставив ее разум и зрение в хрупком, едва удерживающемся хаосе, который во сне сгущался в кошмары. Они рассеивались, стоило ледяным пальцам коснуться ее век, и вместе с ними уходила боль, обнажая странное облегчение. Гермионе чудилось, что она падает в объятия самой смерти — безмолвной и удивительно милосердной. Но нет. Она все еще принадлежала Малфою — нравится ей это или нет. И он все еще был рядом. Сильный. Темный. Парадоксально несломленный. Она стала чаще ловить себя на мысли, что Глашатая Темного Лорда невозможно одолеть. В его мире не было слабых мест — если не считать ребенка — но даже в отчаянии не решалась переступить эту черту. Жена? Астория казалась лишь серым пятном на холодном фоне его жизни, тихой тенью, следящей за порядком в поместье и за дочерью. И все же странность душила сильнее всего: давно не встречались ни она, ни маленькая девочка, а эта пустота давила тяжелой, тихой тревогой. Внутри Гермионы жило глухое опасение подвести Псаря Грязи, сплетаясь с тусклым, тягучим ожиданием того момента, когда Малфой копнет глубже и раскроет ее первую вылазку с Орденом Грязнокровок — заметит провалы в памяти, дрожь, которую уже не спрятать. Смутно понимая, как устроен браслет на ее запястье, она почти чувствовала проклятый механизм, который заботливо сохранял образ Псаря ровно настолько, чтобы предать в самый уязвимый миг. Но, несмотря на страх, ее борьба не прекращалась. И этим она удивляла саму себя — нелепое создание, которое умудрялось подниматься раз за разом. Вчера лежала на дне, расколотая и обессиленная после многочасовой легилименции, а сегодня уже снова собирает по крупицам то, что можно назвать властью над собственной судьбой. И всякий раз, когда силы будто бы иссякали окончательно, вспоминалось одно простое объяснение. Однажды мама Гермионы сказала ей нечто, что навсегда осталось в ее памяти: ничто так не заставляет человека цепляться за жизнь, как долг защищать тех, кто дорог его сердцу. Именно поэтому на войне в первую очередь разрушают дома — эти священные оплоты, где собирается семья, где душа находит опору. Разрушая их, враг уничтожает саму возможность сопротивления, лишая человека фундамента, на котором держится его воля. Без нее довольно просто превратиться в тень, дрожащую под тяжестью чужого контроля. И чем сильнее страх, тем яснее горькая истина: выживание — это не выбор, а цепь непрерывных принуждений, из которой нет выхода, кроме как бороться. И Гермиона боролась — за Джинни, Стива, Криса, Билла и других пленных, чахнущих в лагере неподалеку. Она старалась, но ее спина с каждым движением опускалась все ниже к земле. И, ползя на четвереньках, она ощущала эту ношу острее, чем когда-либо. Собрав последние остатки воли, доползла до замершей лужи и впервые за долгое время увидела свое отражение. Щеки впали, синяки под глазами потемнели — в зеркальной глади брезжило лицо, одновременно знакомое и чужое. В этот момент Гермиона уже позабыла, что скрывается от Забини, который где-то рядом продолжал искать ее. Все мысли стягивались к жалкому, почти комичному желанию выглядеть лучше. Собрав горсть снега, девушка начала втирать его в лицо, заставляя кожу гореть и вспыхивать болью. Было все равно, что кристаллы льда царапали щеки, стирая последние, едва заметные веснушки — важно было лишь вернуть себе видимость живости, хотя бы на миг. — Забини, что ты здесь делаешь? Гермиона застыла на месте, держа разгоряченные ладони у лица. «Грэхем». — Нахожусь в состоянии глубочайшего разочарования. Представь: Малфой решил превратить комнату Грязнокровки в проклятую банковскую ячейку из Гринграсса. Навесил столько защитных чар, что у меня уши заложило, когда я попытался войти. И да, теперь вход мне туда заблокирован. И Грейнджер… ну, она же Грейнджер. Стоило мне отвлечься — всего на секунду! — потому что, видите ли, эльф в коридоре решил умереть драматично у меня под ногами, как она испарилась. Блейз издал громкий стон. — Я больше не выдерживаю. Малфой меня скоро четвертует. И мои успокаивающие отвары, которые я, между прочим, варю для него каждый вечер как святой мученик, не спасут. Гермионе показались странными столь откровенные признания со стороны колдомедика. «Неужели он не боится рассказывать подобное о Глашатае?» — Высказался? — холодно уточнил Монтегю. — Ты здесь совсем недавно и, видимо, еще не понял: эти мыши любят прятаться по норам, надеясь почувствовать призрачную безопасность. Раньше мы позволяли им тешить себя подобной иллюзией, но стоило нашему глубокоуважаемому Глашатаю один раз поморщиться, и надзор появился везде. Даже в уборных. — Уборные… — фыркнул Забини. — Это уже перебор. — Несомненно, зрелище, должно быть, неприятное, — протянул Монтегю, будто обсуждал погоду. — Но, к счастью, это прерогатива новеньких Пожирателей. А Грязнокровка долго не протянет. Она и так уже успела порядком осложнить жизнь Малфою, рассорив его с родной тетушкой и убив Люциуса. Рано или поздно он сорвется и пошлет ее обратно в лагерь, прямо ко мне под крыло… Что ж, придется лично водить ее в сортир. Интересно, она там тоже ведет себя так же мерзко? Гермиону едва не стошнило. Желудок скрутило, и она закрыла рот рукой, чтобы не выдать себя. — Прости, Грэхем, — лениво заметил Блейз, — но в этой категории ты вне конкуренции. — Ну-ну, великие аристократы, я и забыл, что вы слишком утонченные, чтобы обсуждать такие вещи. — Ты куда-то направлялся? — Да, Амбридж убили. Шел сообщить об этом Малфою. Стук сердца, и Гермиона стала слушать так внимательно, словно снова сидела за первой партой на лекции Макгонагалл. — Ему плевать на нее. — Как и всем, но не плевать… — послышался шорох. Гермиона с трудом сдерживалась, чтобы не выглянуть из своего укрытия. — На это. Нашли его маску на месте убийства, прямо в лагере. И это снова подтверждает мои догадки: Псарь Грязи ближе, чем мы думаем. Я думал, он затаился, позволял нам красть грязнокровок, потому что сдался… но нет. У него были свои планы. — И зачем ему понадобилось убивать Амбридж? — без особого интереса спросил Забини. — Мне тоже интересно. Она отвечала за управление лагерем. На что он надеялся? Что контроль ослабнет? Малфой давно централизовал его в своих руках. — Не сообщай ему… — Что? Прости…? — Не говори ему о смерти Амбридж. Пока. Скажешь через час, когда я дам ему успокаивающий отвар. — Беспокоишься о Малфое? А обо мне? — Монтегю заговорил с резкой ноткой раздражения. — Представляешь, что он сделает со мной, если узнает об убийстве от кого-нибудь другого в это время? Я тебя не понимаю, Забини! То ты осуждаешь его действия, то вдруг заботу проявляешь. Ему ведь давно плевать на нас всех! Он видит только своих Поглотителей! А мы-то кто? Пожиратели! Именно мы когда-то помогли ему занять место в подле руки Темного Лорда! Сукин хитрец… Кровь Блэков явно в ударе! Лучше бы я имел дело с трусостью Люциуса, чем с этим расчетливым гадом! Гермиона помнила, как Монтегю и Долохов отзывались о Малфое — резко и нелестно. Но она даже представить не могла, что Глашатай сам провел эту черту между собой и слугами — Пожирателями. Не выдержав, она высунула голову из укрытия. Монтегю и Забини стояли лицом к лицу: взгляд первого горел яростью, а второй сохранял ледяное спокойствие. — Высказался? — раздался голос Блейза, ровный, но с оттенком острой насмешки. — Ты бы потише это делал. Драко, может, и слеп, но отлично слышит, а еще прекрасно читает чужие мысли. И да, я беспокоюсь о нем, точнее, о его здоровье, как того требует обязанность колдомедика. Грэхем усмехнулся. — Как удобно прикрываться «благородной» ролью на войне, — с иронией произнес он. — Не принимать ни чью сторону, а просто лечить. Или может, тебе настолько выгодно быть подле него, что ты готов закрывать глаза на все остальное? — А ты сам не такой? — Забини сдержанно, но едко перебил его. — Бежал, чтобы первым донести ему «важную новость». — Как видишь, не успел. Как в подтверждение его слов, со стороны лагеря раздался вой серены — такой мощный, что птицы с клекотом сорвались с ветвей деревьев. «Он узнал». Пожиратель и колдомедик, перебрасываясь ругательствами, сорвались с места. Гермиона тоже не медлила: стиснув зубы, она поднялась на ноги, физически ощутив, как боль отзывается в каждом движении. Стоило ей сделать первый шаг, как сапожки чавкнули в незамерзшей луже, и ледяная вода мгновенно обожгла кожу. — Что б тебя… — вырвалось отчаянно. К горлу подкатили жгучие, унизительные слезы, и она проглотила их, не позволив вырваться наружу. Полубегом, почти спотыкаясь о собственное дыхание, направилась в лагерь под сухой шелест кустов из мертвых роз, будто сами они шептали: чувствовать здесь — опасно. Мысли о Малфое и пленниках, что могли попасть под его горячую руку, не давали ей ни минуты покоя. Оказавшись между первыми шатрами, Гермиона наткнулась лишь на пустоту. Никого. Тишина висела над землей густым, вязким дымом, и каждый шаг отдавался оглушительным эхом, словно сама земля выносила приговор за ее вторжение. Продвигаясь дальше, осторожно, но не останавливаясь, она ступала вглубь огромной клетки, и там, среди теней и ледяного ветра, увидела пленных. Полураздетые, дрожащие тела стояли плотными рядами — неподвижные и безмолвные. Мимо них плавно, почти беззвучно, скользили Пожиратели, напоминая теней, у которых давно нет ни тепла, ни сострадания. Она уже не различала отдельных лиц, только эту вязкую, давящую тьму, когда вдруг… показался он. Малфой. В самом центре площади, холодный и неподвижный. Рядом с ним Долохов сиял безумной радостью, а Грэхем нервно оглядывался. Толпа давила со всех сторон, но Гермиона продолжала пробираться вперед, и каждый ее шаг становился борьбой с собственной неуверенностью: «Я слишком мала… слишком незаметна…». Стоило ей попытаться удержать взгляд на Малфое, как он снова исчезал из поля зрения, и Гермиона злилась на себя — на свой рост, на невозможность смотреть ему в глаза наравне, и на то, что ей не хватает высоты, чтобы видеть больше, чем ей позволяет толпа. До отчаяния хотелось подняться, взмыть над этим беспорядком, охватить взглядом каждый угол. Чувствовать. Понимать. Контролировать. Просто выжить — любой ценой. И она уже была готова сорваться с места — взмыть в самый центр площади, влиться в хаос, выхватить из толпы знакомые лица и убедиться, что они целы. Но резкий, пронзительный крик над головой остановил ее. Над Гермионой пронеслась огромная птица, рассекла воздух и нырнула в низкое пике, мягко, почти беззвучно опустившись на плечо Малфоя. Он вдруг улыбнулся — спокойно, непривычно тепло. «Малфой… улыбается?». Зрелище было столь же необычным, как и сама птица. Ее глаза сверкали чистым серебром, словно отражая луну, а крылья мерцали мягким, почти неземным светом. Под этим сиянием лицо Драко казалось чуть светлее, а глаза, будто впитавшие тот же оттенок, начинали светиться серебром. «Удивительная магия». Гермиона была так заворожена видом, что мир вокруг будто растворился: ни звуков, ни криков, только серебристые крылья. Даже когда кто-то резко дернул ее назад, она не сразу поняла, что происходит. Лишь знакомый, до боли родной голос прорвался сквозь оцепенение: — Гермиона, это ты? — Джинни? Подруга стояла перед ней почти неузнаваемая: в тонком, жалком подобии белья, сжав руки на плечах, словно пытаясь удержать ускользающее тепло — то самое, что этот ад старался вытянуть до последней капли. Жесткие волосы торчали коротким ежиком, а взгляд Гермионы замер на черных пятнах там, где раньше были брови. — Что это?.. — тихо спросила она, уже снимая с себя мантию и бережно укутывая дрожащие плечи Джинни. — Ты про брови? Прижимая подол к себе, Уизли попыталась закрыть ноги, но ткань была слишком короткой. Заметив посиневшие ступни подруги, Гермиона тут же опустилась перед ней на колени, не обращая внимания ни на собственную боль, ни на лед под ладонями, ни на происходящее вокруг. Руки сами потянулись к подолу платья — схватили, сжали ткань. Раз — рванула. Еще раз — и снова. Тонкие полосы ткани ложились в ладони, неровные, порванные, но достаточно плотные, чтобы удержать хоть крупицу тепла. — Не нужно… — Нужно, — твердо ответила Гермиона, осторожно обматывая ледяные ступни. Она затянула последний узел, подняла глаза и добавила, уже тише: — А теперь расскажи мне, что случилось с твоими бровями. — Пожиратели сбрили их… в наказание. Как жестоко и бессмысленно. Будто бы ничто в их мире не стоит большего внимания, чем стереть кусок твоей личности. И я… чтобы не дать им полного триумфа… — Джинни провела пальцами по черным следам и горько усмехнулась. — Нашла у костра кусок угля и выцарапала новые. Жутко? Конечно. Но хоть что-то осталось моим. Что говорят в такие моменты? Гермиона не знала. Слова застряли где-то глубоко в горле. Она попыталась прислушаться к себе, и не нашла ничего, кроме колкой злости и одновременно удушающего бессилия. А еще неотвязной мысли: почему стоящий в центре площади Малфой позволил себе счастливую улыбку, а ее подруге досталась лишь мучительная, натянутая, как маска? — Скажи, Герм: ровно получилось? Похожи на мои старые? Я так давно не смотрела на себя в зеркало… рисовала наобум. Гермиона замерла, глядя на неровные, чуть стертые пятна. — Да, — сначала неуверенно выдохнула она. — Да… похоже. Она крепко обняла подругу, уткнувшись лбом в ее костлявое плечо. «Главное, что ты жива», — прозвучало внутри, как молитва, за которую стыдно и которую так отчаянно нужно произнести. Тем временем вокруг все продолжало течь своим страшным порядком — люди послушно сливались в плотный поток, подчиняясь приказам Пожирателей, словно река, на время укрывшая двух девушек. Но Гермиона знала это слишком хорошо: такие укрытия исчезают быстрее, чем успеваешь вдохнуть. — Мне так страшно. Я… я правда старалась быть храброй. Хотела доказать, что могу. Им всем: родителям, Ордену… Они же всегда считали меня маленькой, неготовой, слабой. Они никогда меня не слышали. Я говорила и говорила… а они не слышали. Джинни сглотнула, словно боялась, что слезы сорвут последние силы. — И я с этой мыслью жила весь плен. Может, они были правы? Может, я действительно недостаточно сильная, чтобы справиться со всем этим? — Нет. Это не правда. — Гермиона резко выпрямилась и взяла худое лицо в свои ладони. — Ты слышишь меня? Ты — самая сильная хотя бы потому, что все еще держишься. Держишься, Джинни, а не лежишь в земле. Понимаешь? Слова прозвучали резко, даже слишком громко, но Гермиона уже не могла остановиться. Все, что накопилось в ней — страх, злость, отчаянная забота — вырывалось наружу. Уизли вскинула взгляд и поспешно закивала, словно боясь, что любое колебание заставит ее рухнуть. И именно в этот хрупкий момент, когда обе девушки едва удерживались на поверхности, что-то маленькое и дрожащее врезалось в бок Гермионы, обхватив ее руками. Она опустила взгляд — Стив. Его худенькие пальцы сжимали ее одежду так же настойчиво, как коала цепляется за ветку: отпусти, и унесет буря. Не раздумывая, Гермиона спрятала мальчика под мантию Джинни и опустилась к его ногам, таким же синим от холода. Без колебаний она снова разорвала платье на полосы и с той же спешкой, с той же отчаянной заботой обмотала ими маленькие ступни. — Эй, здесь нарушение! Нарушение! — раздался крик с края толпы. Гермиона резко поднялась на ноги и замерла. Перед ней один из пленных кричал, указывая пальцем прямо на нее, его глаза были широко раскрыты, полные ужаса. Сердце бешено колотилось: как мог «свой» посметь предать ее? Толпа медленно расступилась, словно река, обнажив камни, и выставила Гермиону, Джинни и Стива перед торжественным взглядом Долохова и неподвижной, непроницаемой фигурой Малфоя. Тишина поглотила площадь, и никто не смел ее нарушить, кроме птицы, внезапно взмахнувшей крыльями и привлекшей внимание Гермионы. Лишь когда Малфой успокаивающе провел рукой по холке животного, оно слегка расслабилось, но все еще вертело головой, не сводя взгляда с девушки в разорванном сером платье. — Так-так-так… Что у нас здесь? — дерзко прервал молчание Долохов, демонстративно проводя рукой, на которой не было пальцев. — Грязнокровка Поттера… красивые ножки. Не холодно? Смех Пожирателей разорвал пространство вокруг. Гермиона сжала колени, желая прикрыть оголенные колени, но было уже нечем. — Не припоминаю, чтобы я позволял тебе говорить, Антонин, — голос Малфоя разрезал тишину так резко, что улыбка тут же сползла с лиц сторонников Лорда. — Еще один акт неповиновения в твоей стороны, и моя палочка обратится в нож, чтобы вскрыть твой тупой лоб. Лезвие легко прорежет твою тонкую черепушку, и от мозга, если он у тебя вообще есть, не останется ничего. Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к чему‑то внутреннему, затем продолжил тихо, но так, чтобы слышали все: — Так что советую заткнуться и сохранить то жалкое, что у тебя еще осталось. Это было последнее, что сказал Малфой, прежде чем уверенно шагнуть к трем нарушителям. Долохов остался растерянно стоять в стороне, а Монтегю последовал за хозяином, едва скрывая радость на лице. «Они что… соревнуются за внимание Глашатая?» — подумала Гермиона, прикрывая спиной Джинни и Стива, пока Драко надвигался на них угрожающей походкой. Она ожидала череды угроз: Малфой ни за что не позволит себе показать слабость перед остальными. Но вместо привычной агрессии раздался спокойный голос в ее голове: — Почему мои слуги видят твои обнаженные ноги? Гермиона застыла, не понимая, почему ему вообще интересно это, да еще и при свидетелях. — Грэхем, кажется, моя Грязнокровка снова потеряла дар речи. Не потрудись объяснить, почему все видят ее обнаженные ноги? — Ее платье разорвано до колен, — ответил Грэхем, бросая косые взгляды на ноги Джинни и Стива. — Полагаю, у вашей Грязнокровки проснулся очередной порыв альтруизма: она обмотала ноги двум пленным. — Что значит «обмотала ноги»? — холодно спросил Малфой, и Гермиона мгновенно поняла: его тон не предвещает ничего хорошего. Монтегю, похоже, тоже ощущал напряжение. Он нервно сглотнул, прежде чем продолжить: — Мы велели пленным снять верхнюю одежду и обувь, чтобы ничего не упустить во время досмотра. Улики могут оказаться где угодно. Малфой повернулся к нему. — Где угодно, говоришь? Монтегю кивнул, не смея отвести глаз. — Тогда разденься. Гермионе на миг показалось, что Пожирателя пронзил сердечный удар: он чуть приоткрыл рот, слова никак не находили его, и то, что в итоге сорвалось с губ, едва напоминало человеческую речь. — Ч-что? — Я приказал тебе раздеться. Монтегю неловко огляделся, словно ища поддержки, но получить ее было неоткуда. «Для него это удар по самолюбию… Оголиться перед своими соратниками и, хуже того, перед плененными». — Я жду, — прогремел голос Малфоя, от чего Грэхем вздрогнул и немедленно начал снимать с себя мантию. Гермиона на мгновение замерла, собираясь отвернуться, но любопытство пересилило. С каждой частью одежды, падавшей на землю, Монтегю становился все более открытым для чужих глаз: дрожащие руки, сжатые в тонкую линию губы, открытая, уязвимая кожа. Он отчаянно пытался удержать подобие уверенности, но Гермиона видела, как его маска трещит по швам. От ее внимания не ускользнуло, что происходящее доставляло Малфою явное удовольствие. Он медленно обходил своего слугу по кругу — плавно, выверенно, словно хищник, принюхивающийся к добыче. На плече у него сидела птица, неподвижная и безмятежная, но в ее взгляде читалась полная готовность поддержать своего хозяина. — Все, что прикрывает тело, — добавил Малфой, не прекращая движения. Взгляд Грэхема был полон вызова. Чувствовалась вся глубина его борьбы с собой — тихая, почти отчаянная попытка удержать крошечный остаток достоинства. Затем раздался резкий, звериный рык, и остатки одежды одним движением были сброшены. Гермиона резко отвернулась, как и Джинни со Стивом. Но остальные пленные смотрели на происходящее с почти болезненным интересом. И она не могла их осуждать: казалось, это унизительное представление на мгновение вернуло им ощущение силы, хоть и ложной. «Мораль и этика давно прошли мимо всех нас». — Я велел тебе не отворачиваться, — голос Малфоя резко ударил по ее сознанию, словно плеть. — Серьезно? — ответила она ему также мысленно. — Это то, что тебя сейчас волнует? — Да. Его спокойный ответ оказался пугающе тихим — таким, что звенел сильнее ярости. Он будто подхватил Гермиону за плечи и развернул, заставив вновь встретиться взглядом с Малфоем, который, получив желаемое, снова обратил внимание на своего слугу. — Я уже не раз заявлял! — Драко резко закричал, и его голос оглушил Пожирателей, заставив их согнуться пополам. — Грязнокровки — это ресурс, над которым нужно держать контроль, а не растлевать до смерти! Не до состояния, когда они рухнут без сил, и нам придется вливать им зелья, чтобы продлить их жалкое существование! Разве мои слова были недостаточно ясны?! Малфой внезапно подошел к Монтегю и резко вцепился в его волосы. — Чем ты отличаешься от Грязнокровок, Монтегю? — Чистотой крови… — выдавил он сквозь сжатые зубы. — Чем ты отличаешься от них?! — повторил Малфой, ярость в голосе стала еще острее. Он дернул Пожирателя за волосы сильнее, и тот вскрикнул, как раненое животное. — Чистотой… — Чем?! — Ничем… — голос дрожал. — Ничем… ничем не отличаюсь… — Именно. — А ты чем, слуга Лорда…? Глашатай, который ни черта не видит и даже слова толком вымолвить не может. Драко усмехнулся, едва сдерживая наслаждение от жалкой попытки Монтегю выглядеть смелым. — Ты слышишь меня, Монтегю. И я прекрасно «вижу» насколько ты жалок. — Ни черта ты не видишь! — взорвался сидящий на коленях Грэхем. — Ни. Черта. Ты. Не. Видишь. Каково это — жить, зная, что умереть можно в любую секунду только потому, что не узнаешь, когда перед тобой поднимут нож? А жена… каково спать с женой, не видя ее лица? Или… со своей Грязнокровкой? Жалок здесь не я. Жалок — ты. Малфой снова дернул Монтегю за волосы. Тот вцепился руками в его локти, но сопротивление было тщетным. Драко явно обладал силой и безумной решимостью — настолько, что Гермиона невольно напряглась, боясь, что его ярость отразится не только на Пожирателе. Она крепче прижала к себе Джинни и Стива. — Так, может, ты знаешь, каково это — спать с моей женой, видя ее лицо? Покажешь? Глаза Грэхема широко раскрылись, голова резко мотнулась в сторону. — Нет? Хочешь сказать, ты никогда не видел ее лица во время близости с ней? Он кивнул. — Правда? Снова кивок, и Малфой резко отпустил Грэхема. Он некоторое время просто стоял, глядя прямо перед собой, а Гермиона не переставала ожидать от него нового подвоха. «Мой сын — психопат, мисс Грейнджер», — вспомнила она слова покойного Люциуса, которые с каждым днем все больше отдавали правдой. — Грязнокровок одеть и подать им ужин, — голос Малфоя прозвучал устало, почти монотонно. — После собрать у них кровь. На этом все. Расходитесь. Он резко шагнул в сторону Гермионы, схватил ее за локоть и потащил вперед. — Нет! Отпусти меня! — кричала она, тянув руки к Джинни и Стиви, которых уже уводили Пожиратели в другую сторону. Их крик затерялся в толпе. Птица взлетела, реагируя на порыв Драко, и Гермиона невольно захотела последовать за ней, но, к своему великому сожалению, крыльев у нее не было. Она отчаянно пыталась вырваться, пока Малфой не затолкал ее в один из шатров — тот самый, в котором она однажды очнулась. Ужасные воспоминания нахлынули на нее, и мысль о том, что им суждено повториться, сжала сердце ледяным комком. Не успела она придти в себя, как Драко резко толкнул ее на кровать, и в животе тут же вспыхнула знакомая боль. Гермиона ударилась о пружины, пытаясь подняться, но Малфой внезапно накинулся на нее, разрывая остатки платья. — Нет… нет… нет! Пожалуйста, только не это! — молила она, но ее не слушали. Слезы хлынули из глаз, горячие и бесконтрольные. — Пожалуйста, Малфой… Драко… Она сразу зажмурилась, как почувствовала, что ее тело перестали трогать. Страх застыл в ней. Казалось, если откроет глаза, мир распадется, и окажется, что все происходящее вовсе не реальность. Что, может быть, она уже умерла… и Малфой лишь играет с ее безжизненным телом. Скрип кровати, тяжелые шаги, резкий хлопок дверью — эти звуки прорезали туман ее сознания и вернули обратно, в собственное, дрожащее тело. Гермиона распахнула глаза и сразу же схватила холодное одеяло, почти вжимая его в себя, будто в него можно было спрятать все, что болело. Ее трясло. Горячие слезы обжигали щеки, а разум — измученный и расшатанный — изо всех сил держался, чтобы вовсе не исчезнуть. И в этот момент, словно отклик на внутренний хаос, резкая боль пронзила тело. Взгляд скользнул вниз — по коже, от плеч к груди, тянулись тонкие, живые трещины, словно черные корни, медленно впивавшиеся в плоть. — Нет… нет… нет… — безумно шептала она, покачивая головой, словно пытаясь удержать себя от распада. — Нет… я не хрустальная… нет… я не разобьюсь… Но слова утонули в бездонном отчаянии… И Гермиона пыталась заглушить его воплем — тихим и болезненным. И она была не одна в этом. Из-за двери, за которой исчез Драко, доносился чей-то протяжный вой, не похожий ни на ее собственные всхлипы, ни на человеческий крик, скорее, на звук того, кто ломается изнутри. «Это… Малфой?» Гермиона осторожно поднялась с кровати. Одеяло она продолжала держать у груди, как последний щит — плачевный, бессмысленный, но единственный. В груди неприятно стянуло: страх подталкивал ее назад, но что-то другое тянуло вперед, к двери. Может, это было желание увидеть врага разбитым. Жалким. Живым доказательством, что и чудовища ранимы. А если они ранимы, значит, их можно победить. Пальцы легли на дверь. Гермиона была уверена, что она заперта — Малфой всегда прятал за замками все, что желал скрыть, в том числе собственные чувства и мысли. Но теперь, похоже, в приступе ярости или отчаяния он забыл о собственных правилах, и это забытое им запирающее заклятие стало для нее первым предупреждением. Дверь мягко поддалась, словно подтверждая ее догадку, и запах свежей крови заполнил пространство вокруг. Глашатай Темного Лорда мог быть жесток к другим, но не к себе. Так думала она, пока не увидела его обнаженным и израненным, словно кто-то когда-то переписал его тело заново. Зажившие рубцы пересекались со свежими, яркими, словно только что выцарапанными. С ножом у запястья он казался не грозным и не величественным, а потерянным. Гермиона замерла, дыхание застряло в горле. «Почему… почему я раньше их не видела?» Драко не замечал ее. Он продолжал тихо выть, словно звук вырвался из той глубины, в которую он давно скатился и из которой уже не мог выбраться. Лезвие в его руке давило на кожу, и кровь стекала тонкими алыми дорожками, падая на пол медленными, почти ритуальными каплями. — М-малфой? Он не откликнулся. Даже не вздрогнул. Гермиона прижалась к дверному косяку, не решаясь ни войти, ни уйти. И в самый жуткий миг она поймала себя на мысли, от которой ее саму затошнило: Часть ее хотела… чтобы он продолжал. Чтобы кровь вытекла до последней капли. Чтобы мир лишился Малфоя — палача, мучителя, врага. «Малфой сам виноват. С его стараниями во мне осталось меньше человечности». Она сделала шаг в сторону, чтобы увидеть его лицо, и тут же резко отшатнулась. Свет задел кожу Малфоя, обнажая сеть старых рубцов. Но по-настоящему поразили ее не шрамы. Его взгляд был пустым, бесстрастным, таким спокойным, что казалось: он вовсе не замечает, что делает с собственным телом. Как будто боль — это не действие, а его естественное состояние. «Зачем он делает это с собой?» Мысль вспыхнула мгновенно, и Гермиона мотнула головой, будто пытаясь стряхнуть ее. «Я не должна об этом думать». Словно спасаясь бегством, она выскочила за дверь, громко хлопнув ею, и прижалась к холодной стене, позволяя ей удержать собственное тело, которое казалось ненадежным. «Я больше не стану держаться за Малфоя. Его больше не будет рядом. Так правильно. Так и должно быть». Но едва она попыталась в это поверить, как в голове поднялся гул — не один голос, а целый рой: настойчивый, липкий, как осенние осы. «А что будет с тобой, если он умрет?» «Ты бездействовала. Ты будешь наказана». «Ты обязана спасти его». Она напряглась, словно могла выдавить их из сознания. «Нет. Я сделала то, чего требовал Псарь. Дальше дело за ним. Он спасет пленных». Но даже собственные слова звучали как слабая попытка убедить саму себя. «Малфой — элемент твоего мира, пусть и грязный. Устранив его, ты можешь обрушить все вокруг. Псарь не просил тебя убивать; он велел найти дыру в обороне. Сдержи ненависть. Решай головой, а не сердцем». — Да идите вы к черту! — выкрикнула она, а потом, сорвавшись на шепот, добавила: — Я… я ведь разговариваю сама с собой. Гермиона еще долго стояла, прижавшись к стене, слушая, как Малфой постепенно стихал. «Я не прощу себе, если помогу ему…» Почему никто не ворвется, не остановит ее, не встряхнет, не вернет прежнюю — ту, что умела сочувствовать? Почему рядом нет человека, который сказал бы: ты не обязана становиться чудовищем, даже если живешь среди них? «Смерть от потери крови — долгая… он будет умирать медленно…» Эта мысль пришла не как жестокость, а как горькое знание. И от нее стало так тяжело, что ноги сами по себе подкосились. Не заметив, как это случилось, Гермиона осела на холодный пол, скользнув вниз по стене. Она закрыла глаза на миг, просто чтобы не думать. Но миг растянулся. Под тихие затухающие звуки, похожие на отдаленное дыхание умирающего зверя, Гермиона наконец провалилась в сон — уставшая, опустошенная, с ощущением, будто за дверью медленно умирал не только Малфой, но и она вместе с ним.