Хрустальные|Crystals

Гермионе следовало бы опереться на трость, но холодное дерево казалось ей не поддержкой, а молчаливым признанием поражения — знаком того, что тело больше не поспевает за тем упрямством, которое всегда вело ее вперед. Принять эту опору значило согласиться с собственной слабостью, а к этому она пока не была готова. Но ей так хотелось найти поддержку хотя бы в ком-то: в Крисе, в Билле, в Стиве, в Джинни — даже в том пленнике, что выдал ее на площади, в тот самый момент, когда она отчаянно нуждалась в чьей-нибудь вере. Но судьба, будто по привычке, снова отвела взгляд и оставила ее одну. Одиночество шло рядом с ней, тихо и неотступно. Оно не толкало и не пугало — просто было, замыкая шаги в круг, из которого не выйти. И, как это бывало в минуты отчаяния, мысли Гермионы сами, без ее воли, возвращались к Малфою. К тому, как, возможно, долго он учился стоять без чужой поддержки, как привыкал опираться только на себя. К тому, как пугающе похожими оказались их пути: оба утратили часть себя, и все же нашли в себе силы подняться и идти дальше, шаг за шагом, по тонкой грани, где боль уже не была врагом силе, а становилась ее продолжением. «Если Малфой сумел разглядеть свет, блуждая в темноте, значит, и я дойду до своего. Я не слабее». Эта мысль лишь на мгновение успела согреть ее изнутри, и тут же была смыта реальностью, настигшей резким, равнодушным голосом: — Думай меньше, действуй больше, Грейнджер, — бросил Драко, уходя вперед на несколько шагов. — Для начала попробуй идти быстрее. — Твоя безумная тетка позаботилась о том, чтобы я была лишена этой роскоши на ближайшие месяцы. — Зрение стало платой за ее неукротимую жестокость. Слепая, она для Темного Лорда утратила всякую ценность. «А ты?» — Я — другое дело, — усмехнулся он в ответ на мысли Гермионы. — Я научился существовать во тьме. А Белле… Белле понадобится куда больше времени на это. — Почему? — Стимул отсутствует. — Но она без ума от своего Повелителя…                                   — В нем света не найдешь, — отрезал Драко, не замедляя шага. «Действительно… Но что движет тобой?» Гермиона едва заметно дернулась. Мысли, которые она так старалась спрятать, вырвались наружу, словно маленькие предатели: «Все, что движет им, — его дочь». Она сжала пальцы на мантии, пытаясь удержать себя от таких нежеланных действий. «Нет… я не думаю об этом. Нет». Сердце билось быстрее, дыхание сбилось. Каждое мгновение невнимательности угрожало выдать ее врагу больше, чем она могла вынести. И в этом тихом страхе она корила себя: Сколько раз уже могла выдать свои мотивы? Сколько раз? «Глупая…». — Так тебя не назовешь, — снова вторгся Драко в ее мысли. — А однажды ты обозвал меня ничтожной, — холодно произнесла Гермиона. — Это разные вещи. — Но… — голос ее дрожал, срываясь на едва сдерживаемую ярость. — Ты называл меня ничтожной, а сам… сам не лучше. Дважды взял меня силой, а в третий раз чудом остановился. Ты калечил меня плетью. И разве хоть раз подумал об осторожности? О своем сосуде, в котором таится магия, которую жаждешь отнять? «И она станет твоим спасением. Как всегда: прощение находит тех, кто меньше всего его заслуживает». Эти мысли тянули вниз, словно камни, ломая шаг. И лишь через мгновение до сознания дошло: путь внезапно обрывается. Спина Драко выросла перед ней стеной. Тело уже готовилось к грубой силе, к угрозе, к наказанию… Но вместо этого в голове раздался спокойный, почти отстраненный голос. — Публичный вызов — роскошь, за которую ты заплатила. Я не собираюсь терять авторитет из‑за твоих эмоций. И оба наших крайних раза я предохранялся. Пил специальное зелье. Ты бы не стала матерью моего ребенка. — Как будто я когда-нибудь захотела бы иметь ребенка от такого, как ты, — тихо выдохнула Гермиона, с трудом сдерживая обиду. «Я… теперь вообще не смогу родить». Малфой не обернулся. Он стоял спиной, собранный и непреклонный, руки сложены перед собой, и молчание между ними стало почти физической стеной. — Считаешь, из меня вышел плохой отец? — Ты ведешь свою дочь по той же дороге, по которой Люциус когда-то вел тебя. — Что ж… оружие снова у тебя в руках. Как и жизнь еще одного отца. — Будто тебя волнует смерть собственного… — Ты права. Нет. — Он прервал ее холодным, сдержанным тоном. — Его место — в земле. И место там всем тем, кто использует детей, чтобы кормить свои амбиции. — А сам ты что? Не щадишь детей, лишь бы удержать власть! — Мне место там же. В земле. Гермиона глубоко вдохнула, стараясь сдержать внезапно вспыхнувшее уважение к своему врагу. И все же она радовалась: хоть немного, но смогла заглянуть в мир Малфоя, окрашенный лишь серыми оттенками. Если раньше Драко был для нее лишь Глашатаем Темного Лорда — голосом силы и насилия, инструментом чужой воли — то теперь он обретал странную человечность. Холодную, острую, опасную, но осознающую свои границы и несущую ответственность. И именно это сочетание хищной жестокости и рассудочной холодности делало его непредсказуемым и пугающим. С ним быть рядом было так же опасно, как шагать по хрупкому льду перед одиноким волком: один неверный шаг, и охота начнется, незримая и беспощадная. Осознание этого заставляло ее переосмыслить давний конфликт между ними, взглянуть на Малфоя иначе. — Мы всегда были врагами, — произнесла Гермиона вслух, хотя слова звучали так, будто обращены прежде всего к самой себе. — С первого курса. Тогда я считала тебя глупым мальчишкой, слепо цеплявшимся за чужие идеи, даже не пытаясь их понять. А теперь… теперь ты будто вырос на десять лет внешне, но внутри остался верен тем же принципам. Настолько верен, что тебе безразличны и мораль, и собственная жизнь, раз ты так легко вложил мне в руки оружие. Она резко мотнула головой, отгоняя знакомую пульсацию в висках. — Знаешь… это выглядит жалко: сначала натворить столько зла, а потом пытаться уйти вот так. Малфой резко обернулся. Его лицо оставалось неподвижным. — Когда враг идет на врага, оба должны быть готовы к капитуляции, но побеждает тот, кто капитулирует на своих условиях. — Что ж… если я убью себя, выходит, я выиграю. — Я не позволю тебе этого сделать, — ответил он сразу, без колебаний. — Ты можешь быть снова изнасилована мной. Можешь быть избита. Сломана. Но мертвой, нет. Никогда. Гермиона не сразу поняла, что ее руки дрожат. — У тебя с этим какие-то извращенные проблемы? Тебе нравится ломать женщин? — Нет. Только тебя. — Ты болен, — сказала она тихо, почти устало, будто ставя точку там, где давно не осталось сомнений. Драко усмехнулся, но в его улыбке не было ни тени веселья. — Хочешь узнать мой диагноз? Тогда слушай. Он умолк на миг. Взгляд задержался на губах Гермионы; его собственные приоткрылись едва заметно, словно слова уже стояли на краю дыхания. Но голос прозвучал ровно и глухо, только не вслух... — Если бы я был здоров, я бы не выдержал и дня. Мир принимает только боль и раздор. Не сердце. Не душу. Не меня. Меня с колен поднимала шальная мечта — хмельная, как сумерек дым. Она учила дышать, когда воздух становился чужим. Каждый день я смотрел в небеса, в их безмолвный, холодный покой, и выпускал журавля — бумажного, словно прощальный конвой. Но я не давал ему достичь горизонта. Жестоко ломал его крыло. Потому что там моему миру не вымолвить места. Никогда не быть. Обескураженная, внимая мертвой тишине сада, по которому они шли к поместью, Гермиона не сразу заметила, как дыхание стало тяжелым и рваным. Она сделала отчаянную попытку вернуться к его словам, удержать их, но те всплывали в памяти лишь обрывками, ускользали, не складываясь в смысл. «Нет. Нет. Нет», — проснулся в ней знакомый рой голосов, нарастая тревогой. — Повтори. — Нет. Драко выглядел безучастным, будто только что не высказался с помощью монолога. — Я даже не успела осмыслить то, что ты сказал. — Это не моя проблема, — произнес он, уверенно перехватывая ее ладони. Большие пальцы его рук медленно скользнули по огрубевшей от трещин коже. — И ты так просто это оставишь? — Почему бы и нет? Большинство слов умирают, так и не будучи услышанными. Пусть и эти станут одними из них, — равнодушно ответил он, продолжая водить пальцами по ее ладоням. — Эмоции только ускоряют процесс. Они разрывают тебя изнутри. А мне нужно, чтобы ты продержалась еще хотя бы полгода. — Тогда не доводи меня, — прошипела Гермиона. — Если бы я действительно решил тебя довести, трещины уже давно расползлись бы по всему твоему телу. Она уже собиралась ответить, но мысль прервалась: к ним быстрой, уверенной походкой хозяйки поместья шла Астория. Гермиона почти инстинктивно сделала шаг в сторону, но Драко внезапно перехватил ее за талию. Его пальцы впились сквозь ткань мантии крепко, почти болезненно, оставляя на коже холодное напряжение. Она попыталась убрать чужую руку, и пальцы наткнулись на что-то гладкое. Осознание пришло не сразу: это была та самая красная лента, которая не раз привлекала ее внимание, и от прикосновения к которой по коже пробежали тысячи мурашек. — Драко, — позвала Астория, едва заметно поклонившись. — Меня просили узнать, где ты находишься… — И давно ты стала гонцом? Его рука крепче сжала талию Гермионы, и Астория мгновенно это заметила. В ее взгляде мелькнула тень ревности. — Я единственная, кому ты не можешь причинить физической боли, — сказала она, довольно улыбаясь. — После нашей дочери, конечно. Вот я и вызвалась доложить тебе, чтобы ты поспешил. Слова пронзили Гермиону словно ледяной нож, рассекший кожу и душу одновременно. «Статус не равен крови», — говорила она себе, цепляясь за эти слова, словно за спасательный канат. Но умом понимала: обманывать себя бессмысленно. Женщина перед ней не ощущала боли от рук Малфоя — чистокровная, с властью и привилегиями. Она стала матерью. А Гермиону лишили этой возможности только потому, что она была маглорожденной. — Пусть и так. Что-то еще? — Я хотела предложить тебе вечернюю прогулку с Астреей… Она скучает по тебе. А ты все время занят либо делами Темного Лорда, либо Грязнокровкой. — Хорошая идея, — продолжил Драко, словно Гермионы рядом и вовсе не было. Лишь пальцы, сжимающие ее талию, выдавали правду: он чувствует ее, знает, что она здесь. — Я зайду за вами. — Тогда разреши мне идти. Нужно подготовиться. — Иди. Легкое дуновение ветра заставило Гермиону обернуться, и она тут же встретилась с глазами Астории. Холодными. Напитанными спокойным превосходством. Все остатки воли понадобились, чтобы удержать этот хрупкий миг сопротивления, не рассыпаться вместе с последними осколками гордости. Только после одинокая слеза обрела свободу. Она не сразу поняла, что Драко развернул ее к себе. Движение было почти неуловимым — слишком бережным для того, кто привык ломать, а не удерживать. Они оказались лицом к лицу, и от этой близости стало только тяжелее: воздух между ними сгустился, дыхание сбилось, а боль — упрямая и живая — никуда не исчезла. Он медленно снял перчатку. Ладонь была холодной, когда пальцы коснулись ее щеки, провели по еще влажной дорожке, не стирая слезы, а словно проверяя: реальна ли она. Гермиона не смогла поднять взгляд. Стыд, слабость, страх — все сплелось в тугой, глухой узел под ребрами. Но Малфой не позволил ей спрятаться. Он поддел ее подбородок, заставив смотреть только на него. И тогда она увидела: его взгляд больше не метался: смотрел прямо, тяжело и цепко, словно действительно мог видеть ее. — Дальше будет еще больнее. Сделай так, чтобы твое сердце выдержало все, что ему еще предстоит вынести. — Иначе… что? — выдохнула она почти неслышно. — Иначе я не выживу, — произнес он ровно, без колебаний. Пауза после была длиннее любой угрозы. — Без твоей магии. Гермиона подумала, что хуже уже быть не может, — до тех пор, пока он не продолжил: — Ты — мой хрустальный яд. Слишком прекрасна, чтобы не пить… слишком смертельна, чтобы выжить. Малфой отступил первым. Шаг, всего один, но этого оказалось достаточно, чтобы между ними снова возникла пустота. Не безопасная, а выжженная.