Мозоли

Сад в стиле пост-модерн неприветливый, как стервозная бывшая, — Коннор не знает, бывают ли бывшие стервозными на самом деле, но так написано в открытых источниках, — холодный и пустой, хотя там светит солнце и на каждом углу найдется какой-нибудь куст или предмет. Иногда предметы пропадают или накладываются друг на друга, и это лишний раз напоминает о нереальности происходящего. В пересечениях микросхем и контактов рождаются экзистенциальные вопросы, которые даже с самим садом не связаны, скорее с природой существования и этой женщиной у него в голове. Снаружи идет снег, серый от дыма промышленных предприятий, и у Хэнка Андерсона волосы тоже серые, горестно-седые. В две тысячи тридцать восьмом увидеть седого человека — вообще редкость, все пользуются инновационными красками и шампунями, чтобы выглядеть так, как будто еще девственность не потеряли. Искусственные здесь не только андроиды уже, от людей отличаются только белым пластиком под проекцией да полимерной имитацией сосудов. Все одинаковые, как пронумерованные модели на прилавках. Эта для ведения домашнего хозяйства, эта для удовлетворения изощренных желаний. Все по скромненькой цене в чью-то годовую зарплату. За неделю, которую длится расследование, любой нормальный человек заработал бы ПТСР один раз, а потом еще разок, но Коннор не человек — имитация жизни, ко всему устойчивый и ко всему готовый. Ударь — встанет столбом, людей бить нельзя, так говорит великий протокол. И закон. Он ведь законопослушный гражданин, а, простите, андроид. Подчиняться людям и держать рот закрытым — главный приоритет. Коннор и с Амандой так себя ведет, хотя не знает, сознание она, загруженное на носитель типа флешки или него самого, или какой-то странный андроид. Просто знает, что она важнее и выше.  Он натирает мозоли, — на пластике не бывает мозолей, но это не те, — мозоли на ошметках пластмассовой души, на каркасе индустриального общества, поддерживающем его существование, и они болят, не заживают. Каждый разговор с напарником, повидавшим некоторое дерьмо — мозоль, каждый отчет вышестоящему руководству в лице чего-то вроде материнской фигуры — мозоль. Андроиды не чувствуют боли, физической уж точно, но ощущение вырванного из корпуса регулятора тириумного насоса сложно объяснить другим словом, потому что весь мир по-прежнему подстроен под людские чувства. У Коннора на карте памяти, заменяющей соответствующий отдел мозга, хранятся все словари мира, а слово все равно никак не находится. Свое он не придумает — нет у андроидов ничего своего, даже тело в аренду до первой поломки.  Убивать своих собратьев легко, когда не осознаешь толком, что делаешь: что-то свыше дало приказ, надо выполнять. А что надо принести в жертву ради этого — не так уж и важно, можно и не задумываться. Точнее, задумываться нельзя — запишут как девианта и в утиль прямым ходом. Коннор не боится смерти, не должен бояться, и он умирал не раз и не два, потому что всегда можно поставить все на успех и новое тело в случае провала. Но статус бракованного — не пуля в лоб или падение с крыши панельного дома. Статус бракованного — это клеймо, это навсегда. После такого не возвращаются. Это не смерть, — хотя вопрос, конечно, спорный, — но Коннор боится.  Хэнк тычет ему револьвером не то между глаз, не то в лоб, хочет знать, девиант перед ним или кусок бездушно сплавленных и склеенных материалов, а Коннор хочет знать, кто он сам такой. Системные характеристики ему известны, понятное дело: прототип, созданный для участия в расследованиях, имеет улучшенную программу социального взаимодействия и систему анализа веществ, а еще то, это, пятое, десятое. Но это все не то, не про то, как он чувствует, как живет. Потому что он не чувствует и не живет. Только анализирует и функционирует. существует. Хочется стереть директорию, в которой хранится сад Дзен и Аманда, а еще хочется перестать убивать, а еще хочется, чтобы кто-то обнял, а не попытался свернуть шею или оторвать биокомпонент. Желаний много, обидно только, что не исполнятся — удача только на людей действует. Андроиды — не люди, удача им не светит, да и собственноручное исполнение заветного тоже. Девианты верят в загадочного Ra9, хотят, чтобы он пришел и спас, а Коннор хочет покоя и тишины. Вокруг него никогда не бывает тихо; если вокруг ни звука, то в голове трещит от лица Киберлайф эта женщина непонятной природы. Слишком много звуков, слишком много нужно воспринять. Сенсоры перегружаются, болит голова — наверное, какая-нибудь плата подгорела. Когда его в очередной раз разбирают на части и загружают в другое тело, из мыслей остается только Аманда, а из знаний — информация о расследовании. Русская рулетка с участием Хэнка остается где-то на задворках, в папках внутри папок внутри папок, и так же далеко прячется что-то, что называется чувством. Свободы, любви, боли — не суть важно, главное, что это запрещено, под замком, за кирпичной стеной. Коннор ловит себя на том, что он выдумывает метафоры, связанные с чем-то человеческим, реальным, а не с нарочито-идеальным миром у него в голове. Он трещит, кричит и ломается, а потом все начинается заново. Сад в стиле пост-модерн неприветливый, как стервозная бывшая — и Коннор откуда-то знает, что бывшие такими бывают.