Ñuhor līr gūrēnna

Эймонд не был рад воцарившемуся спустя годы войны и затяжных переговоров миру. Он справедливо считал, что у Зелёных ещё была возможность склонить чашу весов на свою сторону, но у его искалеченного запуганного брата уже-не-короля было иное мнение. Так что прекрасный день начала осени — Эймонд находил что-то пленительное в этом времени года, — он встречал на вульгарной пирушке в честь заключения мирного договора и помолвки его племянницы Джейхейры с младшим стронговским бастардом. Всё шло настолько сносно, насколько могло, ровно до того момента, пока залу не огласил громогласный смех, разом перебив и грохот кубков, и полупьяную болтовню, и старания менестрелей. Повернув голову на звук, Эймонд так и замер с зажатым в пальцах кубком. Люцерис. Он не видал племянника больше семи лет — с тех самых пор, как его тело скрылось в водах залива Разбитых Кораблей вместе с разорванным трупом Арракса. Весть о чудесном спасении принца Велариона тогда дала существенную отсрочку реальным военным действиям, возобновив войну воронов, послов и брачных договоров на многие месяцы. За эти семь лет мальчишка Стронг перестал быть мальчишкой. Он вымахал больше обоих принцев Таргариенов, больше своего высоченного старшего братца, даже больше сгоревшего заживо папаши, кому по габаритам вовсе не было равных во всех Семи Королевствах. По крайней мере исходя из тех детских воспоминаний, что остались у Эймонда о комплекции Харвина Стронга. Он сперва даже не поверил, что из наглого заморыша, коим в последнюю их встречу Люцерис и являлся, умудрился вырасти такой статный альфа (Таргариену не нужно было и чуять феромоны, чтобы понять). Но голубые цвета и украшающие рукоять меча морские коньки говорили сами за себя: единственный глаз не обманывал, и перед ним действительно маячил Люцерис Веларион, будущий Лорд Приливов. Наглости у среднего Стронга с юности определённо не убавилось, скорее, наоборот: тот дерзко сверкал своими бесстыжими ореховыми глазами, белозубо улыбался всем присутствующим и вещал о чём-то с таким уверенным видом, что Эймонду аж стало тошно. Скривившись, он хлебнул, поморщился ещё раз — обычно сладкое арборское золотое показалось на вкус и запах сущей кислятиной, — и с грохотом встал из-за стола. Находиться здесь дальше становилось всё более невыносимо. — Дядя! — донеслось вдогонку, но Эймонд твёрдо зашагал дальше, не обращая внимания на зычный возглас. Таргариен почувствовал его приближение на уровне инстинктов раньше, чем услышал или увидел. Резко обернувшись, он чуть не столкнулся лбом с обтянутой голубым бархатом грудью и приглушённо зашипел сквозь стиснутые зубы. — Чудно выглядишь, — улыбнулся Люцерис во все тридцать два. Эймонд был вынужден задрать голову, чтобы найти взгляд собеседника. — Не могу сказать того же о тебе, племянник, — последнее слово он едва ли не выплюнул возмутительно довольному бастарду в лицо. — Жаль, — цокнул языком Люцерис. Его улыбка чуть скосила вправо, приобретя очертания оскала. — Было бы славно услышать комплимент от такого очаровательного омеги. — Ах ты ублюдок… Эймонд потянулся к спрятанному в полах камзола кинжалу: висящий на поясе меч был куда менее эффективной альтернативой для манёвра в ограниченном пространстве. — Тише, дядя, тише, — усмехнулся бастард и замахал руками в показательно примирительном жесте. — Ты же не хочешь порешить своего племянника на глазах у всего двора в первый же день долгожданного мира, мм-м? Или мир был не таким уж и долгожданным? — глаза Люцериса сверкнули чем-то диким и холодным. Эймонд знал этот взгляд, видел в отражениях слишком часто. Взгляд человека, отнявшего не одну жизнь. Человека, который умеет убивать. Все Семь Королевств были наслышаны об успехах Люцериса на поле боя, и Эймонд в том числе: в Королевской Гавани ходило много слухов о беспощадности и зверствах, что творил «Стронговский бастард» с Зелёными. Говорили, что, лишившись Арракса, Веларион предпочёл возможности оседлать дикого дракона ратное дело и преуспел, став одним из величайших мечников Вестероса: его подвиги восхищали одних и ужасали других. Эймонд, разумеется, не верил и половине, но догадывался — слухи не рождались на пустом месте. И сейчас, смотря в собственное отражение на глубине глаз напротив, Эймонд вдруг кристально чисто осознал: Люцерис хотел войны. Так же, как и он. Племянник, видимо, тоже прочитал что-то в выражении его лица и, приподняв бровь, протянул: — Приятно знать, что нас связывает что-то общее, правда? Эймонд гневно сощурился и уже собрался было высказать пару ласковых, чтобы напомнить бастарду его место, как вдруг по рецепторам ударил этот запах. Горящая древесина, смолистый дым, гроза и ещё что-то острое, металлическое. Если бы Эймонд хотел уложить этот калейдоскоп в несколько слов, то смог бы описать его не иначе как пламя и кровь. Этот волнующий, беспощадный запах жёстко перебивал все остальные, что витали по зале, душил их в зародыше и ставил на колени, выходя безоговорочным победителем. Эймонд осторожно, едва-едва — так, чтобы не колыхнулись крылья носа, — втянул запах тела племянника, чтобы ещё раз убедиться, проверить… Не показалось. Люцерис всё ещё пах драконом. — Ничего нас не связывает, — выплюнул Эймонд и, развернувшись на каблуках, двинулся прочь. — Ой ли? — донеслось вдогонку. Он медленно обернулся. Люцерис озорно ему улыбнулся и…подмигнул. Правым глазом. Эймонд пару раз быстро моргнул, на мгновение растеряв часть той мстительной ярости, что заставляла держаться все эти годы. Но только на мгновение. С чувством послав ухмыляющегося бастарда в самую глубокую из преисподних, он зашагал к выходу из чертога и больше не оборачивался. Путь до конюшен Эймонд провёл, пытаясь собрать себя заново по кусочкам. Стронговский бастард со своими треклятыми глазами за пять минут умудрился сделать то, чего не удавалось ни многократным поражениям, ни военным лишениям, ни позорному мирному соглашению: пробил в его тщательно выстроенной внутренней обороне брешь. Эймонду доставляла мало радости омежья природа, но он не жаловался: учился наравне с альфами и превзошёл их, став грозным фехтовальщиком и всадником крупнейшего дракона. Мало кто в принципе знал о его вторичном поле, кроме семьи: мейстерские настойки и снадобья справлялись с маскировкой весьма сносно, женские прелести казались приятнее мужских членов, а с редкими течками Эймонд как-то справлялся и сам. Но эта внезапная встреча, близость лелеянной годами мести и пресловутый аромат вместе взятые выбили из колеи. Бешеная скачка отрезвляла, с топотом копыт выбивая часть беспокойных мыслей: ветер бил в лицо, растрёпывая косу и плащ, редкие капли ночного дождя оседали на коже, в ушах свистело, и в голове постепенно начинало проясняться. Помочь отойти от выводящего из себя общества бастарда могла только одна компания. Для Вхагар было слишком мало места в драконьем логове, так что ей была выделена огромная отдалённая поляна близ Королевского бора. Эймонд любил это место. Здесь было безлюдно и тихо: никто не осмеливался беспокоить покой обрюзгшей драконицы. Достигнув нужного перелеска, он спешился у старой осины. — Грязный бастард, — прошипел Эймонд, кажется, вслух и саданул кулаком по стволу. Удар отозвался гулким эхом и отрезвляющей болью. — Так хочется врезать мне глаз, дядя? — раздалось низкое из темноты. Вздрогнув, Эймонд схватился за рукоять меча и обернулся. — Можешь забрать его. Если сумеешь. Жгучая злость вспыхнула с новой силой, и Таргариен криво усмехнулся: бастард сам напросился. Люцерис увернулся от его удара, так что лезвие лишь пропороло полу длинного плаща. Следующий — с лязгом отбил выхваченным мечом. — Неплохо двигаешься, племянник, — прошипел Эймонд, просчитывая возможные стратегии: он не рассчитывал на лёгкую победу, — учитывая твои габариты — в особенности. — Вообще я предпочитаю молот, — пожал плечами Люцерис. — Мне похвалить твоё искусство фехтования? — Может, я заслужу, — оскалился Люцерис и сделал резкий выпад в сторону Таргариена. Парировать технически не было сложно, и всё же рука Эймонда дрогнула от вложенной противником силы. Продолжать отражать летящие градом удары становилось тяжелее. Его одолевала липкая, пугающе знакомая слабость, а Люцерис бил так, будто в его руках был не меч, а секира: рубил со всей мощью без устали. Холодный пот бежал по спине, сердце колотилось, как бешеное, лицо горело, но Эймонд не собирался сдаваться. Намеренно открыв левый бок, он сумел увернуться и, совершив подсечку, сбил охнувшего альфу с ног. Теперь дело оставалось за малым, но он недооценил племянника. Уклонившись так, что лезвие лишь задело край уха, Люцерис схватил горсть земли и швырнул в лицо Таргариену. Мгновенного замешательства было достаточно, чтобы точечно пнуть его в колено и, вынудив упасть, выбить из пальцев оружие. Мечи были забыты. Они сцепились, валяя друг друга по земле и рыча, как дикие звери. Таргариен уже даже не целился, не старался сделать больнее — просто бил, куда придётся. Люцерис был гораздо сильнее, но Эймонд — ловчее и опытнее, и, если бы не предательская слабость, преимущество было бы на его стороне. Он змеем уворачивался от мощных ударов, но в итоге оказался-таки подмятым под тяжесть чужого тела. Извернувшись, Эймонд сумел заехать коленом противнику прямо по яйцам, в то время как кулак племянника скользяще прошёл по его переносице. Характерного хруста не последовало, но он почувствовал, как из ноздрей хлынуло, а в голове загудело. Они оторвались друг от друга одновременно: Эймонд — зажимая нос и хватаясь за ствол осины в попытках найти опору, Люцерис — мыча от боли и держась за побитый пах. Люцерис встал на ноги первым. Эймонд поднялся следом. Сплюнув, Таргариен утёр кровь с носа. По губам почти сразу потекло снова. — Неплохо, — прохрипел он на выдохе и, оттолкнувшись от ствола, сделал неровный шаг в сторону альфы. В челюсти что-то хрустнуло. — Знаю, — Люцерис улыбнулся краем рта. С разбитых губ закапало алым. — Для взрощённого потаскухой бастарда, — оскалился Таргариен. Улыбка Люцериса стала шире, и он пригнулся для броска. Эймонд был уверен, что тот снова собирается сбить его с ног, и уже приготовился уворачиваться, но ошибся. Племянник оказался за спиной прежде, чем он сумел сориентироваться, и, ударив по почке справа не сильно, но ощутимо, заломил руку за спину. — Вхагар в сотне метров, — рявкнул Эймонд. — И она спалит нас обоих, если ты так велишь, — парировал Люцерис и, шумно втянув воздух у его волос, притянул ближе к себе прямо за заломленную руку. — Я не против сгореть вместе, дядя, мне не впервой. А ты? — Я тебя и собственными руками изничтожу. — Мгм-м, — Люцерис показательно шумно втянул носом воздух у его шеи. — Как сладко ты пахнешь. Никогда бы не подумал, что лунный цвет будет сочетаться с духом дракона, — он тронул носом несколько выбившихся волосков у виска и вовремя увернулся, когда Таргариен попытался ударить его макушкой в челюсть. — Ты знаешь, что потечёшь совсем скоро? Эймонд рванулся ещё раз, невзирая на боль, и, кажется, не сумел сдержать хриплого всхлипа. Разумеется, он знал. Знал, почему проиграл и оказался позорно захвачен врасплох. Знал, что новое хвалёное зелье великого мейстера, которое должно было отсрочить течку, оказалось такой же дрянной отравой, как и многие предыдущие: от силы год работы с утренней тошнотой и горечью во рту, не более, а после — неизбежная злополучная неделя. Он даже знал, что именно спровоцировало столь раннее начало: неожиданно притягательный запах вкупе с замаячившей так близко местью и азартом схватки стал гремучей смесью, диким огнём. Но от этих знаний не становилось легче. — Что, ненависть глаз колет? — протянули над ухом почти ласково, и Эймонд понял, что плачет. Заломленная рука онемела от боли, голова трещала, перед глазом плыло, а запах бастарда…седьмое пекло, он был просто невероятным, несмотря на текущую из носа кровь. Лучшим, что Эймонд когда-либо чуял. То было горше всего. Злые слёзы душили, невзирая на все усилия, и хотелось жалобно выть от безысходности. — Скажи, тебя трахали, дядя? — спросил Люцерис так, будто интересовался погодой. — Ты наглый щенок!.. — Да-да, знаю, ты мастак трахать старых шлюх, но кто-нибудь трахал тебя? Эймонд глухо зарычал, задавив едва начавшуюся истерику замутнившей взгляд злобой. — Нет? Для вас ведь в порядке вещей лежать с раздвинутыми ногами по крайней мере иногда. Может, ты просто ждал своего альфу? Внутри всё похолодело, и сердце ушло к желудку, когда широченная ладонь легла на середину бедра. — Не посмеешь, — выплюнул Эймонд. — Ещё как посмею, — процедил Люцерис и, перехватив поперёк живота, вдавил в себя со всей мочи. В поясницу упёрся крепкий стояк. — Я заберу твою девственность так, как ты забрал у меня Арракса. Распечатаю твою тугую дырку. — Нет, мерзкий ублюдок, ты не посмеешь! — взревел Таргариен, пытаясь вырваться. Он со всей силы лягнул альфу в ногу, попав в надколенник. Тот издал короткий сдавленный вой и пнул его под коленную чашечку, вынудив распластаться с подкошенной ногой ещё сильнее и проехаться подбородком по земле. Люцерис не выпустил из захвата — упал сверху и, придавив своим весом, зарычал: — Не брыкайся, не то руку сломаю. Эймонд зашипел. Изловчившись, он умудрился змеем выскользнуть из захвата и точечно дать бастарду под дых. Впрочем, его скрутили снова почти сразу. — Обе! — зарычал Люцерис и заломил его руки с новой силой. Перед глазом потемнело от боли, и Эймонд прикусил щёку, чтобы не застонать. — Ломай, — только и сумел выдавить он. Нажим усилился, и Эймонду показалось, что он уже слышит звук рвущихся сухожилий, как вдруг его отпустили. Он успел дёрнуться в сторону, но вновь оказался пойман, а руки — стянуты за спиной чем-то широким, очевидно, ремнём. — Не хочу, чтобы ты скулил от боли в процессе. Таргариен попытался лягнуть его снова, но промахнулся. — Могу связать и ноги. Хочешь? — Я тебя убью. — Как скажешь, — выдохнул Люцерис и мазанул губами у виска. Эймонд услышал, что тот улыбнулся, и это взбесило пуще происходящего насилия. — Клятый бастард! Эймонд умудрился пару раз хорошенько пнуть племянника, пока тот стаскивал с него штаны и бельё, и даже добился болезненного мычания, попав уже босой ногой в челюсть, но Люцерису было хоть бы хны: сплюнув прямо на землю, он улыбнулся окровавленными губами и, содрав с себя портупею, стянул лягающегося Таргариена по ногам. Закончив, Люцерис схватил его за косу, ткнул лицом в траву и задрал камзол, оголяя зад. Левую ягодицу грубо оттянули, и Эймонд физически почувствовал, как его рассматривают. Когда бастард сплюнул между и большим пальцем втёр слюну в плотно сомкнутый вход, Эймонд нашёл в себе силы зло усмехнуться — он знал, что был сухим и совершенно безразличным к происходящему. — Зря ты так, дядя, — протянули сзади елейно, оглаживая по пояснице. — Думаешь, я не знаю, как заставить омегу потечь? Эймонда вздёрнули на колени. Широкая ладонь перехватила под животом, не давая завалиться ничком. Он услышал ещё пару плевков, прежде чем вялого члена коснулись горячие влажные пальцы и начали надрачивать лениво, но сильно. Альфой запахло совсем уж пленительно, и Таргариен слабо дёрнулся. Подлый, но действенный трюк. Пользоваться феромонами так с предтечным омегой было просто бессовестно, но стронговский выродок знал, что делал. — Всего-то, — шепнули в загривок, и поддерживающая у живота ладонь исчезла. Люцерис позволил ему упасть обратно на землю, но руки от паха не отнял — продолжил методично ласкать, дразня головку и потирая уздечку. Второй же вцепился в ягодицу и, оттянув, нашёл сомкнутый сфинктер. Эймонд всё ещё был сухим, но чувствовал, как увлажняется изнутри по мере нарастания нежеланного возбуждения. Ещё немного — и мышцы невольно расслабятся сильнее, давая возможность первым каплям смазки вытечь наружу, а настойчивым пальцам — проникнуть внутрь. — Какой ты красивый, — раздалось гортанное над самым ухом. — Сильный и статный, идеальный. Самый опасный, моя смерть, погибель… Люцериса хотелось заткнуть кулаком, подправив ряд ровных передних зубов. О чём Эймонд и сообщил, цедя самые грязные ругательства из своего арсенала сквозь зубы. Между ягодиц потекло. Эймонд яростно зарычал, сорвавшись на мычание, когда внутрь проскользнул палец на пару фаланг. Проникновение оказалось лёгким, и Люцерис ожидаемо не собирался останавливаться на достигнутом: не обращая внимание не возню Таргариена, извлёк палец наружу и вдавился уже двумя, преодолевая слабое сопротивление. — Так славно меня принимаешь… Люцерис зашептал что-то ещё в том же духе, но Эймонд не обратил внимания, ведь мозолистые подушечки безошибочно упёрлись в простату. В животе сладко заныло, и он потёк сильнее. — Мерзкая скотина, — застонал Таргариен гневно, озлобленный больше собственной реакцией, чем происходящим принуждением. — Коли взялся насиловать, так хоть насилуй нормально! — Как скажешь, дядя. Пальцы покинули его с влажным хлюпаньем. Сзади зашуршали одеждой. Воспользовавшись минутной проволочкой, Эймонд дёрнулся в сторону, пытаясь ослабить путы, но его притянули обратно за бедро. — Нет уж, — широкие ладони со звонким шлепком опустились на ягодицы, растягивая в стороны. — Я возьму тебя так или иначе. Зарычав сквозь стиснутые зубы, Таргариен попытался рвануться ещё раз, но сверху придавили немалым весом, снова заломив руки. Измученные сухожилия отозвались острой болью. Люцерис завозился, упёрся коленом в его голень и, вдавив одной рукой голову в землю плотнее, другой — направил себя. Головка с силой вжалась в анус, раскрывая скользкую плоть. Эймонд попытался сжаться, не пустить, чтобы хотя бы отрезвить себя новым приступом боли, но не добился ничего, кроме слабого жжения. Втиснув головку, Люцерил подался назад и, не дав возможности опомниться, тут же толкнулся обратно, входя глубже. Эймонд отчаянно взвыл, всеми оставшимися силами противясь неминуемому вторжению, но к бессильному ужасу всё шло как по маслу, несмотря ни на какие попытки. Его порочное, слабое перед феромонами этого альфы тело раскрывалось навстречу неохотно, но верно: бастард как назло давал достаточно времени, чтобы привыкнуть. На нескольких следующих фрикциях Эймонд стоически молчал. Он сдавленно выругался лишь после того, как твёрдый ствол покинул его тело почти полностью и, не позволив растянутым мышцам сомкнуться, вновь ворвался внутрь. «Пекло, сколько ж там ещё?» — мелькнуло в голове, когда Люцерис заскользил наружу опять. Внезапная мысль о размерах стронговского достоинства заставила не только ожидаемо горько поморщиться, но и сдавленно замычать от нездорового желания. Почти сразу Эймонд замычал ещё раз, громче, ведь внутрь снова толкнулись, и на этот раз яйца соприкоснулись с его ягодицами с тихим шлепком. Таргариен шипяще выдохнул. У бастарда был предсказуемо крупный, но не такой уж и огромный, как он успел себе нафантазировать. Сзади раздался высокий тягучий стон, и Эймонд нашёл в себе силы, чтобы зло усмехнуться: — Только вставлять и горазд? Люцерис зарычал в ответ и грубо ворвался внутрь. А потом ещё раз. И ещё, пока Эймонд не сбился со счёта. Поначалу он пытался брыкаться и сыпал ругательствами, но это, кажется, только подстёгивало пугающе необузданную страсть. Его брали тараном, остервенело вонзались в разверстую плоть, и в какой-то момент стало действительно больно. Шипя раненым зверем, Таргариен отстранённо затих, пытаясь расслабиться. Он не помнил, как долго его трахали так — рвано, свирепо, уткнув щекой в жухлую листву, — но сознание внезапно прояснилось, когда из него с противным чавканьем вышли и перевернули на бок. Люцерис тут же навалился, не позволив вывернуться, и согнул его связанные ноги в коленях. — Сучье отродье, — только и сумел выдавить Таргариен, уже не сопротивляясь, когда в его измученный вход заскользили вновь. Люцерис не ответил на оскорбление. Сделав нехарактерно глубокий выдох, он перехватил его одной рукой поперёк груди, а второй — вдруг убрал растрепавшуюся косу вбок, оттянул ворот скрывающего шею сзади камзола и прижался губами к обнажившейся коже. А затем — Эймонд удивлённо охнул, — прихватил зубами несильно, почти нежно. — Приятно? — шепнули, обдав загривок жарким дыханием. Эймонд не счёл нужным отвечать словами. Собрав оставшиеся крупицы достоинства в кулак, ударил бастарда затылком по переносице. Тот сдавленно зашипел. Схватил его за косу и, жёстко оттянув, впился губами в шею снова. Его поцелуи оставляли за собой дорожки крови. Люцерис не сбивался с неспешного, чёткого ритма и всё продолжал выцеловывать, вылизывать и покусывать его загривок, то и дело переходя к линии роста волос. Иногда он гладил низ живота, трогал голые бёдра, несильно тянул за волосы и прихватывал губами ушную раковину. И так уже было совсем не больно. Так было гадко, унизительно и мучительно морально, но — пекло его поглоти, — приятно. В какой-то момент Эймонд позволил себе сорваться на тихий, едва уловимый полустон, и тут же почувствовал, как внутри начал разбухать узел, нещадно растягивая и без того перетруженные внутренние мышцы. Он что-то протестующе выкрикнул, заныл и заметался, но его притянули обратно и одним рывком протиснули узел глубже. Он сорвался на жалкий скулёж, бессильно сжимаясь на раздутом члене, который так дьявольски восхитительно давил на чувствительные стенки. — Тебе хорошо, я же вижу, — зашептал Люцерис, мокро вылизывая шею. — Весь течёшь. Сзади и здесь. Огромные мозолистые пальцы отпустили его бедро, но не успел Эймонд толком осознать мнимую свободу, как они оказались в паху, накрыв его плоть. Из глотки вырвался изумлённый мученический хрип. Грязно выругавшись, Таргариен посмотрел вниз и едва не взвыл от отчаяния: он и не подозревал, что был настолько возбуждён. Подрагивающий член был плотно прижат к животу, с покрасневшей головки тянулись вязкие ниточки смазки, и — Эймонд не признался бы под пыткой, под угрозой смерти, — загорелые мозолистые пальцы смотрелись на его истекающем предсеменем стволе омерзительно правильно. — Скажи, как тебе нравится? — спросил Веларион заполошно, поглаживая его по всей длине. — Медленно? — он неспешно прошёлся от основания до головки, сжимая кулак плотно до одури. — Или быстрее? Жёстче? — ласки Люцериса ускорились, и Эймонд задёргался под его руками, изнурённо хныча. — Только скажи, как тебе хочется, и я сделаю, — заверил племянник, беспощадно надрачивая. — Кончи для меня, дядя, ну же, ты ведь хочешь, тебе так нужно. В пекло. Эймонд действительно хотел. Ему было очень, очень нужно, о чём он и оповестил пустующую округу измученным, разбитым стоном, заливая загорелые пальцы и собственный живот. Происходившее после Эймонд, обуреваемый начавшейся течкой, осознавал совсем слабо. Кажется, он кончил ещё раз от настойчивых рук бастарда. И ещё, после того, как его начали осторожно трахать неопадающим узлом. И ещё, когда Люцерис с блаженным стоном принялся заполнять его своим семенем. Он плохо помнил, как добрался до Красного замка. Его била лихорадка, голова нещадно гудела, а перед глазом всё расплывалось, так что он толком не сумел возразить, когда Люцерис укутал его в плащ с головы до пят и, взгромоздив перед собой на лошадь, галопом куда-то поскакал. Эймонд едва соображал, но догадывался, что всё по-хорошему должно бы окончиться его смертью. Это было легко осуществимо (сейчас он просто не смог бы сопротивляться) и, что главное, донельзя логично со стороны насильника, ведь подобного оскорбления Таргариен бы не оставил — нанял убийц, зарезал спящим, опустился до отравления, в конце концов, — в общем, нашёл бы способ эффективно и тайно реализовать свою месть, не вызывая на честный бой. Планы желанного отмщения уже начали пробивать затуманенные мысли в такт бешеной скачке. И Эймонд был даже не против умереть так — со стоящим перед невидящим взглядом умерщвлённым врагом. Но Люцерис не скинул его с лошади в какой-нибудь обрыв или Черноводную. Не перерезал ему глотку и не всадил нож под рёбра. Даже не ударил кулаком по виску — с его стронговской удалью это было бы проще простого, к тому же, Эймонду сейчас не требовалось многого для кончины. Нет, впереди начинали мелькать башни Королевской Гавани. Эймонд попытался было взбрыкнуть: ударил в печень слабо и смазанно, понимая, что лучше уж смерть, чем позор, но ему не позволили свалиться с коня — прижали к мощной груди сильнее, неволей слегка придушили, и всё снова поплыло. Он пришёл в себя окончательно, лёжа в ванной. Вода была восхитительно прохладной, потолок украшали драконьи силуэты, а у стены стоял собранный доспех. Эймонд сощурился. Это был его доспех. Нахмурившись, он скосил глаз вправо. И его покои. Скинув со лба воняющую травами мокрую тряпку, он внимательно втянул носом воздух. Пахло мылом, свечным воском и клятым Люцерисом. Заозиравшись, он наткнулся взглядом на племянника. Тот сидел поодаль от ванны прямо на голом полу и сокрушённо смотрел куда-то сквозь Эймонда. — Ты, — начал Таргариен грозно, опираясь локтем о резной бортик, но рука соскользнула, а голос сорвался на хрип. Одарив бастарда убийственным взглядом, он опустился обратно в воду, решив заняться сокращением популяции родни чуть погодя. Хотя бы минут через пять. На какое-то время воцарилась тревожная тишина, и Эймонда уже начало было клонить в сон, но Люцерис нарушил молчание: — Тебе ведь нравится мой запах. — Нравится, — пожал плечом Эймонд, перебирая в пальцах подозрительно аккуратно собранную косу. Смысл отрицать: он сам кончал под племянником пару часов назад и сейчас был слишком измотан, чтобы спорить. — Тогда почему? — Что почему? — Почему ты меня ненавидишь? Сардонический смешок сам собой вырвался изо рта. Приоткрыв глаз, он уложил голову на бортик так, чтобы видеть племянника. Потому что изнасиловал. Потому что насмехался. Потому что всегда имел всё, чего бы ни пожелал. Потому что задолжал свой треклятый глаз. Эймонду хотелось высказать все эти «потому что…» и многие, многие другие, но он просто сглотнул и произнёс: — Ты мог убить меня сотню раз. И ещё столько же, пока я был в отключке. Почему не убил? — Что?! Я не хочу тебя убивать! — воскликнул Люцерис с неожиданным пылом. — Почему? — Эймонд лениво повёл пальцами по воде. — Ты ведь хочешь войны. Не факт, что моя смерть сумела бы её развязать, но шансы были, — стряхнув капли, он ухватился за бортик. — Всё ещё есть. Люцерис молча смотрел на него несколько бесконечно долгих минут, прежде чем гулко шепнуть: — Нет, — он несколько раз медленно моргнул, будто смахивая какое-то наваждение и, сцепив руки в замок, опустил взгляд. — Прости. Прости меня. Могу я что-нибудь сделать? — Можешь отдать мне свой глаз, — прикрыв веки, Эймонд откинул голову. — И отсосать, — с усталой усмешкой добавил он. Последовала долгая пауза. — В такой последовательности? Эймонд нахмурился. Ухватившись за мокрые бортики, приподнялся и повернулся всем корпусом в сторону племянника. Единственный глаз изумлённо расширился. Люцерис уже не сидел. Стоял за его письменным столом и, глядя в зеркало, метил в правую глазницу его же, Эймонда, кинжалом. Кто бы мог подумать, что бастард сможет двигаться так тихо с подобными габаритами?.. Заточенное остриё вдавилось под оттянутое веко. С лезвия капнуло алым. Эймонд крупно вздрогнул всем телом. Сердце пустилось вскачь, в паху сладко потянуло, и он почувствовал, как из него потекло. — Не обязательно, — прохрипел он, тяжёлым взглядом наблюдая за племянником. — Сначала, — он сглотнул на сухую и продолжил, не веря, что произносит вслух, — можешь отсосать. Кинжал выпал из стронговских пальцев, с глухим звоном ударившись об пол. Люцерис оказался рядом в мгновение ока. Его глаз, нижнее веко и часть щеки были в крови. — Отнесу тебя на постель? — Не смей меня трогать, — отчеканил Таргариен, на дрожащих ногах поднимаясь из ванной. — Может, ты… — начал робко Люцерис, предлагая свой локоть, но Эймонд отбил его хлёстким ударом. — Руки! Дохромав до кровати, он уселся на самый край и, раздвинув ноги, с острым прищуром глянул на племянника. — На колени, — велел он осипло. Люцерис подчинился. Рухнул подле него сражённым рыцарем, поверженным противником и, трепетно коснувшись колен, посмотрел снизу-вверх робко, но преданно. Эймонд неопределённо хмыкнул на откровенно щенячий взгляд и посмотрел себе между ног. У него уже стоял. Не полностью, но вполне красноречиво, а по внутренней стороне бедра тянулась тонкая дорожка прозрачной смазки. Дав себе обещание на досуге подумать над теми эффектами, что на него оказывали глаза Люцериса, Эймонд потянулся к голове племянника. Его волосы — дьявольски красивые, блестящие крупные кудри, совсем как у леди — оказались удивительно мягкими. Таргариен зарылся в них пальцами и, не скрывая получаемого удовольствия, с тихим стоном сжал в кулаке. Ведомый жёсткой рукой, Люцерис прошептал его имя и коснулся губами головки члена. Сосать Люк не умел. Более того, явно делал это впервые. Но исправно компенсировал недостаток опыта усердием и природной интуицией: чутко прислушивался к каждой реакции, внимал всем замечаниям Таргариена и почти сразу начал успешно подавлять рвотный рефлекс. В конечном итоге племяннику даже удалось расслабить горло настолько, чтобы взять его полностью. Эймонд тогда застонал надсадно, осипло и, вцепившись в кудрявую макушку сильнее, принялся натягивать податливый рот на свой член, подаваясь навстречу бёдрами. Заталкивать обратно в глотку тянущуюся нитками слюну, хрипловатые всхлипы и редкий кашель, не обращая внимание на кровавые слёзы и попытки племянника восстановить дыхание, казалось слаще любой победы. — Ты кончил в меня, грязный бастард, — процедил он на новой глубокой фрикции. — Против воли! — Мгм-м, — замычал Люк согласно с его членом во рту, и от головки до основания прошла сладкая вибрация. Эймонд перехватил его за волосы удобнее, с силой вжимая лицом в свой пах. — Теперь я залью твой поганый рот, — протянул он с довольной ухмылкой. — А после, пожалуй, оприходую альфью задницу и спущу глубоко внутрь так же, как это сделал ты, — сообщил он доверительно, насаживая племянника на свой ствол. — Мгм-м-м, — звонко промычал Люк, а после — скорее инстинктивно сделал короткое глотательное движение, сжав его плоть восхитительно тесно. — Ну, а если случится так, что твоё семя принесёт нежданный приплод, знай, я от него избавлюсь, но прежде лично тебя оскоплю и заставлю сожрать собственные яйца, — простонал Эймонд, сияя блаженной улыбкой. — Мгм-м-м! — вторили несдержанным стоном. — Проклятье, — зарычал Эймонд, наматывая на кулак каштановые пряди. — Хочу твои пальцы. Два. Медленно. И не смей выпускать изо рта! Люк промычал что-то определённо согласное и, уложив его ногу себе на плечо, осторожно погладил промежность. — Да не тяни ты, ну!.. Проникновение было слишком уж плавным, но пальцы Люцериса были достаточно крупными, а сам Таргариен успел достаточно восстановиться после нежеланного акта, чтобы оказываемого внутри давления хватило. Эймонд застонал осипло и протяжно, когда Люк вставил полностью. — Ты ведь знаешь, как сделать приятно, племянник? — поинтересовался он хриплым шёпотом. Люцерис едва ли не закивал с его членом за щекой. — Так согни, чего ждёшь, — на измученную простату надавили почти сразу. — Мягче, — шикнул Эймонд. Люк послушался, и вкупе с наружными ласками всё стало почти идеально: пальцы на ногах подгибались от удовольствия, в паху всё скручивало близящимся оргазмом, а смазки было столько, что по бёдрам текло и пачкало загорелую кисть. Эймонд самозабвенно трахал рот и пальцы племянника, беспощадно накручивая на кулак мягкие кудри, пока не кончил с диким надломленным воем. Люцерис не попытался отстраниться, наоборот: проглотил всё до капли, а после — откинувшийся на спину Эймонд сперва подумал, будто ему почудилось, — принялся старательно слизывать подтёки смазки с бёдер Таргариена и собственных пальцев. Закончив, Люк бережно подтолкнул ему под голову пару подушек и, шепнув короткое «я сейчас», куда-то ушёл. Эймонд решил, что убьёт племянника с особой жестокостью, если тот посмеет смыться без предупреждения сейчас. Но Люцерис вернулся раньше, чем Эймонд успел начать обдумывать способы смертоубийства, и, шепча что-то нежное на смеси общего и валирийского, принялся с осторожностью обтирать его куском мокрой ткани. Таргариен наблюдал за ним с вялым интересом, как за каким-то диким зверьком: такой — возбуждённый, виноватый и бесконечно ласковый — Люцерис выглядел слишком молодым, почти подростком. Закончив, племянник взбил подушки и помог ему устроиться на постели. Эймонд не возражал. — Я могу остаться? — со слабой надеждой спросил Люцерис, потираясь о его укрытое покрывалом бедро румяным лицом. О, Эймонд ждал этого вопроса. — Даже не думай, — протянул он злорадно и лениво: теперь, когда удалось обломать наглого бастарда, хотелось только спать, а не бороться с приставаниями. — А до рассвета? — попробовал Люк снова. — Нет! — Эймонд рванул на себя покрывало, намереваясь скинуть с себя голову племянника, но переборщил с усилием, так что скинул с себя ещё и большую часть одеяла, оставшись практически голым. — Седьмое пекло… — Может, просто буду заходить? — племянник вновь оказался рядом. — Я могу сделать это, — он склонился над его ногами и бережно коснулся губами внутренней стороны бедра у опавшего члена, — ещё раз. Могу только этим и заниматься! Тебе же понравилось?.. Эймонд хмыкнул. — Течка продлится ещё дней пять, никакие зелья уже не помогут. Уверен, что язык не отсохнет? — хищно поинтересовался он. — Я могу пальцами, — предложил Люцерис, трогательно заламывая брови. — Ну пожалуйста, Эймонд, прошу. Не гони меня! Позволь хотя бы навестить тебя разок. Я больше ничего не сотворю против твоей воли, клянусь, — заверил он, ласково огладил его от колена до щиколотки и, натянув одеяло обратно, аккуратно подоткнул его сбоку. — Хочешь, сделаю тебе массаж. Я умею! Или ванну. Могу просто посидеть рядом, тебе ведь нравится мой запах. Всё, что угодно, прошу. — Умолкни, — шикнул Эймонд, потирая переносицу. — Ты жалок. Люк шепнул ещё одно короткое «пожалуйста», прежде чем затихнуть. — Завтра в полдень, — отчеканил Эймонд, кутаясь в одеяло. Сверху заботливо укрыли вторым. — Через тайный ход. И захвати с собой масло.