Признание

Утро в Техникуме встретило Тоге серым, тяжелым мокрым небом. Он стоял у окна в своей комнате в Техникуме, глядя, как ветер треплет кроны деревьев, и чувствовал, как внутри него разрастается та же самая пустота, что зияла под повязкой на его правом плече. Повязка была плотной. Белые бинты, пропитанные специальным составом, скрывали культю, но главное — по всей их длине, от ключицы и почти до локтя, шли ряды мелких, неестественно черных иероглифов. Их вывела Секо в мед отсеке. «Временная мера», — сказала она тогда, но в его голосе не считывалось уверенности. Иероглифы сдерживали проклятую энергию, не давая ране воспалиться, но они же напоминали Тоге о том, чего он лишился. Он больше не мог произносить заклинания. Его голос, его главное оружие, стал бесполезен. Он машинально провел пальцами левой руки по шершавой поверхности бинтов. Там, где раньше было плечо, теперь осталась лишь глухая, давящая тишина. Он чувствовал себя… сломанным. Не только физически. Его вырвали из привычного ритма, из боя, из самой сути его существования как мага. В коридоре послышались шаги. Два голоса — один низкий и ворчливый (Панда), другой… другой заставил сердце Тоге сжаться. — Юта, ты опять принес ей пончики? — ворчал Панда. — Ты же знаешь, она их просто сметает, а потом злая ходит. — Ну… она же просила, — ответил Юта, и в его голосе звучала та самая неуверенность, которая всегда появлялась, когда дело касалось Маки. — Я просто хотел… — Ты хотел. Спасатель хренов, — фыркнул Панда. — Смотри, она на шею сядет - не заметишь.  Тоге замер у окна, спиной к двери. Его пальцы сильнее вцепились в подоконник. Он слышал, как они прошли мимо его комнаты. Юта смеялся — тем своим мягким, смущенным смехом, который Тоге любил больше всего на свете. Но сейчас этот смех отдавался в груди острой, ревнивой болью. Он не понимал этого. Почему перед Маки Юта превращается в того самого мальчика, каким был до всего — неловкого, застенчивого, почти робкого? Его Юта, который двигался в бою с грацией хищника, чьи удары были идеально выверены, чьи руки знали, как обращаться с катаной лучше, чем кто-либо… перед Маки он запинался, краснел и мямлил. Это было невыносимо смотреть. Тоге прикрыл глаза. Маки была сильной. Маки не нуждалась в проклятой технике, чтобы крушить врагов. Она просто брала свое оружие и шла вперед, полагаясь на физическую мощь и несгибаемую волю. Тоге всегда восхищался ею, но теперь, когда он сам оказался в похожей ситуации — без техники, без голоса — это восхищение превратилось в горький яд. Она может. А я? Что я могу? Он судорожно сжал кулак. В его голове пронеслась мысль, которую он гнал от себя уже несколько дней: ‘Я бесполезен’. Пока он лежал в больнице, остальные сражались за сломанный пополам мир. Пока он учился заново держать ложку левой рукой, Маки уже убила сотню проклятий голыми руками. А Юта… Юта был рядом с ней. Они тренировались вместе, сейчас сражались бок о бок, и Тоге видел, как Юта смотрит на неё — с уважением, с восхищением, с той самой искрой в глазах, которую Тоге боялся признать. Дверь в его комнату приоткрылась. Тоге вздрогнул и обернулся. На пороге стоял Юта. В руках у него был пакет с едой — видимо, забежал после того, как отдал пончики Маки. — Ты не спишь? — спросил Юта, входя и прикрывая за собой дверь. — Я принес тебе завтрак. Там твой любимый… — он запнулся, увидев выражение лица Тоге. — Что случилось? Тоге покачал головой. ‘Ничего’, — хотел сказать он, но вместо этого отвернулся к окну, чтобы скрыть блеснувшие глаза. Он не хотел показывать Юте эту слабость. Не хотел, чтобы Юта видел его жалким, разбитым, ревнивым. — Тоге, — тихо позвал Юта, подходя ближе. — Ты злишься? Я что-то не так сделал? Тоге снова покачал головой. Его плечи напряглись, и он почувствовал, как повязка натянулась на культе, отзываясь тупой ноющей болью. Я не злюсь. Я просто… я просто ненавижу себя. Юта остановился в паре шагов. Он поставил пакет на столик и протянул руку, чтобы коснуться плеча Тоге, но в последний момент замер, не решаясь. Он чувствовал стену, которую возвел вокруг себя Тоге. Эту холодную, колючую тишину, которая была хуже любых криков. — Ты ведь понимаешь, что я не перестану быть рядом, — мягко сказал Юта. — Что бы ни случилось. Тоге сжал челюсти. Ты рядом. Но ты также рядом и с ней. И ты улыбаешься ей так, как никогда не улыбался мне. Он резко повернулся, и в его глазах мелькнула такая буря, что Юта невольно отступил на шаг. Губы Тоге дрожали, он пытался что-то сказать, но из его рта не вырвалось ни звука — только безмолвное, отчаянное движение губ, которое Юта не смог прочитать. Юта моргнул, растерянно глядя на друга. — Я… я не понимаю, — признался он. Тоге зажмурился. Конечно, не понимаешь. Как ты можешь понять, что я чувствую себя никчемным куском мяса без руки, без техники, без права быть рядом с тобой? Что я смотрю, как вы с Маки сражаетесь, и хочу разбить себе голову о стену, потому что я больше не могу быть полезен? Он отвернулся, сжимая кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. — Тоге, прошу тебя, — голос Юты звучал встревоженно. — Позволь мне помочь. Скажи, что я могу сделать. Тоге открыл глаза. В отражении стекла он увидел свое собственное лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами и лицо Юты рядом - обеспокоенное, но даже эта гримаса не скрывала его красоты. И он понял, что не может этого вынести. Он не мог позволить идеальному Юте видеть его таким. Не сейчас. Он шагнул к двери, намереваясь уйти, но Юта преградил ему путь. — Нет, — твердо сказал Юта, вставая перед ним. — Ты не уйдешь. Мы поговорим. Тоге поднял на него глаза. В них пылала такая смесь боли, ярости и отчаяния, что Юта почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он хотел крикнуть: «ОТВЕРНИСЬ! ТЫ НЕ ДОЛЖЕН ЭТО ВИДЕТЬ!», но из горла не вырвалось ни звука. Он замотал головой, отступая, но уперся спиной в подоконник. Юта осторожно шагнул вперед, сокращая расстояние. Он медленно, давая Тоге время отстраниться, поднял руку и коснулся его здорового плеча. — Ты не один, — прошептал Юта. — Слышишь? Ты не один. И я не позволю тебе думать, что это не так. Тоге смотрел на него, и его дыхание сбивалось. Ему хотелось верить. Ему хотелось раствориться в этих словах, забыть о ревности, о боли, о том, что он больше не может быть тем, кем был. Но где-то в глубине души шептал голос: Он говорит это всем. И Маки тоже. А что, если ты просто очередной, кого он жалеет? Тоге резко оттолкнул руку Юты, шагнул в сторону и почти выбежал из комнаты, оставляя Юту одного, в полной растерянности, смотрящего на дверь, которая захлопнулась с глухим стуком. Юта опустил руку, чувствуя холод в том месте, где только что касался плеча Тоге. — Я все равно найду тебя, — тихо сказал он пустой комнате. — Я больше никогда тебя не оставлю. В коридоре, прислонившись спиной к стене, Тоге зажмурился. Его плечо горело, сердце колотилось где-то в горле, а в голове звучала одна-единственная мысль: «Ты не сможешь меня спасти, если я сам не захочу, чтобы меня спасали. Но я хочу. Боже, как же я хочу.» Он провел дрожащей рукой по влажной щеке и выдохнул — беззвучно, тяжело, разрывая тишину коридора своей собственной, глухой агонией. Он прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и попытался унять дрожь в руках. «Я дурак, — думал он. — Я повел себя как ребенок. Юта ничего не сделал мне плохого. Он просто… он просто живет. А я… я не имею права требовать от него внимания только мне». Но даже эта мысль не заглушала ревность, которая жгла изнутри. Он видел, как Юта улыбался Маки, как краснел, когда она замечала его. И в груди разрывалось от мысли, что Юта никогда не смотрел на него так. Да, они целовались, да, у них было… щеки Тоге даже при мысли об этом начали гореть, но что, если для Юты это было просто… порывом? Жалостью? Внезапным чувством, которое уже угасло? Он слышал шаги вдалеке, голоса. Наверное, Панда пошел за Ютой. Или Юта сам уже выбежал искать его. Тоге хотел провалиться сквозь пол. Спрятаться. Исчезнуть, как исчезла его рука. И тут он услышал быстрые, почти бегущие шаги. Они приближались, эхом отдаваясь в пустом переходе. — Тоге! Это был Юта. Он вылетел за угол, тяжело дыша, растрепанный, с безумным блеском в глазах. Он мгновенно увидел Тоге, прижавшегося к стене, и его лицо исказилось от облегчения и боли одновременно. — Ты здесь, — выдохнул он, делая шаг вперед. — Слава богу. Тоге дернулся, готовый снова сбежать, но Юта оказался быстрее. Он сократил расстояние за один миг и, не спрашивая разрешения, крепко обхватил Тоге руками, прижимая к себе так сильно, что тот почувствовал каждый удар его сердца. — Не убегай, — прошептал Юта прямо в его волосы. — Пожалуйста. Не убегай от меня. Тоге застыл. От Юты пахло потом и чем-то сладким, возможно, тем самым завтраком, который он так и не съел. Руки Юты лежали у него на спине, одна — чуть выше повязки, вторая — на талии, и они дрожали так же сильно, как и рука самого Тоге. Он хотел оттолкнуть Юту, но вместо этого его собственная рука сама поднялась и вцепилась в ткань его белого пиджака на спине, сжимая её в кулаке. — Я… — начал Юта, и голос его сорвался. — Я не знаю, что я сделал не так, но прости меня. Если я обидел тебя — прости. Я не хочу, чтобы ты страдал. Я не хочу, чтобы ты думал, что ты для меня что-то значишь меньше, чем раньше. Тоге вздрогнул. Он поднял голову, заглядывая Юте в глаза. В них не было жалости. Только страх — страх его потерять, и искренняя, глубокая любовь, от которой перехватывало дыхание. — Я видел, как ты смотрел на неё, — хотел бы хрипло прошептать Тоге. — На Маки. Ты… ты улыбаешься ей так, как никогда мне. Ты краснеешь рядом с ней. Ты думаешь, я этого не замечаю? Но вместо этого он освободил свою руку и жестами, быстро и нервно показал в руке Юты по буквам «м», «а», «к», «и». Юта моргнул, и на его лице отразилось искреннее изумление. Затем он медленно, понимающе выдохнул. — Ты ревнуешь, — сказал он не вопросом, а утверждением. И в его голосе не было насмешки, только удивление, смешанное с нежностью. — Ты ревнуешь меня к Маки? Тоге отвернулся, стиснув зубы, но Юта мягко взял его за подбородок и повернул обратно. — Послушай, — сказал Юта, и в его голосе появилась та самая уверенность, которая была только в бою. — Я смущаюсь перед Маки, потому что она пугающая. Потому что она всегда заставляет меня чувствовать себя неуклюжим. Она — как старшая сестра, которую я боюсь разозлить. А её пончики… она просила меня купить их, потому что мы тренировались вместе, и она сказала, что убьёт меня, если я не принесу. — Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Ты понял? Это не то же самое, что я чувствую к тебе. Тоге смотрел на него, и его сердце билось где-то в горле. Не то же самое? -Искренне? - жестами спросил Тоге. Он хотел узнать, все что было раньше - это особенное? Не такое, как с другими? То… то смущающее и нежное, те поцелуи и… Это было по-настоящему? Юта прикусил губу и кивнул, не отводя взгляда. — Это было самое искренне и настоящее, что у меня было, — сказал он. — Я люблю тебя, Тоге. Не как друга. Не как однокурсника. Я люблю тебя так, что готов сойти с ума. И я больше никогда не позволю тебе сомневаться в этом. Тоге замер. Слеза всё-таки скатилась по его щеке, горячая и соленая. Он не хотел плакать, но тело слушалось плохо. Любит.  Юта протянул руку и большим пальцем стер эту слезу, нежно касаясь его скулы. Любит. — Прости, что я не заметил твоей боли раньше, — прошептал он. — Прости, что я был таким дураком. Я всё время думал, что ты сильный, что ты справишься, и не видел, как тебе тяжело. Любит.  Тоге всхлипнул — беззвучно, но плечи его затряслись. Он уткнулся лицом в плечо Юты, впиваясь пальцами в его пиджак , и позволил себе наконец сломаться. Все дни страха, боли, ревности, ощущения собственной никчёмности — всё это выплеснулось горячими, солёными слезами на груди Юты. А Юта просто стоял, обнимая его, гладя по волосам и что-то тихо шепча — не заклинания, не проклятия, а простые, тёплые слова утешения. Они стояли так в полумраке коридора, обнявшись, как два островка среди бушующего моря. И когда Тоге наконец перестал дрожать, он поднял голову и посмотрел на Юту. В его глазах всё ещё блестели слёзы, но в них уже не было той безысходности, что раньше. Он поднял свою единственную руку, провёл по щеке Юты, затем коснулся его губ — осторожно, почти благоговейно. Юта перехватил его ладонь, поцеловал кончики пальцев и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Тоге перехватывало дыхание. — Пойдём, — сказал Юта, забирая его руку в свою. — Давай съедим твой завтрак, пока он не остыл. А потом… потом мы что-нибудь придумаем. Вместе. Тоге кивнул. И когда они пошли обратно по коридорам Техникума , рука в руке, он почувствовал, как ледяная глыба в груди начала таять, уступая место теплу. Он всё ещё был без руки. Он всё ещё не мог говорить заклинания. Но рядом с Ютой он чувствовал, что это не имеет никакого значения. Потому что он был любим.  *** Как будто было мало Сибуи и казни Юджи, случилась Смертельная миграция. Хитроумная игра, сводившаяся к тому, чтобы все убивали всех. Немагам дали шанс уйти, но магам - маги были обязаны вмешаться. И конечно, без участия Юты Оккоцу такое событие не могло обойтись.  Вечер опустился на техникум тяжелым, влажным сумраком. За окнами хлестал дождь, барабаня по стеклам, и казалось, что весь мир снаружи растворился в этой серой пелене. В комнате Тоге горела только настольная лампа, отбрасывая мягкий желтый круг на пол, где они сидели — Юта, прислонившийся спиной к кровати, и Тоге, устроившийся между его ног, спиной к его груди. Они молчали. Тоге смотрел на дождь, но видел только одно — завтрашнее утро. Завтра Юта уйдет. На задание. То самое, о котором Тоге не мог даже думать, становилось тошно. Смертельная миграция. Юта пойдет в самое пекло. И Тоге останется здесь. Бесполезный. Сломанный. Без руки, без голоса, без возможности прикрыть ему спину. — Ты слишком напряжен, — тихо сказал Юта, проводя пальцами по его плечу, здоровому, осторожно массируя мышцы. — Я чувствую, как ты зажат. Тоге вздрогнул. Он и правда сидел, как струна, готовая лопнуть. Каждое прикосновение Юты отдавалось в нем электрическим током — и одновременно острой болью. Завтра этого может не быть. Завтра он может не вернуться. Он резко повернулся, оказавшись лицом к Юте, и в его глазах метнулась такая смесь отчаяния и злости, что Юта замер. «Смерть. Страшно», - Тоге говорил по буквам, урывками, но Оккоцу знал его лучше других и считывал язык тела лучше других. Он прекрасно понял, что Инумаки с ума сходит от ужаса расставаний. И если бы Тоге мог пойти с ним, то чувствовал бы себя гораздо лучше. Но без техники оказаться в смертельной миграции - гарантированная смерть.  Юта моргнул. Он видел, как Тоге сжал кулак единственной руки, как его глаза заблестели от подступающих слез, которые он яростно сдерживал. «Обуза,» - смог снова показать по буквам Тоге. Он хотел отодвинуться, но Юта не позволил. Он схватил его за здоровое плечо, притянул к себе так резко, что Тоге уткнулся носом в его шею. — Не смей так говорить, — прошептал Юта в его волосы, и в голосе его звенела сталь. — Не смей называть себя обузой. Если бы не ты, я бы уже давно сошел с ума. Если бы не твоя улыбка, не твоя рука в моей, не твои глаза, которые смотрят на меня так, будто я стою чего-то… я бы уже сломался. Тоге замер. Его дыхание сбилось. — Ты говоришь, что ты бесполезен, — продолжал Юта, гладя его по спине, чувствуя, как бьется его сердце. — Но ты не знаешь, как я боюсь. Я боюсь, что не вернусь. Боюсь, что если я умру, ты останешься один, и никто не скажет тебе, что ты важен. Но я должен идти. Потому что если я не пойду, погибнут другие. И я не смогу жить с этим. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Тоге в глаза. — Но я обещаю тебе, — сказал он, и каждый звук был как клятва. — Я вернусь. Я вернусь живым, невредимым, и первое, что я сделаю, — я обниму тебя. Так же крепко, как сейчас. Ты понял? Тоге смотрел на него, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, что не мог сдержать их. Но в груди разрасталось что-то теплое и огромное, что перекрывало даже страх. — Я должен. Потому что ты — моя цель. Не задание, не проклятия. Ты. И если я знаю, что ты ждешь меня, я не имею права умереть. Это мое обещание. Тоге всхлипнул — беззвучно, но всем телом. И тогда Юта осторожно взял его лицо в ладони и поцеловал — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все слова, которые не мог сказать. Я люблю тебя. Я вернусь. Ты — мой мир. Тоге ответил с отчаянием, с какой-то жадной надеждой. Он прижимался к Юте, как к единственному источнику тепла во всем этом холодном, мокром мире, и его рука вцепилась в его пиджак, сжимая с такой силой, будто он мог удержать его здесь, в этой комнате, навсегда. Когда они отстранились, их лбы все еще касались друг друга. «Л-ю-б-л-ю», - быстрые жесты пальцев Тоге в руках Юты. — Я хочу, чтобы эта ночь была нашей, — прошептал Юта, и в его голосе не было пошлости — только бесконечная, тихая нежность. — Не для того, чтобы попрощаться. А для того, чтобы запомнить, ради чего я буду сражаться. Тоге кивнул. Он не хотел прощаний. Он хотел, чтобы утро никогда не наступало, чтобы они могли застыть в этом мгновении навсегда. Они переместились на кровать — медленно, осторожно, как будто каждое движение было ритуалом. Юта помог Тоге лечь, сам устроился рядом, притянул его к себе так, чтобы голова Тоге лежала у него на груди. Он слышал, как бьется его сердце — гулко, но ровно. — До смерти боюсь, — честно заявил Юта. — Но не за себя. За тебя. За то, чтобы ты не остался один. Тоге провел пальцами по его щеке, по губам, по линии челюсти, запоминая каждую черточку. Он хотел выжечь этот образ в памяти на случай, если завтра все пойдет не так. — Мы должны что-то сделать, — прошептал он. — Что-то, что будет только нашим. Прямо сейчас. И Тоге понял. Он кивнул, и в его глазах зажглось то же самое — желание, смешанное с благоговением. Они целовались, и в этих поцелуях не было торопливости. Юта целовал его глаза, нос, уголки губ, спускаясь к шее, где бился пульс, и задерживался там, чувствуя, как Тоге дрожит под его губами. Его рука скользила по его телу, изучая, запоминая каждый изгиб, каждый вздох, который вырывался у Тоге. А Тоге отвечал — своей единственной рукой, которой гладил Юту по спине, по плечам, вплетая пальцы в его волосы и притягивая еще ближе. Он чувствовал, как Юта осторожно снимает с него футболку, как касается губами его ключиц, как задерживается у повязки на плече, целуя бинты с иероглифами так нежно, будто они были частью его. Тоге закрыл глаза, позволяя себе раствориться. В этих прикосновениях было что-то священное. Юта не просто ласкал его — он словно говорил на языке, понятном без слов: «Ты красив. Ты важен. Ты мой». Они сплелись в объятиях, обнаженные, уязвимые, и Юта медленно, с какой-то почти молитвенной нежностью, целовал его грудь, живот, каждый сантиметр кожи, оставляя на ней тепло своих губ. А Тоге, задыхаясь от этих ощущений, чувствовал, как его тело отзывается на каждое прикосновение, как в груди разрастается что-то огромное и светлое. Он приподнялся, нависая над Тоге, и посмотрел на него сверху вниз, любуясь его бледной кожей в желтом свете лампы, его растрепанными волосами, его влажными глазами, его дрожащими губами. — Я люблю тебя, — сказал Юта. — И я вернусь. Клянусь. Тоге притянул его вниз, в поцелуй, и в этом поцелуе было все — и страх, и надежда, и обещание, и мольба, и тихая, бесконечная нежность. Тоге доверился - и отдался полностью, каждым кусочком своего искалеченного тела. Оно больше ему не принадлежало, оно было подарено и отдано Оккоцу без остатка.  Они любили друг друга той ночью — не торопливо, не жадно, а так, как будто время перестало существовать. Каждое движение было исповедью, каждый вздох — обещанием. В этой комнате, залитой мягким светом лампы, под шум дождя за окном, они стали друг для друга целым миром. Когда наступила глубокая ночь, они лежали обнявшись, сбив одеяло, и Тоге слушал, как бьется сердце Юты ровно под его ухом. — Ты будешь ждать? — спросил Юта, перебирая его светлые волосы. Тоге поднял голову, посмотрел на него и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Юты всегда перехватывало дыхание. «Вечно», — прошептал он одними губами. И Юта понял. Он снова поцеловал его — в лоб, задерживаясь на несколько долгих секунд, словно ставя печать. — Тогда я обязательно вернусь, — сказал он. — Чтобы еще раз увидеть эту улыбку. Тоге прижался щекой к его груди, закрыл глаза, чувствуя, как ровное дыхание Юты убаюкивает его. Ему хотелось запомнить этот момент во всех деталях: тепло его тела, стук сердца, запах его кожи, шум дождя за окном. В эту ночь у них было самое главное, что бывает между двумя влюбленными людьми — бесконечное доверие, нежность, которая сильнее страха, и обещание, написанное не на бумаге, а на их сердцах. Юта обнял его крепче, вдыхая запах его волос. — Спи, — прошептал он. — Я здесь. Я всегда здесь. И Тоге уснул — впервые за долгое время спокойно, чувствуя, что он не один и что завтрашний день не так страшен, потому что есть ради кого ждать. А дождь все так же стучал за окном, смывая с земли следы проклятий и готовя мир к новому бою.