Отцовское воспитание

      В камере холодно и мрачно. Джерри накинул на голову капюшон черной кофты с большим христианским крестом посередине и засунул руки в карманы, съежившись на твёрдой скамейке. Ему хотелось спрятаться от всего мира, просто исчезнуть в этой темноте. Обида и злость жгли душу, словно каленое железо.       Надо ж было так глупо попасться! Джерри только-только готовился свернуть к кладбищу, когда сильная рука полицейского схватила его за плечо. Он попробовал вырваться, однако полицейский был сильнее. Джерри стиснул кулаки в кармане. Было ужасно несправедливо, что он там стоял. Обычно Джерри был очень осторожен и не подходил близко к стражам порядка, когда сбегал из дома. Однако тут он допустил ошибку, и эта ошибка стоила ему ночи на кладбище.       Джерри любил гулять по кладбищу. Ещё когда он был совсем маленьким, мама сказала ему, что живые намного опаснее мертвых, и он перестал бояться кладбищ и всего, что связано со смертью. Напротив, кладбища стали приносить ему чувство умиротворения, и Джерри часто сбегал туда, чтобы побыть наедине со своими мыслями и просто отдохнуть от людей.       Сегодня было совершенно невыносимо. В школе было подряд два урока математики, и этот злобный учитель закатил контрольную, которую Джерри, конечно, написать не смог. Расстроенный, Джерри решил прогулять следующий урок — тем более, что он был последним и это была физкультура. К обеду он дома не появился, решив провести это время в парке и на заброшке. К вечеру, когда папа должен был прийти с работы, Джерри прибежал домой раньше него, покидал нужные вещи в рюкзак и свалил на кладбище, собираясь провести там всю ночь, как он обычно это делал.       А тут этот полицейский! Поймал его на повороте и начал задавать разные вопросы, потом почему-то решил, что Джерри сбежал из дома, и потащил его в полицейский участок. Под давлением сразу двух полицейских пришлось назвать свои имя и фамилию. Пока стражи порядка пытались придумать, как связаться с родителями малолетнего беглеца, Джерри засунули в камеру.       Он сжал кулаки ещё сильнее, так, что ногти впились в ладони. Какого чёрта вообще?! Да, может, Джерри и сбежал из дома, но он собирался вернуться! Ему просто хотелось немного провериться, подумать обо всём. К концу недели Джерри всегда становилось просто невыносимо находиться рядом с людьми. Учителя, одноклассники, контрольные, домашние задания — всё вставало поперёк глотки, и Джерри просто хотелось, чтобы все исчезли. На кладбище никогда никого не было, кроме парочки наркоманов, которые его не трогали, и мальчик мог отдыхать там от людей.       В коридоре послышались шаги, и Джерри забился ещё дальше в угол камеры, настороженно поглядывая из-под капюшона. Полицейский остановился возле его камеры и усмехнулся, глядя на него. — Ну что, король тьмы. Выходи. За тобой отец приехал.       Джерри тяжело вздохнул, потеребил свои небрежно покрашенные в чёрный волосы, которые уже отрасли до плеч. «Король тьмы» — это потому что он гот. Полицейские весьма настороженно отнеслись к его необычной внешности — возможно, это было одной из причин задержания. Плевать. Джерри нравилась его внешность, и он не собирался менять её из-за косых взглядов и подколов.       Выходить из камеры не хотелось, но оставаться тут дольше было бы ещё хуже. Поэтому мальчик молча встал и стал ждать, пока полицейский откроет дверь и выпустит его.       Через пару минут они уже шли по коридору. Полицейский крепко держал Джерри за предплечье, словно боялся, что он опять сбежит. Джерри лишь хмуро смотрел в пол. Куда тут сбегать? Да и папа там, ждёт его… Всё равно придётся выйти.       Страха не было. Отца Джерри не боялся, тот был слишком мягким человеком. Вот если бы мама была тут, Джерри уже умолял бы полицейского отпустить его через пожарный выход. Мама убила бы его за то, что он оказался в полицейском участке. Ну, может, не убила бы, но точно как следует отшлёпала бы. После такого наказания Джерри неделю бы сидеть не смог. Но мама уже с неделю как была в командировке и пока не собиралась возвращаться. А папу он совершенно не боялся. — На месте твоего отца я бы тебя выпорол, — словно прочтя его мысли, заговорил полицейский. — На нём лица нет, знаешь ли. Он, когда к нам в участок наконец дошёл, едва на живого человека походил — настолько был бледен.       Джерри промолчал. Сказать на это было особенно нечего. Он, разумеется, понимал, что папа сильно испугался за него, когда Джерри не вернулся домой к шести — но опять же, папа вообще всего на свете боялся. Мальчик не чувствовал себя виноватым. Ему нужно было отдохнуть от людей. Жаль, что не вышло.       Яркий свет ударил ему в глаза, и Джерри, подняв голову, сразу же понял, что секцию камер они покинули. В самом участке было светло, но не уютно. Полицейский за столом хмуро смотрел в документы, очевидно, решая, составить прокол или нет. Возле лампочки под потолком вилась одинокая сонная муха.       Однако Джерри не увидел всего этого. Его взгляд упал на папу. Эрик стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел куда-то в пол. Одет он был в мятую рубашку и коричневые брюки. Всё явно было натянуто наспех. Как только Джерри и полицейский вошли, папа поднял голову, и на лице его отразилось такое облегчение, что Джерри отвернулся.       Ему было невыносимо мерзко. — Джерри! — папа сделал пару шагов к ним навстречу.       Полицейский наконец отпустил его предплечье, и Джерри моментально оказался в отцовских объятиях. Уткнувшись носом в грудь Эрика, он вдохнул знакомый запах дерева и пыли. — Джерри, Господи, как ты меня напугал! — принялся причитать папа.       «Блин, лучше б тут мама была. Она бы меня прибила, я бы не видел этого ужаса», — подумал Джерри. Чуть повернув голову, чтобы можно было дышать, он мрачно сказал: — Нормально всё, пап. Хватит.       Эрик замолчал, и Джерри с тоской подумал, почему ему так не везёт. Почему папа не может просто прикрикнуть на него, как это делает мама? Почему эти полицейские стоят и смотрят на эту сцену, ухмыляясь при этом так мерзко, что Джерри хочется убить их? Почему папа не может просто взять себя в руки и быть… папой?! — Пойдём домой, — тихо сказал Эрик спустя какое-то время. Голос у него стал уставший и безжизненный. Джерри почувствовал лёгкий укол совести, но не извинился.       Протокол составлять не стали, отпустили просто с предупреждением. Джерри забрал свой вечный рюкзак, с которым таскался везде и всюду, и они с папой наконец покинули ужасный полицейский участок.       Дорога домой прошла в полном молчании. Джерри, по правде сказать, даже был рад, что папа ничего не говорил. Он знал, что у Эрика не хватит смелости и духу хотя бы отчитать его, что уж говорить о наказании. Пусть лучше молчит. Джерри тоже молчал, крепко прижимая к себе рюкзак, пока они шли по холодной и темной улице.       В доме было совсем пусто и так же темно, как и на улице, когда они вошли. Джерри поставил рюкзак на пол, потом расшнуровал ботинки и снял их, кинув в угол. Мама приказала бы поставить ровно, но её тут не было, а папа промолчал. Джерри взял рюкзак и направился к себе в комнату. — Ничего не хочешь сказать? — нарушил тишину Эрик.       Он остался стоять возле двери. Джерри тоже остановился, потом обернулся к нему. Папа не выглядел строгим или рассерженным, он был скорее уставшим. Мама бы рвала и метала сейчас. — Нет, — просто сказал Джерри,       Ему не было стыдно. Он лишь хотел немного покоя, хотел побыть хотя бы какое-то время в одиночестве, без надоедливых людей вокруг. Эту возможность у него отобрали. Вот об этом Джерри жалел. А о том, что папа был вынужден тащиться в полицейский участок, — нет, об этом он не жалел. Жалеть папу, когда у него было это печальное выражение лица побитой собаки, не получалось.       Эрика Джерри мог только презирать.       Он любил его, безусловно любил. Папа был весёлым и очень добрым. Именно он всегда помогал Джерри, когда у него случались какие-то неурядицы с друзьями в школе. Мама людей недолюбливала, и в целом они были ей не нужны. Папа же всегда приходил Джерри на помощь, давая советы и помогая разобраться в собственных чувствах. Папа мог рассмешить и развеселить Джерри, когда ему было грустно или плохо, он всегда был рядом и помогал ему. Конечно, Джерри его любил. Но… «— Пойдемте на заброшку! — глаза Джерри загорелись.       Остальные радостно поддержали. Лишь один мальчик, сжав в руках портфель, покачал головой. — Не, меня отец убьёт. — Да ладно! Струсил, что ли? — усмехнулся другой. — Не струсил, я осторожничаю, — ответил первый. — Он будет в ярости, если узнает! А когда он в ярости, он за ремень берётся! — Да мой тоже, ну и что с того?! — А то, что он у него армейский, настоящий! Знаешь, как больно! Не, нахер заброшку, я лучше комиксы пойду поищу.       Джерри смотрел на своих одноклассников и сам не понимал, почему в его душе зреет жгучая зависть…»       У него была мама. Мама, которая ничего не спускала ему с рук. Мама, рядом с которой порой было страшно даже дышать. Мама, которая, будь она сейчас здесь, уже перекинула бы его через колено и как следует нагрела бы ему зад.       Да и глупо было сожалеть о том, что сейчас никто не мог его наказать. Это ведь хорошо. Никаких последствий, полная безнаказанность. Джерри знал, что у папы не хватит духу, а мамы тут не было. Его одноклассники позавидовали бы ему, если б знали.       И всё-таки он завидовал им. Потому что пока все говорили что-то в духе «Папа меня убьёт!» или «Маме можно сказать, она не станет сильно сердиться», у Джерри всё было в точности наоборот. Однажды он случайно проговорился, что за какую-то выходку, которую они вместе с друзьями провернули в школе, мама наказала его. Его друзья посмотрели на него такими глазами, что Джерри поспешил сказать, что папа в это время был в командировке. Конечно, это была ложь. Папа был дома. Просто у него никогда не хватало духу даже отчитать сына, что уж говорить о наказании.       Это злило. Почему у него всё не так, как у нормальных людей?..       Папа растерянно посмотрел на него. Он даже не знал, что сказать в ответ на такую откровенную наглость сына. Джерри обнял рюкзак ещё сильнее и уставился на отца исподлобья. Ну, давай, повысь голос, прикрикни, накажи, сделай хоть что-нибудь!       Что ты как не мужик?!       Но папа молчал, только смотрел на него теми же усталыми и печальными глазами. Джерри стиснул зубы, слыша, как они заскрежетали. За такую наглость мама бы его уже убила. А папа лишь стоит и смотрит.       Развернувшись, Джерри направился к себе в комнату. Он слышал, как за его спиной папа снял ботинки и пошёл за ним. — Джерри, постой!       Мальчик обернулся, вновь посмотрел на отца. Тот остановился в паре шагов от него, но взгляд у него был по-прежнему растерянный. Он даже не знал, как отчитать сына. — Как это… Как это вообще получилось?.. — наконец спросил папа.       «Как получилось? Хрен его знает, — подумал Джерри. — Может, потому что у нас вообще всё с ног на голову перевернуто?..» — Почему ты убежал? — продолжил папа всё тем же мягким тоном.       Джерри лишь пожал плечами. Чёрт его знает. Захотелось. Как у мамы иногда бывают настроение уйти в свою мастерскую и заниматься книгами, как у папы бывает настроение просто сесть и слушать музыку, так и у Джерри бывает настроение уйти на кладбище. — Захотелось, — пожал он плечами. — Захотелось? — брови отца взлетели вверх.       «Ну!» — мысленно воскликнул Джерри. Он уже почти ждал, что сейчас папа наконец сорвется, закричит на него, наконец отругает его, как сделал бы настоящий отец. Но папа, конечно, не сделал такого. Он лишь тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть свою усталость. — Захотелось, — повторил он. Потом чуть усмехнулся, в своей обычной манере. — Знаешь, если бы мне в твоём возрасте «захотелось» убежать и попасть в полицейский участок, я бы год из дома не вышел. — Очаровательно, — буркнул Джерри. — Мне-то что? — Джерри, ты понимаешь, чем всё могло закончиться? — заговорил папа. — У тебя была бы запись в твоём личном деле. Малолетний беглец. Трудный подросток. Джерри, тебе всего тринадцать, а ведь это клеймо на всю жизнь.       Джерри закатил глаза. Ну да, опять эти нудные взрослые вещи. «Личное дело», «трудный подросток», «клеймо на всю жизнь»… Как будто он это слышит в первый раз. — Знаю я. Отстань, пап, — отмахнулся он.       Папа замолчал, и Джерри почти рассмеялся. Скажи он такое маме, она уже взялась бы за ремень. Хотя мама ещё ни разу не наказывала его так, Джерри не сомневался, что когда-нибудь этот день наступит. Маму легко было вывести из себя, а вот угомонить было гораздо сложнее.       С папой всё было иначе. Папа был мягкий, добрый, а потому даже сейчас только закрыл рот и как-то растерянно посмотрел на Джерри. Как будто это не он отчитывал своего сына, а сын ругал его. Джерри опять захотелось засмеяться горьким смехом. Всё у него в жизни как-то по-дурацки.       Тишина между ними была почти осязаемой. Они стояли и смотрели друг на друга, и никто из них не знал, что сказать. Джерри по-прежнему обнимал свой рюкзак, папа всё так же стоял в коридоре. На его лице застыло выражение растерянной боли. На лице Джерри было выражение усталого упрямства. — И что мне с тобой делать?.. — наконец спросил папа.       У других родителей это был бы риторический вопрос, предшествующий наказанию. Джерри знал эту тактику от учителей: порой, когда он сильно доставал их своими выходками, они говорили так. В понимании взрослых этот вопрос, видимо, должен был заставить детей почувствовать себя виноватыми. Джерри видел за ним лишь плавный переход между лекцией и наказанием.       Но только не в случае с папой. В случае с папой это и вправду был вопрос. Казалось, Эрик ожидает, что Джерри ответит ему, и ответит честно, так, как надо. Мальчик чуть усмехнулся, но не весело, а как-то устало и в то же время дерзко. — Понять и простить? — невинно улыбнулся он. — Понять и простить? — на миг на лице отца мелькнуло раздражение, однако тут же сменилось привычной мягкость. — Джерри, не хочу тебя пугать, но если бы мама была здесь, она бы тебя уже выпорола.       Напускная весёлость и невинность на лице Джерри в мгновение ока сменилась злостью — той, которая уже несколько лет, с того момента, как он перестал быть ребёнком, зрела в его душе. Он сжал кулак и, не думая ни о чём, выкрикнул: — Но ты-то, блять, здесь!       И после этого наступила такая тишина, что Джерри едва не задохнулся. Брови папы взлетели так высоко, что на секунду мальчик подумал, они сейчас, как в мультиках, просто улетят в небо. Лицо отца вытянулось от удивления, и глаза широко раскрылись. Джерри с удовольствием отметил, что папа явно не ожидал от него таких слов. — Где ты выучил такие слова? — спросил наконец папа, оправившись от шока. — Ну как? Нас же всему в школе учат! — с довольным видом сообщил Джерри.       Отец побледнел от такой откровенной наглости, явно не зная, что делать с сыном. «Пусть помучается, — подумал Джерри. — А то чего он всё время хороший, а мама плохая?». Он ведь слышал, как каждый раз, когда мама собиралась отшлёпать его, родители ругались. Слышал, как мама говорила отцу, что он тоже должен быть авторитетом, что это не честно, что только она наказывает Джерри. Слышал, как папа беспомощно отвечал, что не может наказать сына, что слишком любит его. Поначалу Джерри не задумывался об этом, был слишком маленьким, чтобы понять это. В душе после наказаний всегда оставалась обида на маму, и он бежал к папе за утешениями. Однако повзрослев, Джерри понял, как это несправедливо. Ведь мама тоже его любит. Она его обнимает и целует, она помогает ему с уроками, она готовит его любимые блюда и всегда убирает противный лук из супа из его тарелки. Так почему тогда она всегда должна быть плохой, а папа хорошим? — Джерри, такие слова нельзя говорить, — выдавил папа. — Да? А почему? — фыркнул Джерри. — Это ведь тоже часть языка. Такое же слово, как и остальные.       Папа не нашёлся, что на это сказать. Помолчав, он опять вздохнул и покачал головой: — Нет, Джерри, такие слова говорить нельзя. Особенно в присутствии взрослых. Уверен, если бы мама услышала тебя, она бы тут же вымыла тебе рот с мылом. — Но мамы-то здесь нет, — парировал Джерри. — Но я-то здесь, — папа вернул ему его же фразу.       Джерри открыл было рот, чтобы сказать «А от тебя какой толк?», но прикусил язык, поняв, что это слишком. Он не хотел ранить отца. Он только хотел задеть его, показать ему, какой он…       …слабак.       Какое-то время они смотрели друг на друга, точно враги. Джерри видел, как на лице папы меняются эмоции. Сначала была бесконечная усталость, потом она сменилась тихой задумчивостью, а потом внезапно появилась странная непривычная решительность. — Да, знаешь, я и правда здесь, — медленно проговорил папа, как будто собирался с духом перед прыжком в воду. — И знаешь ещё что? Я больше не собираюсь спускать твоё поведение тебе с рук.       Удар сердца. Джерри уставился на отца во все глаза. Что?.. — Ты прогуливаешь школу — да, я знаю об этом, твой учитель сегодня звонил — ты не прибираешься в комнате, ты убегаешь из дома на ночь глядя, а я потом нахожу тебя в полицейском участке, ты материшься, ты ведёшь себя просто отвратительно, — папа перевел дух, и Джерри успел увидеть, как тяжело далась ему эта тирада. — Ты совершенно отбился от рук с тех пор, как Мэри уехала.       В голосе папы не было строгости, только его обычная усталость и всё та же странная решимость, которая начала пугать Джерри. Чего это он вдруг?.. — Я бы посадил тебя на домашний арест, но ты ведь сбежишь, — проговорил папа. — Поэтому придётся наказать тебя иначе.       Не взирая на начинающий нарастать страх в душе, Джерри закатил глаза. Ну, конечно. Мама в наказаниях придерживалась классики: отшлёпать, поставить в угол, посадить на домашний арест. Всё в таком духе. Однако папа в этом плане больше походил на учителя: дать написать сочинение на тему «Почему я не должен.?», посадить за строчки, прочитать главу в учебнике и пересказать её и так далее. Джерри такое даже наказаниями не считал, просто пустой тратой времени.       После папиных наказаний мальчик, разумеется, старался вести себя лучше, как и после маминых. Но если после маминых он исправлялся, потому что не хотел повторения, то после папиных он вёл себя лучше просто потому, что не хотел видеть это разочарованное и печальное выражение лица. Сами наказания были не страшными. — Завтра ты напишешь сочинение на тему «Почему я не должен сбегать из дома, особенно ночью?». Три страницы, разборчивым почерком. Потом зачитаешь мне, — проговорил папа. — Ага, — кивнул Джерри, опять закатив глаза. Ну вот и всё наказание. Как всегда. И чего он так испугался?       Эрик наверняка хотел сделать ему замечание, однако сил у него уже на это не хватило. Он лишь покачал головой и тяжело вздохнул. Джерри усмехнулся, но не слишком весело или торжествующе. Было печально видеть, как папа изо всех сил старается быть строгим, а у него ничего не получается. Одно сочинение за то, что он угодил в полицейский участок? Легко отделался. Слишком легко. Мама бы за такое шкуру спустила. — Я могу идти? — спросил он, уже разворачиваясь, чтобы уйти к себе в комнату. — Иди, — устало кивнул папа.       Джерри сделал ровно два шага, прежде чем папа окликнул его: — Иди прими душ и переоденься. Потом приходи ко мне. — Зачем? — Джерри с удивлением обернулся. — Узнаешь, — ответил папа и ушёл к ним с мамой в спальню.       Закрывшаяся дверь заставила сердце Джерри ухнуть куда-то глубоко в живот. Ушедший страх вернулся с новой силой. Он обнял свой рюкзак покрепче, растерянно глядя на дверь. Зачем нужно идти к родителям в комнату? Будет ещё наказание? Какое? Неужели папа его выпорет? Верилось в это слабо. Папа не выглядел как человек, который решил наказать своего сына подобным образом. Тогда зачем нужно идти к нему?..       За дверью послышались шаги, и Джерри понял, что лучше поспешить. Он юркнул к себе в комнату, быстро кинул рюкзак на пол возле стола, потом схватил пижаму и ускользнул в ванную. Быстрый душ — от волнения у Джерри тряслись руки, и мыло несколько раз выскользнуло из них — и такая же быстрая чистка зубов. Умыв лицо и вытеревшись, мальчик посмотрел на себя в зеркало и лишь сейчас заметил, каким напуганным он выглядит. Джерри знал, что когда он напуган, то выглядит намного младше, чем он есть на самом деле. Когда он делал свои большие глаза, папа, как правило, вообще не мог его наказать, а мама смягчалась. Не всегда, но смягчалась.       Может, папа и сейчас передумает его наказывать?..       «Да пофиг, — подумал сердито Джерри, глядя на себя. — Он всё равно не будет тебя наказывать. Скорее всего, просто прочитает лекцию, как какой-то нудный учитель: «То не делай, это не делай! Джерри, ты меня разочаровал!». Тоже мне, страшно!». Он сплюнул в раковину, пытаясь собраться с духом, и ощутил, как страх почти ушёл. Однако осадок в груди оставался. Что задумал папа?..       Выйдя из ванной, Джерри вернулся в комнату, положил свою уличную одежду в шкаф — зачем-то очень аккуратно, хотя до этого никогда так не делал, — и направился по коридору в комнату родителей. Ему хотелось, чтобы этот путь занял побольше времени, но всего за пару секунд он уже оказался перед дверью. Отчего-то постучав, Джерри осторожно вошёл внутрь.       Папа сидел на кровати, глядя в окно. Он успел переодеться, сменив рубашку и брюки на домашние штаны и футболку. Когда Джерри вошёл, папа посмотрел на него и кивнул на свои руки: — Подожди, я руки вымою.       Он встал и вышел в коридор. Джерри услышал, как хлопнула дверь в ванную, а потом начала течь вода. На несколько секунд время словно остановилось. Лилась вода в ванной, были слышны шаги, но мальчику почему-то чудилось, что так теперь будет всегда.       Ожидание тянулось мучительно долго. Джерри сел на край родительской кровати и принялся теребить покрывало. В конце концов оттуда выскользнула нитка, и он, испугавшись, постарался засунуть её под покрывало. Вроде как получилось, но Джерри теперь переживал лишь больше.       В конце концов папа вернулся. Мальчик тут же вскочил, открыв рот, чтобы заговорить, однако Эрик покачал головой, прерывая его. Он лишь молча сел на кровать и посмотрел на сына. Взгляд его был по-прежнему мягким и уставшим, но совершенно не строгим и не сердитым. — Джерри, — мягко начал папа, — то, что я собираюсь сделать, мне совершенно не нравится. Но кажется, на тебя можно воздействовать только так. Подойди ко мне, пожалуйста.       И где-то в глубине души Джерри уже догадывался, что папа собирается сделать. Однако верить в это не хотелось. Папа всегда был таким мягким, таким добрым… Он просто не мог наказать его так же, как мама! Не мог, Джерри не хотел в это верить. — Давай, малыш, — папа устало вдохнул. — Чем быстрее мы начнём, тем быстрее мы закончим.       Во рту пересохло, ноги стали ватными, но Джерри всё-таки подошел к Эрику и встал перед ним, нервно теребя пижаму. Папа посмотрел ему в глаза, и мальчик моментально отвёл свой взгляд.       Почему-то сейчас, когда папа не кричал — не то чтобы он начинал — и даже как-то толком не ругал, Джерри чувствовал себя куда более виноватым, чем когда папа отчитывал его. Невыносимо было смотреть ему в глаза, невыносимо было слушать его усталый голос. Хотя Джерри всё ещё не понимал почему. Он не был виноват! Ему просто хотелось побыть одному — что в этом плохого?! Нет, он ни в чём не провинился.       Тогда почему ему так плохо?..       Заметив, что Джерри не собирается двигаться, папа молча потянулся и легко стянул его пижамные штаны. Джерри покраснел до кончиков ушей и тут же попытался натянуть одежду обратно: — Пап! — Оставь, Джерри, — мягко сказал Эрик. — Ложись.       Он осторожно потянул мальчика за руку и, прежде чем Джерри успел понять, что происходит, уложил его к себе на колени. Мальчик оказался в знакомой ему позиции — слишком хорошо знакомой. В последнее время он всё чаще и чаще оказывался поперёк маминых коленей, ощущая на своей пятой точке весь её гнев и всё её разочарование.       Оказаться поперёк папиных коленей было достаточно странно. Папа никогда прежде его так не наказывал. Что изменилось теперь? Неужели он и вправду вывел отца из себя? — Я прошу тебя послушать меня и подумать над тем, как ты себя вёл, — тихо проговорил папа, мягко погладив его по спине.       Джерри уставился в одеяло, вцепившись в него. Сейчас будет больно. Надо приготовиться.       Когда папина рука опустилась на его пятую точку, Джерри не ощутил ничего. Это не был шлепок, это был просто хлопок. Достаточно внушительный, но хлопок. После него кожа не заныла, и в неё не впились тысячи крохотных иголочек. Вообще ничего. Просто чувствовалось, что папа хлопнул его. И всё.       От удивления глаза Джерри широко распахнулись. Что это было? Просто разминка? Папа только готовится по-настоящему его наказать? Но следующий хлопок — всё ещё мягкий и совершенно не болезненный — показал ему, что нет, таким будет всё наказание. — Ты сбегаешь из дома, — заговорил папа. — Ты прогуливаешь занятия. Ты дерзишь. Ты попадаешь в неприятности. Ты материшься и совершенно не следишь за языком и манерами.       На каждую фразу папа продолжал отвешивать ему хлопки. Они были ровными и спокойными, даже слишком уверенными, и Джерри ощутил себя словно прижатым к коленям отца. Хотя мама шлёпала гораздо сильнее и уже после пяти шлепков Джерри всегда хотелось плакать, сейчас он чувствовал себя куда хуже. Хлопки не были болезненными, они лишь нагревали его кожу, но не до боли. Они просто… акцентировали его внимание на словах папы. — Перекрасил волосы в чёрный цвет, — продолжил папа, отвешивая всё те же ровные хлопки. — Начал носить всё чёрное. Джерри, я не эксперт в психологии, но это что-то да значит.       Джерри закрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Было совершенно не больно, просто немного неприятно. Куда хуже было слушать лекцию отца, пока тот держал его перекинутым через колени и хлопал его по пятой точке. — Что происходит, Джерри? — спросил папа. — Почему ты так себя ведёшь?       Джерри ничего не ответил, крепко вцепившись в одеяло, словно так мог удержать всё внутри себя. Что тут можно было ответить? Он и сам не знал, почему так себя вёл. Это казалось крутым. Да и порой у него не хватало сил вести себя как-то иначе. Быть благоразумным. Быть правильным. Порой Джерри хотелось просто подойти к краю здания и прыгнуть. Не для того, чтобы умереть — в этом не было никакого интереса — а чтобы просто сделать что-то из ряда вон выходящее. Что-то необычное. Что-то, что заставило бы его ощутить эту жизнь. — Не хочешь говорить — не надо. Потом, может быть, расскажешь, я не настаиваю, — папа отвесил ему новый хлопок, и Джерри вздрогнул. — Но мне кажется, ты иногда заходишь слишком далеко. Может быть, стоит хотя бы попытаться вести себя лучше?       Джерри стиснул зубы, еле сдерживая желание вцепиться ими в одеяло. Всегда так. Даже когда папа его ругал, даже когда отчитывал и наказывал, как теперь, он всё равно разговаривал с ним мягко и спокойно, словно уговаривал его.       Мальчику честно хотелось съязвить что-нибудь в ответ, сказать что-нибудь такое, от чего отец наконец замолчит и перестанет его отчитывать. Но он не мог. Не тогда, когда папа мягко ругал его, точно совсем малыша. Не тогда, когда он хлопал его пониже спины с какой-то странной усталой любовью.       Джерри не понимал, что с ним происходит. Однако чем больше хлопков на него сыпалось, тем сильнее ему хотелось плакать. Не потому что было так больно, а потому что просто было очень… стыдно.       Внезапно мальчик чётко осознал всю глубину своего проступка. Именно сейчас, когда он лежал поперёк папиных колен и получал эти мягкие хлопки, он понял, что сделал не так. Ведь папа наверняка ужасно сильно переживал за него; метался по квартире, не зная, где искать своего непослушного, проблемного ребёнка; звонил в больницы, боясь, что что-то случилось; воображал, что Джерри избили или убили, бросили в какой-нибудь подворотне, и он больше никогда не сможет обнять своего сына; а потом, когда получил звонок из полицейского участка, моментально отправился туда, молясь, чтобы с Джерри всё было хорошо.       Да и в целом… С тех пор, как мама уехала, он вёл себя намного хуже. Прогуливал занятия, грубил отцу, матерился, а сейчас вообще сбежал из дома и попал в полицейский участок. Джерри сжался, зажмурившись и стараясь сдержать слёзы изо всех сил. Ему было муторно и ужасно стыдно, что он заставил папу — своего такого доброго и спокойного папу — так переживать за него, бояться за него. И как выяснилось, не только сегодня, но и вообще. Папа переживал за него, думал, что с ним происходит, а Джерри просто… просто бунтовал, как самый обычный подросток.       Все через такое проходят, разве нет? Его друзья тоже бунтуют, по-разному, но бунтуют. И ничего, их родители так за них не переживают. Всё нормально. Но внутренний голос шептал ему другое. Папа ведь другой, он гораздо мягче, гораздо добрее, чем другие родители. Он всегда будет за него переживать. А Джерри понял это лишь сейчас. — Прости, пап! — вырвалось у него. — Прости! — Джерри, я ведь просил совсем не это, — покачал головой папа. Он отвесил ему новый хлопок, и Джерри ощутил, как на глазах выступили слёзы беспомощности, вины и стыда. — Я просто хочу, чтобы ты попытался вести себя лучше. — Я исправлюсь! — воскликнул Джерри, из последних сил сдерживая слёзы. — Я буду самым лучшим! — Я не прошу тебя быть самым лучшим, — вздохнул папа. — Я просто прошу тебя постараться вести себя лучше. Договорились?       Очередной хлопок, и Джерри выгнулся, пытаясь увильнуть от этого странного наказания. — Договорились-договорились! — скороговоркой проговорил он. — Пап, пожалуйста, хватит!       Папа ничего не ответил, но хлопнул его ещё пару раз и остановился. Положив руку на спину Джерри, он мягко погладил его, успокаивая.       Джерри не мог сдерживать слёзы. Они сами собой полились из его глаз — от стыда, от усталости, от такого странного наказания. Больно не было, просто чувствовалось, что его хорошо похлопали пониже спины. Наказание было странным, но не унизительным. Унизительным были порки от мамы, после которых Джерри не мог сдержать слёз. Плакать перед мамой, потирая красные ягодицы, было просто ужасно. А сейчас Джерри почему-то совершенно не ощущал унижения. Лишь жгучую вину из-за того, что даже после всего, что он натворил, папа всё равно наказал его мягко, больше отчитал, добавив хлопки лишь для острастки. — Прости, пап! — воскликнул Джерри, моментально поднимаясь с колен папы и бросаясь ему на шею.       Папа быстро обнял его в ответ, крепко сжимая в своих руках, и мальчик расплакался окончательно. Ему хотелось выглядеть взрослым и сильным, но в его душе был настоящий ураган из эмоций, и Джерри не мог с ним справиться. Все чувства, пережитые за последние несколько дней, выходили в виде слёз. И сейчас, когда он стоял в объятиях папы со штанами, болтающимися на щиколотках, и с ягодицами, тёплыми после твёрдых похлопываний, Джерри совсем не ощущал себя подростком, скорее, тем самым малышом, который цеплялся за папу каждый раз, когда они выходили из дома. — Тшшш… Я не сердился. Я просто очень рад, что всё обошлось. Но в следующий раз может не обойтись, Джерри. Поэтому пожалуйста, будь осторожнее, — папа прижал его к себе и мягко покачал. — Угу. — Постарайся больше не прогуливать занятия. Я знаю, тебе скучно, но так надо. Все заканчивают школу, без этого никуда. — Угу… — И пожалуйста, не говори больше таких слов. Это… плохие слова, их не употребляют.       Со школой Джерри мог бы и согласиться, с побегом из дома — тем более. Ему вовсе не хотелось вновь оказаться в камере полицейского участка. Но матерные слова? Джерри всё равно не понимал этого. — Почему? — заныл он. — Это ведь просто слова! Часть языка, разве нет?       Эрик на миг задумался, потом чуть отстранился и мягко посмотрел на него. Отведя руку, папа отвесил Джерри ещё один хлопок, заставив мальчика ойкнуть. — Да, ты прав, это часть языка, — проговорил папа. — Как, например, подгоревшая часть бисквита. Ты ведь не будешь есть горелое, когда есть свежее и вкусное, верно?       Джерри немного задумался, потом нехотя кивнул. Папа определённо был прав. Можно съесть подогревшую часть — но ведь это будет совершенно невкусно. — Так и с плохими словами, — проговорил папа. — Ты можешь съесть горелое, словно ты какой-то бездомный, — можешь материться. Но у людей есть культура еды — и есть культура речи. Если ты можешь обойтись без плохих слов — а я уверен, ты можешь, ты очень умный мальчик — то зачем давиться горелым? — Угу… — вздохнул Джерри. — Я понял…       Папа улыбнулся и поцеловал его в лоб, потом помог ему одеться и усадил к себе на колени. Джерри обнял папу за шею и прикрыл глаза. Ягодицы были теплыми после хлопков, и это тепло было отчего-то достаточно приятным. Было несколько неловко вспоминать о том, как он лежал поперёк коленей папы, однако не так унизительно, как вспоминать о наказаниях от мамы. Мама наказывала со строгой любовью. Папа наказывал просто с любовью, мягко и очень аккуратно. — Совсем ничего не болит… — вдруг вырвалось у Джерри, и он тут же покраснел, поняв, что сказал.       Скажи он такое маме, она бы ответила, что ещё вполне может ему добавить, раз ему мало. Однако папа на эти слова лишь нежно улыбнулся ему, слегка отстранившись, чтобы посмотреть на него. — И не должно.       Что-то странное поднялось в груди мальчика после этих слов. Оказывается, и так бывает. Оказывается, не обязательно после порки всё будет ужасно болеть и не обязательно он будет плакать, кашляя и задыхаясь. Всё может быть иначе, намного мягче, намного… лучше.       Джерри вдруг накрыла такая волна облегчения, радости и любви к папе, что он уткнулся носом в плечо Эрика и тихонько засопел, расслабляясь после всех приключений и засыпая в его объятиях.       Всё-таки у него самый лучший папа в мире.