Часть 1
25 сентября 2025 г., 14:18
Война завершилась. Но жизнь — нет. Не для Азирафаэля. Для него новость о заключении перемирия ворвалась в операционную, крича огромным газетным заголовком в дрожащих руках рыдающей медсестры: «ВОЙНА ОКОНЧЕНА». Приглушенные звуки празднования несколько дней доносились снаружи хирургического зала, внутри которого Азирафаэль никогда не знал покоя. Солдаты распевали песни, со слезами радости обнимали друг друга и несчастных санитаров с медсестрами, возбужденно делились планами на возвращение домой и замолкали лишь на время, чтобы вспомнить товарищей, что не дожили до этого счастливого дня. В самом госпитале с оглашением мира мало что изменилось. Только недели спустя поток поступающих раненых начал постепенно уменьшаться, сойдя на нет незадолго перед тем, как их госпиталь начали в который раз сворачивать. Азирафаэль не верил, что перемирие продержится долго. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Осознание, что все наконец по-настоящему, обрушилось на него вместе с тем, как командование сообщило, что они направляются «домой».
Больше двух лет прошло после получения новости, разбившей несчастное сердце Азирафаэля на мелкие осколки, и он все еще учился заново чувствовать что-то помимо всепроникающего холода, видеть свет сквозь густую завесу вечной тьмы, окутавшей мир. Время не сделало абсолютно ничего, чтобы залечить его душевную рану, только помогло разбередить ее. Азирафаэль мечтал о том дне, когда грохот войны затихнет, чтобы наконец вдохнуть полной грудью и снова начать жить. И это казалось так просто. Достижимо. Азирафаэль надеялся, что когда все закончится, вместе с этим и боль утраты будет зарыта в чужой земле и останется лишь частью прошлого кошмара.
В окружении резкого запаха медицинских препаратов, ставшего привычным, со сладким оттенком разложения, Азирафаэль был почти собой, зарываясь по самую макушку в заботе о других. Один и тот же день круг за кругом, все два года. А за пределами этого… Безумие. Только безумец мог с каждым днем все больше влюбляться в человека, который был безвозвратно и исключительно мертв.
Азирафаэль помнил наизусть каждый штрих, толщину каждой линии, каждую случайно оброненную каплю чернил в бережно хранимых письмах, что тем не менее перечитывал вновь и вновь, воспроизводя в своем сознании бархатный голос их автора. Азирафаэль закрывал глаза и видел его перед собой. Всегда улыбающегося, всегда говорящего ему что-то, что он не мог расслышать и понять, но всегда дарящего столь нужное тепло. Память о Кроули была самым прекрасным, чем он когда-либо обладал, и в то же время, самым губительным. Порой… Порой Азирафаэлю не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть где-то вдалеке знакомую фигуру. Всего на мгновение прежде чем яркая иллюзия рассеивалась, обнажая серую реальность.
Горе Азирафаэля разрасталось колючим кустарником в душе. И он держался за него, кровоточа, как за нечто сакральное. Нечто, сохраняющее в нем жизнь, не позволяющее быть вытесненным зияющей пустотой. Азирафаэль видел столько пустых оболочек на месте совсем молодых парней, не успевших познать жизнь, со стеклянным взглядом почти не моргающих глаз. Он молился о них и о том, чтобы Бог уберег его от похожей участи. В особо чудовищные дни, когда вечно голодная тьма обнажала свои острые клыки, грозясь разорвать его в клочья, Азирафаэль обращался к единственному свету, тлеющему в его истерзанном сердце. Он грелся в тепле любимой улыбки, мечтал о невозможном будущем для них двоих. Он жил этим, когда у него не было больше ничего среди руин безжалостной войны.
Теперь все было кончено. Кровавые будни полевого госпиталя. Гул битв. Оцепеняющий страх смерти. Теперь все должно было быть по-другому. Сидя на корабле, плывущем в сторону дома, среди изможденных солдат, жаждущих наконец вернуться в родные края, Азирафаэль думал о том, что совершенно не знает, что ждет его впереди. Он пытался представить себе собственное будущее, свободное от оков армейской жизни, и видел лишь чистый белый лист. Ничего. У него не было дома, куда он мог возвратиться. Никто не ждал его по ту сторону канала. Азирафаэль чертовски устал от всего. Он не был уверен, что сможет вернуться к тому, что было до войны, снова работать в обычном госпитале. Он чувствовал себя другим человеком. Он был другим. После всего, что он видел, что пережил, — не могло быть иначе. И ему только предстояло найти место в мирной жизни для этого нового себя.
По прибытии в порт Азирафаэль вглядывался в толпу, зная, что не увидит того, кого всей душой хотел увидеть. Одержимый мыслью о невозможном, он не заметил, как к нему подлетела юная девушка с букетом васильков. Сияя от радости, она горячо обняла его и, воткнув один из цветков за лацкан его кителя, убежала прочь, вручая цветы другим. Азирафаэль осторожно вытащил василек и уставился на него, чувствуя, как горло стягивает в тиски невидимая рука, пока другая сжимает его несчастное кровоточащее сердце в кулак. Он поднес цветок к губам, втягивая его аромат, такой свежий и намного ярче еще хранимого высохшим между страниц его дневника бутоном, и поцеловал его нежные лепестки. Слезы катились ручьями из его глаз. Никогда прежде он не позволял себе плакать на людях. Но тогда… тогда ему было все равно.
Бесцельно бродя по улицам до позднего вечера, не понимая, что ему делать дальше, Азирафаэль провел бессонную ночь там же, в порту, глядя на прибывающие один за другим суда, возвращавшие матушке-Англии ее разбитых детей. На следующее утро он направился в единственное место, которое было ему знакомо.
Университетская больница совсем не изменилась за то время, пока он пребывал на чужбине. Все те же лабиринтчатые коридоры, те же стены… Разве что персонал стал словно бы моложе. Но Азирафаэля еще помнили и приняли в штат с распростертыми объятиями. Он ожидал от себя больше радости по этому поводу, ощущения, что он «дома», но ни того ни другого он не почувствовал. Лишь облегчение от того, что он будет чем-то занят.
Азирафаэль старался втиснуться в рамки возложенных на него ожиданий, старался делать все, что от него требовалось, но никак не мог избавиться от того, что за четыре долгих года вросло в него помимо его воли. Ему нужно было время, гораздо больше времени, чем он предполагал, чтобы смотреть на пациентов и видеть в них людей вместо солдат. Людей, что после лечения вернутся домой, в уют своих семей и мирной жизни. А не будут отправлены вновь в мясорубку войны. Он никак не мог осознать, что у него есть время, чтобы выслушать жалобы и иногда даже поговорить по душам. Ему было сложно принять, что в его силах по-настоящему помочь, спасти, а не оттянуть неизбежное, выдавая обратно в руки командования слегка подлатанное орудие, что еще может принести пользу прежде чем неминуемо обернуться в прах.
Азирафаэль никогда не был груб или непрофессионален. Однако, годы непрекращающейся агонии, которой он был невольным свидетелем, неизбежно иссушили и ожесточили нечто нежно-прекрасное в нем, что делало его добродушным и человечным. Его улыбка сгинула вместе с Кроули. Его отзывчивое большое сердце сжалось и окостенело. Спустя едва пару недель, Азирафаэль осознал, что если он продолжит работать в больнице, ему никогда не вырваться из вязкого болота прошлого, засасывающего его все глубже.
Он не хотел бросать навсегда дело, которому посвятил большую часть жизни, которое позволяло ему чувствовать себя нужным и полезным. Он был уверен, что ему всего лишь нужно было время, чтобы его сердце и разум, в которых по-прежнему бушевала война, обрели заслуженный покой. Ему было необходимо начать все с самого начала. Словно прошедших четырех лет и нескольких месяцев не существовало. Азирафаэль хотел бы, чтобы это было правдой. Даже если ценой тому были самые счастливые мгновения в его жизни, внезапно возникшие посреди творящегося повсюду ужаса.
Мысль о том, что он мог никогда не встретить Кроули была столь же болезненной, как и осознание того, как ничтожно мало времени им было отведено, чтобы узнать друг друга прежде чем быть разлученными навсегда. И все же Азирафаэль любил Кроули. Иррационально. Отчаянно. Безнадежно. Сильнее, чем прежде, когда у него почти не было времени прислушаться к собственным чувствам.
После ухода из больницы, к которому отнеслись с незаслуженным, по его мнению, пониманием, Азирафаэль решил начать поиски новой жизни среди руин старой. Скитания привели его в знакомые места, в которых жизнь теплилась немногим ярче, чем в нем самом. Клуб, где они тайно собирались когда-то поздними вечерами, выглядел давно заброшенным. Как и кафе, которое было излюбленным местечком для «таких как они», где Азирафаэля и всех, с кем ему довелось туда приходить, знали по именам. Запустение и тишина окутали все своей липкой паутиной, в которой раскачивались на ветру полусгоревшие обрывки прошлого.
Единственным, кто уцелел, оставшись почти таким, каким сохранился его образ в воспоминаниях Азирафаэля, был его друг Джим. Они никогда не были особо близки, и все же, увидев его на пороге, высокий широкоплечий Джим с радостью встретил его, приподнимая от земли, заключив в крепкие объятия. От него Азирафаэль узнал, что из всех, кого они оба знали, не вернулся почти никто. Только письма с извещениями. Видя, как лицо его вечно веселого легкомысленного друга стянула скорбь, как болезненно пусты сделались его выразительные серые глаза, Азирафаэлю стало почти стыдно, что из всех тех ярких, полных жизни, молодых ребят, вернулся именно он — блеклый до скуки и никому не нужный.
Едва неуместное чувство вины успело вонзить в него свои зубы, Джим приятельски хлопнул его по плечу и, сделавшись почти таким же жизнерадостным, каким Азирафаэль знал его прежде, сказал, что «его Билл» был одним из немногих, кто вернулся. Они собирались уехать жить во Францию, где, по словам только вернувшегося оттуда Билла, они смогут жить вместе свободно, без страха быть арестованными. Видеть горящие глаза друга, слышать счастье и надежду в его голосе, согревало Азирафаэля до самых костей.
Он был искренне рад за них обоих и в то же время… Он не мог не подумать о том, что это могли бы быть они с Кроули. Они могли бы остаться на материке, затерявшись в суматохе. Обустроиться где-нибудь в тихом месте, построить собственный дом и просто… жить. Воздух стал внезапно гуще и тяжелее, растягиваясь в легких словно патока. Азирафаэль прижал руку к груди, по которой горечь расползалась как лава. Когда-нибудь, надеялся он, эта обжигающая боль утихнет, и он будет думать о том, что «могло бы быть» с теплом. Если только он сумеет ее пережить.
Джим сказал ему, что он мог бы поехать вместе с ними, они бы что-нибудь придумали, но это было не для Азирафаэля. Он потерял на той земле абсолютно все, что даже не успел толком обрести. Там он познал самое светлое из чувств и там же познал величайшую боль. Его место, как ни прискорбно, было здесь — в родных краях, где от него всячески отреклись, но где ему все было знакомо и понятно.
Эта встреча, однако, оказалась подарком судьбы для них обоих. Джим в спешных сборах перед отъездом ломал голову над тем, что делать с несчастным полузаброшенным книжным магазином, который был ценен скорее как семейная реликвия, нежели представлял собой хоть сколько-нибудь прибыльный бизнес. Он предложил Азирафаэлю присмотреть за ним хотя бы на время, пока Джим и Билл не обустроятся на новом месте. Азирафаэль сомневался. Он никогда не умел принимать от судьбы подарков, слишком часто она умудрялась его за это наказывать, отбирая куда больше. Разве что теперь ему было абсолютно нечего терять. В его распоряжении остался лишь он сам с потрепанными остатками рассудка и последней каплей сил.
«Мне знаком этот взгляд.» — сказал ему Джим сочувственно. «Билл тоже иногда словно замирает, глядя в никуда, и в его глазах мелькают призраки того, что он оставил там и о чем он не хочет рассказывать. Мне хочется верить, что если мы уедем, начнем новую жизнь, он, возможно, когда-нибудь вернется ко мне до конца…»
И это, эта надежда, что он тоже сможет начать все по-новой, как он того и хотел, что он сможет вернуться по-настоящему, не только телом, но и душой, было всем, что Азирафаэлю было нужно, чтобы согласиться. И так в одночасье он стал заведующим книжным магазином, обретя крышу над головой в придачу. Маленькое внезапное счастье, обещающее стать началом новой, незнакомой жизни.
Джим на удивление не преувеличил, сказав, что магазин был олицетворением разрухи. Очевидно хоть сколько-нибудь ценные экземпляры были в спешке выдернуты с полок, остальные книги валялись повсюду. Густой слой пыли покрывал абсолютно все. По крайней мере само здание, включая окна, было на удивление в целостности.
Азирафаэль был только рад засучить рукава повыше и методично шкаф за шкафом приводить своего нового подопечного в порядок. Ему нравилась тривиальность этой работы. Она помогала держаться подальше от неприятных мыслей и сохранять непрошенные воспоминания под контролем.
Вскоре магазин был в достаточно приличном состоянии, чтобы открыться для посетителей. Азирафаэлю даже позволили разместить свое имя на вывеске. Книги, однако, имели куда меньший спрос, чем его компания. Частенько одинокие люди из местных заходили к нему просто на разговор или даже чашку чая. Азирафаэль никогда не отказывал. Он понимал тяготы одиночества, как никто другой, и был рад разделить их с другими.
И все же он предпочитал по возможности оставаться простым продавцом, говорить о книгах и вымышленных историях. Они не пробуждали в нем столько воспоминаний, от которых он тщетно стремился избавиться. Хотя, разумеется, Азирафаэль не питал никаких иллюзий относительно того, что он сможет отрезать себя от собственного прошлого, забыть безвозвратно все, что было, и двигаться вперед без оглядки. Это было невозможно и, будучи честным с самим собой, даже в горе Азирафаэль находил необъяснимый комфорт.
Дни проходили безмятежно, сменяясь беспокойными ночами. Азирафаэль постепенно начал вспоминать все то, за что он любил большой город, где жизнь беспрестанно преображалась, меняя темп и направление, но никогда не останавливалась. Он постепенно возрождал в себе искусство построения счастья из незначительных мелочей.
В один из самых непримечательных дней Азирафаэль разбирал новоприобретенные книги, пытаясь найти для них подходящее место, когда зазвенел колокольчик над входной дверью, оповестивший о посетителе.
— Я выйду через минуту, — прокричал он в сторону зала, спешно складывая на стоящий рядом столик кипу книг, которую он держал в руках.
— Прошу прощения, — произнес Азирафаэль, выходя из-за поворота, — Чем я могу быть…
Он не смог договорить. Словно ударом под дых из него выбило остатки воздуха с болезненным выдохом, и он не мог сделать новый вдох. Реальность резко сузилась, темнея по краям.
— Здравствуй, Азирафаэль, — произнес знакомый бархатный голос.
Он никогда не называл его по имени. Он, живущий лишь в мире грез, всегда представал перед Азирафаэлем в своей полевой форме, а не в слегка растянутом свитере и темных брюках, в которые был одет сейчас. И его ореховые глаза с янтарем по центру никогда не смотрели на него с такой душераздирающей печалью.
Азирафаэль сделал шаг навстречу по инерции. Второй - скорее спотыкание, чем шаг. Он едва не потерял равновесие, пытаясь устоять на своих окаменевших ногах. И прижимал ладонь к губам в привычном жесте, пытаясь сдержать рвущийся наружу беззвучный крик. Его изношенный рассудок, должно быть, все же не выдержал и лопнул, смешивая вымысел с реальностью.
Каждую ночь, когда его тревожный сон не посещали стонущие призраки полевого госпиталя, когда тени не наполнялись предсмертными хриплыми мольбами всех тех, кого он не смог спасти, Азирафаэль видел Кроули.
Один сон так похожий на другой. Между ними всегда было непреодолимое расстояние, и как бы Азирафаэль не пытался его сократить, Кроули оставался так же далеко или исчезал, стоило к нему приблизиться. Кроули всегда улыбался своей обезоруживающей улыбкой и называл его Ангелом, а Азирафаэль умолял его не уходить, не оставлять его, остаться чуть подольше, и просыпался в слезах, мечтая о том, чтобы в один день реальность поменялась со сном местами. Даже если бы ему пришлось вечно смотреть на Кроули только издалека.
«Будьте осторожны в своих желаниях». Мир уходил из-под ног Азирафаэля, его плечо встретило удачно оказавшуюся рядом колонну и стремительно сползало по ней вниз. Азирафаэлю казалось, что вот сейчас он моргнет, и призрак его безумной любви исчезнет, и тогда, он был в этом уверен, его несчастное сердце, еле скрепленное из осколков, рассыпется окончательно. Он моргнул раз, второй, третий… Его взгляд помутнел из-за наводняющих глаза слез. Кроули все еще был здесь. Прямо перед ним. Всего в паре шагов. И все еще слишком далеко. Азирафаэль осел на пол, словно бескостная масса, кое-как поддерживаемый колонной, и не мог найти в себе силы хотя бы протянуть руку.
Он замер, держась всем, что у него есть, за мутную дико кружащуюся перед глазами реальность, потому что Кроули, невозможный, его столь любимый Кроули, не отдалялся, как обычно, он сбросил свою сумку на пол и метнулся к нему, падая на колени прямо перед ним. Он схватил его крепко за плечи, и Азирафаэль ощутил… Единственное прикосновение, которого хватило, чтобы выбить из него остатки сил и пыль, оставшуюся от самообладания.
Его голова тяжело упала вперед, не способная удержаться одним лишь взглядом за точеные черты, кажущиеся столь реальными. Азирафаэль чувствовал, как тонкие пальцы, озябшие от декабрьского холода, вжимались крепче в плоть его плечей, чувствовал пряный запах жженого дерева и хвойного мыла, чувствовал, как горячее дыхание колышет кудри на его светлой макушке… Он чувствовал Кроули живым. Настоящим. И это было сильнее него.
Азирафаэль сотрясался беззвучными рыданиями, скребущими по горлу острыми когтями, раздирая грудь в клочья.
— Ангел, — позвал его голос, звучащий для него словно музыка. Самая трагичная из мелодий, что он когда-либо слышал.
Это заставило его найти в себе силы, чтобы поднять голову и встретиться взглядом с янтарными глазами, блестящими от слез не меньше, чем его собственные. Азирафаэль не был уверен, сколько раз до этого Кроули звал его, он едва мог слышать сквозь звон, стоящий в ушах.
— Дыши со мной, хорошо? — сказал Кроули и Азирафаэль только тогда осознал, что его легкие горят от всех неровных мелких вдохов, невольно ворвавшихся в грудь, в то время как он захлебывался бушующими эмоциями.
Постепенно он начал вновь видеть краски. Постепенно ощущение реальности происходящего начало закрепляться в нем. Постепенно Азирафаэль начал чувствовать, как жизнь, настоящая, которой он так желал, возвращается к нему.
— Кроули, — выдохнул он едва слышно. — Это правда ты?
Кроули молча кивнул, и Азирафаэль заметил, как дернулось его адамово яблоко, сглатывая непролитые эмоции.
— Настоящий? — вырвался с его уст глупый вопрос, заставившей его покраснеть.
Вопреки его ожиданиям, Кроули не смутился и не посмеялся над ним. Он смотрел на него с толикой тревоги и нежностью, в которой хотелось укутаться как в одеяле. Кроули медленно, будто спрашивая разрешения, и осторожно взял его ладонь в свои руки и приложил к своей груди. Его сердце билось так сильно и быстро. Азирафаэль чувствовал его ритм на кончиках пальцев, и слезы новой неукротимой волной срывались с барьеров век, растекаясь ручьями по щекам. Кроули, его Кроули, был ЖИВ. Ему хотелось кричать об этом во всеуслышание, так, чтобы об этом знал весь мир, но с его дрожащих губ сорвался только жалобный сдавленный звук.
— Как? — с превеликим усилием выдавил он из себя. — Мне сказали, что ты… Я… я оплакивал тебя. Целых два года.
Последнее, чего Азирафаэль хотел, чтобы это звучало как обвинение, но ничего не мог поделать с тем, как его голос ломался под гнетом пережитого.
— Мне очень жаль, — произнес Кроули тихо. — Столько всего произошло… Это длинная история.
— Все это время я думал, — продолжал Азирафаэль, не в силах остановить себя, — я был уверен, что тебя больше нет. Мне отдали твои вещи. Твои… письма.
Теперь наступила очередь Кроули краснеть. Его глаза сделались большими и напуганными. Словно его застали за чем-то запретным.
— Я, эм… Я не был уверен, что мою последнюю волю исполнили, — ответил он словно извиняясь, отведя на миг взгляд. — Ты… читал их?
Острый безрадостный смех вырвался из Азирафаэля. Для него этот вопрос был абсурдным до невозможности. Мгновением позже он осознал, что в вопросе Кроули на самом деле скрывался другой. И он казался Азирафаэлю немногим менее абсурдным. Неужели ответ мог быть каким-либо иным, когда он до побелевших костяшек сжимал в руке свитер Кроули совсем рядом с его буйно бьющимся сердцем, боясь отпустить? Неужели оставались какие-либо сомнения, когда он был рыдающим месивом в руках Кроули, непроизвольно тянущимся к нему, не в силах оторвать от его лица взгляда своих горящих глаз? Азирафаэль был бы счастлив прыгнуть в бездну, если бы Кроули только попросил. Потому что вопреки невозможному, он вернулся. Живой и, насколько могли позволить судить глаза, невредимый.
— Читал ли я… — произнес Азирафаэль неожиданно спокойно. — Я читал их каждый день, иногда по несколько раз, пока не запомнил наизусть, и продолжал читать после этого. Они были моим единственным сокровищем. До сегодняшнего дня. И заключенные в них слова… твои слова… они медленно убивали меня, потому что… Они — твои, но они — не ты. Я пытался… Ох, боже… Я хотел верить, что все это ошибка, что еще есть надежда… Но…
Азирафаэль чувствовал, как его грудь охватывает ядовитым огнем, грозящим разрушить то, что от него осталось. Его траур был все еще живее медленно возрождающейся давно почившей надежды. Его боль слишком надежно обвила собой все его существо, чтобы разом отступить, освобождая место облегчению. Азирафаэль не мог насмотреться на Кроули, не мог ухватиться за него достаточно крепко, чтобы унять этот горестный жар, тлеющий в его разбитом сердце.
— Я все еще не могу поверить, что все это по-настоящему, — прошептал он, словно боясь, что сама судьба услышит его и отнимет то, что он посмел только вновь обрести. — Ты прямо передо мной, во плоти, и я все еще не могу в это поверить.
Тонкие пальцы невесомо скользили по его руке, все так же отчаянно сжимающей плотную шерстяную ткань свитера. Легкое прикосновение заставило Азирафаэля содрогнуться всем телом. Он чувствовал себя нелепым в том, как бурно реагировало его предательское тело на самый малый жест. Он так скучал… И это казалось еще более нелепым — скучать по тому, чего у него никогда не было.
Азирафаэль знал наизусть все о преданности Кроули, о его чувствах, впитавшихся между строк в бумагу, он знал каждый нюанс собственных чувств, которые за два года препарировал до самого основания, разбирая до малейшей детали. Но им так и не довелось хотя бы раз взглянуть друг на друга с нагим откровением, обличающим все, что они хранили каждый в своем сердце. До этого самого момента.
— Иногда, — произнес Кроули с надрывом, отзывающимся в Азирафаэле глубинным трепетом, — я и сам не верю. Но…
Он нерешительно положил руки на плечи Азирафаэля и медленно придвинулся ближе, не сводя с него взгляда, будто ожидая, что тот смутится или оттолкнет его. Он прерывисто вздыхал и все так же медленно и настороженно приближался, скользя дрожащими ладонями по лопаткам. Если бы Азирафаэль не был настолько потерянным и сбитым с толку от всего, что обрушилось на него за последние несколько минут, его гудящее от потока перебивающих друг друга мыслей сознание определенно закоротило бы от постижения происходящего.
Кроули прижимал его к себе в крепком объятии, Азирафаэль чувствовал приятную тяжесть его головы, лежащей на его плече, и мягкое тепло разливалось по его телу, когда он наконец обнял его в ответ. Последние годы он не мечтал ни о чем больше, чем одно простое прикосновение, один лишь взгляд, всего пара слов на прощание… И теперь, получив все и больше, гораздо больше, чем его истерзанная душа могла принять, Азирафаэль чувствовал, как он разваливается на части в любимых руках.
Никто и никогда прежде не обнимал его с такой нежностью и благоговением, словно он был чем-то ценным, достойным. Он не был уверен, что при всем желании он был способен одарить Кроули хотя бы частью цветущей в нем любви, особенно теперь, когда он потратил столько сил на то, чтобы заглушить в себе все, что причиняло нестерпимые страдания.
— А это… — шепот прокатился по нему волной, заставившей вернуться в настоящее, — Это чувствуется настоящим?
Азирафаэль изо всех сил пытался выдавить из себя ответ, только сильнее прижимаясь к Кроули. Сколько раз его мир мог рухнуть и переродиться прежде чем все, включая его самого, окажется окончательно и бесповоротно уничтожено? Смогло ли бы его кровоточащее покалеченное сердце вынести лавину живительного счастья после всех пережитых ужасов и потерь? Какими бы ни были ответы, Азирафаэль не мог сдаться так легко. Ни судьбе. Ни Богу. Никому и ничему. До последнего вздоха. Он крепче обнял Кроули, зарываясь носом в его плечо.
— Д-да… — произнес он приглушенно. — Более чем… мой дорогой.
Тяжелая цепь, долго стягивавшая грудь, рассыпалась от одного ласкового обращения в прах, оставляя после себя лишь тонкий след. Азирафаэлю нужно было сказать так много, он жаждал осыпать Кроули самыми прекрасными, самыми нежными из слов, что только существовали, если бы только он был достаточно силен для этого. Но он был слаб, невыносимо слаб, в особенности когда он растекался в объятиях сильных жилистых рук.
Даже безжалостное время для них остановилось. Всего на пару минут, но таких необходимых, таких парадоксально полных жизнью. Кроули первым начал осторожно отстраняться, и Азирафаэль в глубине души был благодарен ему за это, потому что он сам не смог бы. Разве что только он не потерял бы сознание от голода или обезвоживания, но и в том случае он не был уверен, что его сведенные судорогой руки смогли бы отпустить.
Карие глаза изучающе смотрели на него, и ему так хотелось, чтобы вместо застывшей в их янтарном центре печали в них снова играл живой огонь, который он хранил в своем сердце.
— Что ты думаешь насчет чая? — спросил Кроули, улыбаясь так мягко, что Азирафаэль на мгновение забыл собственное имя. — Никогда не думал, что буду так скучать по чаю.
Его улыбка была невыносимо заразительной, и Азирафаэль моментально подхватил ее, проглатывая новый поток подступающих слез.
Так много вещей изменились для него с тех пор, как ему сообщили о том, что Кроули погиб. Золото солнечных лучей напоминало ему о ярком сиянии самой жизни в улыбающихся карих глазах. Весна несла сквозь распахнутые окна цветочный аромат стеснительной собранной в букет влюбленности, что засела глубоко в душе Азирафаэля, расцветая все сильнее диким благоухающим садом. И чаепития, за которыми он предпочитал проводить редкое спокойное время, казались слишком тихими и одинокими на фоне все еще звенящего в воспоминаниях смеха и их голосов, перебивающих друг друга в жаркой дискуссии о незначительных мелочах. Сам пайковый чай казался будто бы горче, и последний глоток вставал поперек горла комом, сбитым из тоски и горести.
Азирафаэль медленно кивнул, чувствуя забытое предвкушение. Так же, как и в первый раз, когда он, очарованный Кроули, смотревшим на него так, словно он и правда был посланником небес, выпалил предложение присоединиться к нему за чашкой чая. Так же, и в то же время совсем иначе. Теперь он знал. Знал, как много таилось за этим тривиальным действом. Знал, что значит быть этого лишенным. Знал, что ему не нужно более притворяться и прятать свои чувства перед тем, кто всецело их разделяет. Знал, что для него не было ничего более ценного, чем то, как Кроули смотрел на него в тот момент, а он все еще боялся закрыть глаза, чтобы открыть их вновь в холоде одиночества.
***
Азирафаэль суетился в кухонном уголке, постоянно поглядывая в сторону стола, за которым все так же сидел Кроули. Он только начал верить собственным глазам, но его сердце было все еще неспокойно. Словно в предчувствии надвигающейся катастрофы посреди на редкость солнечного дня. Поставив посуду и чайник на поднос, Азирафаэль вернулся к столу. На первый взгляд Кроули выглядел на зависть спокойным. В конце концов, это для Азирафаэля он всего какой-то час назад вернулся из мира мертвых, у него же была совсем иная история. История, заставлявшая его сцепленные в замок руки едва заметно дрожать. Кроули с благодарностью принял наполненную горячим чаем чашку и тут же обхватил ее ладонями, не отпивая из нее. Он ждал, пока Азирафаэль устроится напротив, не сводя с него глаз. Только когда тот наконец сел и, подвинув к себе собственную чашку, посмотрел на него в ответ, Кроули сделал первый большой глоток и тут же произнес виноватым тоном: — Я понимаю, у тебя много вопросов. И я обязательно отвечу на них все. Если ты позволишь, однако, я хотел бы рассказать все с самого начала. Ты, как никто другой, заслуживаешь знать, как все было, и почему… — он тяжело вздохнул, — почему я появился только сейчас. Азирафаэль кивнул, опасаясь, что если он осмелится открыть рот, то не сможет остановить поток мучающих его вопросов. Он хотел было сказать, что Кроули не обязан ничего ему объяснять и оправдываться, что для него нет ничего важнее, что он здесь и сейчас, но… Он также хотел знать. Все, целиком и полностью. — Я столько раз представлял, как пройдет этот разговор и… — Кроули сглотнул и бросил на мгновение взгляд вверх, будто прося благословения, — это все равно непросто. Азирафаэль сочувственно склонил голову, готовясь его выслушать. — Это был очередной бой. — начал Кроули нерешительно, держась за чашку изо всех сил — Я получил ранение. Затем еще одно. Я мало что помню перед тем как… Я помню как погружался в вечную тьму, чувствовал ледяное дыхание смерти, убаюкивающей меня в своих объятиях. Я… Я знал, что умираю, и все, чего я хотел… Он прервался, делая нервный глоток чая. Азирафаэля пробрал озноб. Он прочувствовал на себе то, о чем Кроули говорил, и на короткий миг его охватил неподдельный ужас. — Многое, из того, что было после, — продолжил Кроули, прочистив горло, — мне рассказывали, будто притчу, передаваемую из уст в уста, что переходила вместе со мной с места на место. Мне сказали, что меня приняли за мертвого, но когда ко мне подошел один из санитаров, что читал молитвы над павшими, я, должно быть, издал какой-то звук, испугав несчастного до полусмерти. Они думали, что я не жилец, и все равно доставили в полевой госпиталь. Меня оставили среди умирающих снаружи, но я упорно держался за жизнь. Меня подлечили, как могли, не надеясь, что это поможет. И я все еще не сдавался, подавая признаки жизни. Я помню обрывками, как, уже в стационарном госпитале, сознание возвращалось ко мне на ничтожные мгновения, будто я хватал ртом воздух, выныривая на поверхность из бездны. Я помню, как мне было страшно и как отчаянно я хотел задержаться… Сердце Азирафаэля рвалось на части, представляя то, через что он прошел, и видя, как воспоминания об этом все еще терзают его. Азирафаэль прекрасно знал то, о чем он говорил, видев достаточно с «другой стороны». Ему довелось быть свидетелем без преувеличения чудесных исцелений, так же как и смерти, возникшей буквально из ниоткуда. Он видел столько боли, страха и страданий, что с лихвой хватило бы на несколько жизней. Азирафаэль протянул руку через стол и накрыл своей ладонью ладонь Кроули, дрожащую пуще прежнего, и Кроули поднял на него полный благодарности взгляд, радушно принимая его утешительный жест. Ему понадобилась минута-другая, чтобы собраться и продолжить уже более расслабленно. — В общем, когда я наконец пришел в себя, я узнал, что прошло почти три месяца. Первым, что меня спросили, было мое имя и отделение. Так я узнал, что все мои вещи забрали, посчитав меня погибшим. Я надеялся, что зная, что я все же жив, они сообщат об этом всем кому это было важно знать. Только намного позже я узнал, что восстановление в ранге живых куда труднее, чем быть признанным погибшим. Я также не был уверен, что моя последняя воля была в действительности исполнена… Я искренне надеялся, что хотя бы в этот раз неразбериха и халатность сыграли в мою пользу, и что тебе ничего не сообщили… Кроули сжал ладонь Азирафаэля в своей и медленно провел по ней большим пальцем. — Я правда не знал… — произнес он почти шепотом. — Мне так жаль, Азирафаэль. Прости меня… За все, что тебе пришлось пережить… — Не извиняйся, прошу, — сквозь болезненно сдавленное горло просипел Азирафаэль. — Это не твоя вина. Я просто… Я гадал, почему ты оставил свои вещи именно мне? Кроули безрадостно усмехнулся, шмыгнув носом. — Ты читал письма… Я думал, причина достаточно очевидна. Азирафаэль коротко мотнул головой в ответ. — Меня всегда пугала мысль, что мои вещи вместе с письмами, твоей ручкой и фотокарточкой попадут в чужие руки, — пояснил Кроули, пожав плечами. — Я надеялся, что хотя бы после смерти они будут переданы нетронутыми из уважения. К тому же… Я хотел, чтобы ты прочел мои письма. Я должен был отправить их или отдать лично, но откровенно струсил. Зная то, что я знаю сейчас… Сколько боли они тебе причинили. Я бы не стал… Что-то отчаянно ломилось наружу в груди Азирафаэля и он буквально прокричал: — Нет! О боже, нет, я… Твои письма… Они ранили, да. Но… Они были для меня всем. Возможно, если бы я продолжал думать, что ты где-то там и с тобой все в порядке, возможно все было бы совсем иначе. Но я бы никогда не узнал… Ох, Кроули… Ты… Ты не представляешь… Я… оплакивал тебя. С того самого дня, как мне передали сумку с твоими инициалами, не оставив никакой надежды. И когда я прочел твои письма впервые… Мир рухнул. Азирафаэль не смог завершить, задыхаясь. Он все еще чувствовал привкус пепла на языке от обратившегося в прах чувства, что неистово горело в его сердце. Оно возродилось, словно Феникс, но он никогда не забудет его агонию, оставившую незаживающие раны. Азирафаэль никогда прежде не испытывал таких острых чувств, пронизывающих все его существо, как в тот день, когда он думал, что потерял Кроули навсегда. И теперь переживал их по-новой. — Азирафаэль, — произнес Кроули, прижимая тыльную сторону его руки к губам, — О, как бы я хотел, чтобы все было иначе… Я обещаю, что попытаюсь все исправить. Если ты мне позволишь. Рука Азирафаэля, удостоившаяся поцелуя, горела, словно клейменная. И все это был не фантом, порожденный изможденным сознанием, все это по-настоящему. Как ему было объяснить Кроули то, что он с трудом мог осознать сам? Что, когда его воля к жизни меркла, единственным, что позволяло ему не сдаваться, были бессмертные чувства, высеченные на бумаге. Что в самые темные из дней, когда он ощущал себя не более чем тенью, воспоминания о Кроули наполняли его светом. — Кроули, — произнес он хрипло, притягивая руки, обхватившие его ладонь, ближе к себе, — ты жив. И ты нашел меня. Это все, о чем я не мог и все равно продолжал мечтать. Это все, что мне нужно. Они смотрели друг на друга долгие минуты без слов, держась за руки. И им обоим этого было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливыми. Буря в душе Азирафаэля медленно затихала. Он ощущал долгожданное умиротворение. Словно недостающая деталь в работающем на износ механизме встала на место, постепенно обращая хаос в гармонию. Ему хотелось заключить Кроули в объятия и на этот раз не отпускать. Ему хотелось дать волю всему, что он держал в себе с самого момента их знакомства, что разрослось в нем так пышно, что стало невыносимо тесно в груди. Азирафаэль до ужаса боялся, что, позволь он себе эту вольность, он отпугнет от себя единственного, кто для него значит так много. Он скорее позволил бы своему безутешному сердцу остановиться, чем допустить это. — Что было дальше? — спросил Азирафаэль, прервав невыносимую более тишину, пытаясь вырваться из плена навязчивых мыслей. — После того, как ты пришел в себя. — Я думал, что «я выжил и это самое важное», — ответил Кроули, переведя дыхание. — Что вскоре я поправлюсь и встану на ноги. О, как я ошибался. Мне становилось немного лучше и тут же становилось совсем худо. Меня лихорадило, я бредил. Многие недели прошли в беспамятстве. Оказалось, что самый первый хирург извлек не все осколки из раны и они неторопливо продолжали свое грязное дело. Врач, что наблюдал за мной, старался помочь, но его руки были связаны приказами, а я… Я был «списанным материалом». Азирафаэль посмотрел на него со смесью удивления и возмущения. Его задело, что Кроули говорил так о себе, и открыл было рот, чтобы возразить. — Это не мои слова, Ангел, — прервал его Кроули мягко. — Краем уха я услышал, как мой врач пытался объяснить мою ситуацию другому. Не уверен, кем именно тот был, но, как я догадываюсь, именно он принимал решения в таких случаях. Он не был убежден необходимостью тратить на меня ограниченные ресурсы госпиталя. — Мерзавец, — сорвалось с губ Азирафаэля словно проклятие. Кроули улыбнулся в ответ. — Если бы все были такими, как ты… — сказал он, и его улыбка сделалась еще мягче. — И я не был бы собой, если бы не показал им всем, что от меня так просто не отделаться. В конечном итоге, меня прооперировали, и я медленно, слишком медленно, начал идти на поправку. Большую часть времени я проводил во сне, а все оставшееся время у меня не было сил ни на что, кроме размышлений. Мне не терпелось вырваться из плена собственного тела, но, кажется, подобные желания делали только хуже. В определенный момент я почти смирился с тем, что я всегда буду таким. Беспомощным. Бесполезным. Я… я не горжусь теми мыслями, что обитали тогда в моем сознании. Я пытался думать о том, чтобы поправиться, чтобы все, через что я прошел, было не зря. Я думал о том, ради чего мне стоит хотя бы пытаться… Голос Кроули совсем истончился, его взгляд стал на пару жутких мгновений расфокусированным. Азирафаэль вспомнил слова Джима о призраках прошлого, мелькающих в остекленевших глазах. Он гадал, остался ли хоть кто-то так или иначе не искалеченный этой проклятой войной. Вынырнув из омута мыслей, он встретился взглядом с Кроули, пристально вглядывающимся в его лицо, будто в попытке найти в нем ответы на неразрешимые вопросы. Его прекрасные глаза оттеняла глубокая печаль, которой вторила боль Азирафаэля, все еще впивающаяся ядовитыми шипами в само нутро. Азирафаэль хотел бы быть для него щитом, стоящим на пути всего, что омрачает его дни. Если он не годен ни на что больше, он с радостью принял бы эту роль. Он никогда не был бойцом, но за то, что он любил, он готов был бороться до последней капли крови. И не существовало практически ничего, что он любил больше, чем Кроули. — Так или иначе, — продолжил Кроули, — со временем мне стало лучше, и первым, что я сделал, когда окреп достаточно, чтобы держать ручку, — написал письмо домой. Я старался быть кратким, сообщая только самое необходимое, и все равно мне понадобилось почти два дня, чтобы его закончить. После, я написал письмо для тебя. Всего одну строчку, чтобы дать тебе знать. Я отправил его на тот адрес госпиталя, который ты мне дал, когда мы виделись в последний раз. Когда я был почти уверен, что не получу ответ, он все же пришел в виде оповещения о том, что адресат не найден. Я пытался выяснить, что это значит, и когда наконец узнал… Мне сказали, что госпиталь подвергся бомбежке, и они не знали толком, кто уцелел, а кто нет. И в тот самый момент… Я знал, что найду тебя, чего бы мне это ни стоило. Я не хотел даже думать о том, что… Кроули с трудом подбирал слова, заставляя себя говорить дальше. Он прерывисто дышал, будто пробежал целое поле, и неотрывно смотрел на Азирафаэля. Азирафаэль в свою очередь вспомнил тот самый день, когда от грохота битвы, проходящей совсем рядом, сотрясалось все здание. И как он не успел даже понять, что именно произошло, очнувшись под обломками без возможности пошевелиться, в полной темноте, вдыхая вместо воздуха густую пыль. Ему невероятно повезло в отличие от большинства других. Он остался почти невредимым, не считая небольшой контузии и пары сломанных ребер. Но Азирафаэль помнил, как проведя под завалами пару часов, он начал думать, что никогда не выберется оттуда, и единственной светлой мыслью было то, что, если жизнь после смерти существовала, он мог наконец обрести покой и вновь встретиться с Кроули. Иронично, что мысль о смерти помогла ему выжить и дождаться помощи. После этого события в нем словно что-то изменилось. Он видел в том своего рода провидение. Словно нечто уберегло его, укрыв от опасности невидимым плащом, чтобы он жил дальше. Ему было приятно думать о том, что кто-то приглядывает за ним, и мысленно приветствовал каждый луч солнца, рассекающий затянутое тучами небо, улыбаясь в душе. Теперь он знал, что это было нечто иное… Возможно, просто случайность. Или судьба. Но теперь, когда его солнце вернулось к нему, это было уже не важно. — Поверь мне, я понимаю, что ты пережил за эти два года, — просипел Кроули зернистым голосом. — Я думал о худшем каждый день и все же не терял надежды на то, что ты… уцелел. Я продолжал писать письма, отправлять телеграммы, пытаясь узнать о тебе. Ответы шли невероятно долго или не приходили вовсе… Прежде чем я получил хоть что-то, мне сообщили, что меня отправляют обратно в Англию. Я был еще слишком слаб, чтобы отправиться домой, но… я понял, что мне больше не нужно возвращаться на фронт. И это было первой хорошей новостью, что я услышал с самого начала войны. Но вместо радости она принесла смятение. С одной стороны, мне никогда больше не пришлось бы гнить в траншеях в ожидании смерти. С другой — мне было не до радости, когда остальные продолжали бороться, страдали и умирали. Я чувствовал себя трусом, пусть это решение и не было моим собственным. Мне было стыдно за то, что на самом деле я очень хотел убраться от всего этого как можно дальше. Я думал, что на родине будет проще, но… Мне довелось увидеть собственными глазами олицетворение того ужаса, которым война засеяла некогда плодородные поля и который навсегда врезался в воспоминания. Ты видел это все сам. Людей, искалеченных телом и духом. И я был среди них словно бы самозванец. Его слова рвали душу по-новой, эксгумируя все то, что Азирафаэль всеми силами пытался стереть из памяти. Всю боль, которой он был свидетелем, и чувство беспомощности, когда он не мог ничего сделать. Будто они с Кроули проживали одну жизнь, только под разными углами. Азирафаэль знал, чувствовал до тончайшего нюанса все то, о чем он рассказывал, и от того его голова шла кругом. Кроули, два года живший исключительно в его сознании, всегда улыбался, был навечно счастливым среди ярких лучей летнего солнца, играющих в его медных локонах. В то время, как настоящий… Азирафаэль чувствовал, как внутренности скручиваются в тугой узел от осознания, как далека его фантазия была от реальности. Реальность была нещадной. — Я с нетерпением ждал того дня, когда мне позволят наконец отправиться домой, — продолжил Кроули свой рассказ. — С момента, как я получил ранение, которое должно было меня погубить, и до момента, когда я садился в поезд, идущий в направлении дома, прошел почти год… — Год? — ошеломленно воскликнул Азирафаэль. — И все это время ты был в госпитале?! — Так или иначе, — ответил Кроули, кисло улыбнувшись. — Несколько месяцев я провел, заново учась ходить, не ковыляя и не задыхаясь, как загнанная лошадь. Я не хотел возвращаться к семье, будучи не более, чем обузой. — Я уверен, они в любом случае были бы рады тебя видеть, — ответил Азирафаэль без тени сомнения. Это определенно было правдой для него. Он был уверен, что окажись Кроули той самой «обузой», он был бы счастлив стать для него необходимой опорой. Все что угодно было лучше, чем думать, что его больше нет. — Возможно, — Кроули отвел взгляд, крутя в руках давно опустевшую чашку, из которой отхлебывал чай каждый раз, когда слова начинали застревать в горле. Азирафаэль не смог сделать из собственной и глотка. — Но я был слаб, и мне было тяжело выносить даже снисходительность медсестер, что тратили свое время на жалкого меня. Если бы на их месте были мои родные… — Кроули… — выдохнул Азирафаэль и неосознанно протянул руки через разделявший их стол. Все его существо тянулось ему навстречу, изнывая от сострадания и неукротимого желания заверить его в том, что, вопреки собственным убеждениям, он никогда не был слабым. Он был всего лишь человеком, оказавшимся в немыслимой ситуации, без доброго слова и дружеского плеча в помощь. Но что он мог сказать, чтобы исправить то, что прошло? Только предложить немного тепла сейчас, когда воспоминания холодили настоящее. Медленно поднимая взгляд, Кроули заметил лежащие перед ним руки, повернутые в приглашающем жесте, и нерешительно вложил в них свои. Азирафаэль почувствовал, как дрожь пробежала сквозь сжимаемые им ладони и рассеялась едва заметным содроганием, и сжал крепче, делясь всем, что он только мог отдать. — Все те долгие месяцы, — произнес Кроули медленно согревающимся низким тоном, — казались одним непрекращающимся сном. Иногда я сомневался… Все, что происходило вокруг и со мной, все предшествующие тому события, все казалось ненастоящим. Словно я оказался в чистилище и должен был доказать свое право на прощение. Оглядываясь назад, я могу здраво помыслить, что виной тому одурманенное медикаментами сознание, что от невозможности занять себя чем-то лучше, медленно сходило в безумие. Но тогда… Я цеплялся за каждую ниточку, связывающую меня с благоразумием, и поверил в то, что все было взаправду, лишь когда увидел бегущих мне навстречу заплаканных сестер. Его глаза вновь остекленели на мгновение, но на этот раз не призраки наполнили их, а радостный блеск, растекающийся морщинками в уголках глаз и тонкой улыбкой, какой Азирафаэль прежде не видел и от которой ему самому сталось непривычно уютно. Будто он был там, вместе с ним, посреди пыльной дороги, рассекающей пшеничное поле, наблюдал со слезами счастья на глазах, как две совсем юные девушки льнут к своему вновь обретенному бесценному брату. — Столько слез было пролито, — сказал Кроули, помотав головой, — уму не постижимо. Моя матушка плакала целую неделю, не переставая, и все не давала мне и на минуту покинуть ее поле зрения. Пока меня не было, отец совсем занемог. Все хозяйство держалось на моих сестрах, и помочь было некому. Я думал, что останусь дома на пару месяцев и потом вернусь в город, но дел скопилось так много, а я уставал так быстро, что я осознал, что мне придется задержаться гораздо дольше, чем я изначально планировал. И я не переставал писать письма, чтобы узнать о тебе. В день, когда я узнал, что ты жив и все еще где-то там продолжаешь работу в госпитале, я почувствовал, что впервые за прошедший год смог вдохнуть полной грудью. В тот день я решил, что брошу все силы, что у меня остались, на то, чтобы тебя отыскать. Я не думал, что это окажется так сложно. Гражданская почта работает куда медленнее, чем военная, но я ездил на станцию каждые несколько дней, чтобы отправить очередное письмо или телеграмму. Меня, должно быть, принимали за одержимого безумца, но меня это ничуть не смущало. Ответы стали приходить все реже, я ломал тогда голову почему. Но потом, когда моя сестра прибежала с газетой в руках, крича о том, что война закончилась, я понял. Так же, как и понял, что, как бы я не был нужен дома, я не мог там остаться навсегда. Мое сердце было словно певчая птица, запертая в тесной клетке. Старшая из моих сестер заметила, как мои терзания сделали меня более отстраненным и мрачным. Она же убедила меня, что мне не стоит о них тревожиться, и что родители поймут со временем почему я должен был вновь оставить дом. С ее благословением я собрал вещи и одной ночью втайне ушел, чтобы отправиться на поиски своей любви. Тебя. Кроули склонил голову набок, и его лицо засияло, озаренное улыбкой. Его глаза казались Азирафаэлю двумя светилами, от которых он не мог оторвать взгляда. Их руки все еще были сплетены, когда Кроули, не прерывая контакта, осторожно отодвинулся от стола и, обойдя его со стороны, оказался на коленях перед Азирафаэлем, который в тот же момент забыл, как дышать. — Я рассказал все это не для того, чтобы оправдаться, — сказал Кроули, глядя ему в глаза. — Если бы это было возможно, я бы нашел тебя гораздо раньше, и ничто не вернет потерянного времени и не исправит то, что оно сотворило. Я рассказал тебе обо всем, чтобы ты поверил мне, когда я скажу, что смог вернуться только благодаря тебе. Я помню, как держал в руках твою фотографию и думал, что это последний раз, когда я вижу твое лицо, и не хотел ничего больше, чем увидеть тебя вновь и сказать все то, что не осмелился сказать раньше. Все то время, что я балансировал между жизнью и смертью, между рассудком и помешательством, я держался за воспоминания о наших разговорах, за то, как мысли о твоей улыбке согревали меня в промозглых траншеях, как долгое время для меня не было иного света кроме того, что даровало мне знакомство с тобой. Страх признаться тебе и быть отвергнутым оказался сильнее страха самой смерти. Но я больше не боюсь. Ты всегда был для меня ангелом и стал моим ангелом-хранителем, даже не зная об этом. Ты — моя путеводная звезда и единственное прекрасное, что дала мне эта ужасная война. Я никогда прежде не любил так искренне, безгранично и глубоко, и буду любить, даже если ты прогонишь меня и не захочешь никогда больше видеть. — Прогнать? Тебя? — произнес Азирафаэль не своим голосом. Слезы катились крупными бусинами по его щекам. — Кроули… Как я могу? После всего… Я никогда не чувствовал себя несчастнее и опустошеннее, чем когда мне сообщили, что тебя больше нет. И прочтя твои письма, я был уверен, что моя жизнь никогда не будет прежней. Меня всегда считали чудаком, даже друзья, но ты… Ты видел во мне то, что я перестал видеть в себе сам. Ты ценил мою компанию и я, находясь рядом с тобой, чувствовал себя как никогда свободным и настоящим. Я чувствовал, что… мне есть место в этой жизни. У меня были лишь письма, но я читал их вновь и вновь и мог вновь слышать твой голос, и для меня не было ничего более ценного. Это и воспоминания о наших немногочисленных встречах — то, что проносило меня сквозь самые мрачные из дней. Я не смеял надеяться ни на что большее, чем сказать последнее «прощай» и вот ты здесь… И я хочу сказать так много, но, самое главное… Я люблю тебя, Кроули, всем разбитым вдребезги сердцем и всей душой. — Правда? — бросил Кроули, от его взгляда, наполненного до краев нежностью с пеленой уязвимого сомнения, защемило в груди. — Взгляни на меня, — ответил Азирафаэль, невольно фыркнув. — Был бы я рыдающей развалиной от одних твоих слов, если бы это было неправдой? — Ты не развалина, Ангел, — сказал Кроули тем самым бархатным голосом, что заставил сердце Азирафаэля сделать сальто. — Я не могу насмотреться на тебя… И смею лишь надеяться доказать, что достоин всего, что ты есть. Невесомым прикосновением он смахнул слезу, медленно скатывающуюся по щеке Азирафаэля, и проследовал большим пальцем по влажной дорожке до самого подбородка. Азирафаэль прерывисто вздохнул, тщетно пытаясь подавить дрожь, и позволил себе закрыть глаза на мгновение, чтобы открыть их вновь и убедиться, что Кроули все еще здесь. — Тебе не нужно ничего доказывать, — произнес он дрожащими губами, — Но… мне так страшно, Кроули. Страшно, что все это очередной невыносимо правдоподобный сон, и я вновь проснусь в полном одиночестве. Мне страшно, что тебе придется уйти. Может не сегодня, может через неделю или месяц, но ты уйдешь и все будет так, будто это и правда был только сон. И мне страшно, что может произойти, если ты останешься, и кто-нибудь узнает… Лицо Кроули стало почти пугающе серьезным. Все еще стоя перед Азирафаэлем на коленях, он приподнялся на уровень его взгляда и, сжимая руки Азирафаэя в своих, прижал их к своей груди. — Я клянусь тебе, — сказал он твердо, — все происходящее настолько настоящее, насколько оно только может быть. И я не оставлю тебя до тех пор, пока ты сам того не пожелаешь. Что до всех других… Пусть думают, что хотят. Это им стоит бояться. Я убивал тех, о ком ничего даже не знал, только потому что мне приказали. Если кто-то осмелится лишь замыслить нечто, чтобы причинить тебе малейший вред, я заставлю их горько пожалеть об этом. — Ох, Кроули… — тяжко вздохнул Азирафаэль, помотав головой. Ему так хотелось поверить, что все так просто. Так хотелось укрыться за уверенностью Кроули, не подпуская дурных мыслей. Он верил в него гораздо больше, чем мог поверить в себя. — Я… — выдавливал он из себя с усилием последнее признание, — я изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я сломан. Разбит на множество частей, что с трудом держатся вместе. Я так скучал по тебе… И так абсурдно влюблялся в тебя все сильнее, в то, каким я тебя запомнил. Но я — не тот, кого ты полюбил два года назад. И не думаю, что смогу им вновь стать. — Ты все еще тот самый ангел, которого я знаю, — ответил Кроули, ничуть не смутившись, — я вижу это в твоих глазах. И мне этого более, чем достаточно. О, видел бы ты себя, как вижу тебя я. Я тоже сломан, знаешь ли. Все мы, кто вернулся, сломаны. Если ты думаешь, что это оттолкнет меня, то ты заблуждаешься. Я хочу, так сильно хочу, снова стать целым вместе с тобой. Если ты захочешь того же. — Больше всего на свете, мой дорогой, — просипел Азирафаэль, чувствуя, что вот-вот снова рассыпется на части. На этот раз Кроули не медлил и буквально бросился к нему, заключая в объятия, не давая ему и вправду рассыпаться. Азирафаэль дрожал всем телом от переизбытка эмоций. Он не привык чувствовать одновременно так много и так насыщенно, что пестрые искры мелькали перед его глазами, наполняя мир красками. Он крепко обнимал Кроули в ответ, прижимаясь к нему так близко, как это было только возможно, чтобы сама его душа впитала исходящее от него тепло. Азирафаэль зарывался все глубже пальцами в мягкий свитер и молил высшие силы о том, чтобы позволили ему побыть счастливым хотя бы немного подольше. И словно вопреки его желаниям, Кроули начал медленно отстраняться. Его разочарование не успело и сформироваться, как он ощутил удивительно мягкие ладони, прижимающиеся к его щекам. — Я вырвался из лап смерти, чтобы найти тебя, — сказал Кроули, поглаживая большими пальцами по его скулам, — и отдать свое сердце, которое уже давно принадлежит тебе. И покуда оно в твоих руках и продолжает биться, я ни за что тебя не оставлю. Я не желаю ничего больше, чем чтобы ты был счастлив, и разделю с тобой все тяготы и горести, если ты позволишь. — Ты уверен, что ты действительно настоящий? — произнес Азирафаэль шутя, хотя душа его плавилась от непривычного тепла, изнывая. Кроули усмехнулся. Вместо ответа он плавно приблизился к нему близко-близко и накрыл его губы своими в скромном, почти невинном поцелуе. Азирафаэль обмяк в его руках словно глина, все терзающие неугомонные мысли утихли, отдавая его бесподобному чувству блаженства. Он никогда прежде не испытывал столько чистого ощущения правильности и принадлежности. Он никогда не чувствовал себя более собой. Окрыленный, Азирафаэль потянулся вслед за Кроули, даря ответный поцелуй, вкладывая в него всю ту любовь, что он заботливо оберегал в самом сердце от мрака вокруг. Все, что невозможно было облечь в слова, они ощущали друг в друге и не могли насытиться. И было совершенно не важно, что они очутились на холодном полу, и за окном шел холодный зимний дождь, — они просто держали друг друга в объятиях, не проронив ни слова, и все, что было раньше, казалось несущественным. Чувствуя, как к нему постепенно возвращается восприятие действительности в ее истинном виде, Азирафаэль подумал о том, что он был бы абсолютно счастлив никогда больше не сдвинуться с места, оставшись навечно в руках так горячо любимого и любящего человека. Увы, его бренное тело уже начинало подавать знаки протеста не особо удобной позиции, и он едва мог подавить стон разочарования, когда ему пришлось слегка сдвинуться, и Кроули отстранился, давая ему нужное пространство. Азирафаэль все еще удерживал его за предплечья, как будто он мог пасть в пропасть, если бы отпустил. — Как ты меня нашел? — задал он вопрос, на который у него не нашлось сил ранее. — Думаю, — протянул Кроули, словно собираясь признаться в чем-то, — мне несказанно повезло. Первым делом я узнал, что ты и правда вернулся, а потом пытался предположить, что бы делал я, окажись на твоем месте. Полагаю, я попал в точку, думая, что ты вернешься в тот госпиталь, где работал раньше, разве что я не знал, какой именно. Я решил обойти их все, и в одном мне сказали, что ты и правда был там, но я опоздал на пару месяцев. Мне повезло во второй раз, когда одна из медсестер оказалась крайне охотлива до того, чтобы поделиться сплетнями. От нее я узнал, что ты, якобы, «оставил медицину ради книг». Я обошел половину города и наконец увидел вывеску с твоим именем. Заглянул внутрь, не питая больших надежд, а потом услышал твой голос и… Я был уверен, что мне послышалось, пока не увидел тебя, и гора спала с плеч. Азирафаэлю было стыдно признаться, что он, в свою очередь, был уверен, что он окончательно потерял рассудок. Еще более стыдно ему было признать, что он готов был предаться безумной фантазии, предпочтя ее одинокой безрадостной действительности. И все еще был. — Я так рад, что ты жив, — сказал он, собрав разрозненные обрывки в цельную мысль. — Мне понадобится некоторое время, чтобы к этому привыкнуть. Кроули, не задумываясь, кивнул. — Не тебе одному, — ответил он серьезно. — Мы уделим этому столько времени, сколько потребуется. У нас впереди целая новая жизнь, не так ли? Азирафаэль почувствовал непривычную напряженность в скулах и внезапно осознал, что он широко и совершенно искренне, без тени печали, улыбается. «Мы». «Новая жизнь». То, что он так хотел и успел отчаяться обрести, в одно мгновение стало почти осязаемым. Он яростно отгонял от себя выползающие из теней неприятные мысли и смотрел исключительно вперед на линию горизонта, озаренную светом обещания Кроули и им самим. — Теперь — да, — произнес он.***
Многие вещи для них обоих были в новинку. В частности, — и это было крайне существенно, — жить вместе с другим мужчиной. С учетом всех обстоятельств, их не особо волновали связанные с этим социальные трудности, лишь собственный комфорт. Они понятия не имели о бытовых привычках друг друга, совсем немного о взглядах на жизнь, о вкусах, о предпочтениях в еде, в конце концов. Но все это было для них совершенно незначительно. Кроули был в принципе не привередлив, а Азирафаэль легко умел находить компромиссы. Главным было их взаимное желание построить что-то вместе, что-то их. Выкроить для себя драгоценное место в этой новой хрупкой мирной жизни. Все материальное казалось крайне вторичным. Они решили не торопить события. Постепенно нагнать упущенное время, узнавая друг друга ближе и привыкая по-новой к тому, чего были лишены последние годы. Больше всего им не хватало простого человеческого тепла. В самую первую ночь Азирафаэль предложил Кроули занять единственную кровать, а сам планировал расположиться на диване. Он решил, что было бы слишком бесцеремонным сходу предложить разделить постель. И испытал облегчение, когда Кроули на его сомнения ответил «не говори ерунды, это всего лишь кровать». Если быть совсем честным, Азирафаэль боялся спать один. Он опасался, что его охватит паника, если он проснется посреди ночи и, оглянувшись, не увидит поблизости Кроули. Кроме того, его мучили кошмары. Каждый раз он просыпался и, пока остатки сна медленно растворялись в реальности, ему приходилось кусать край одеяла, чтобы не закричать в растерянности и ужасе. Каждый раз, когда он наконец приходил в себя, и замерший в горле крик таял, обращаясь в несдерживаемый поток слез, он ощущал себя как никогда одиноко. Ему не хотелось пугать Кроули, но он был уверен, что быть с ним рядом, хотя бы в той же комнате, поможет облегчить его страдания. Первую ночь Азирафаэль был убежден, что проведет ее, как это обычно бывало, едва сомкнув глаз. После эмоционально перенасыщенного дня, в напряжении от близости к Кроули, который уснул почти сразу, едва его голова коснулась подушки, он первое время и правда не мог и подумать о сне. Но постепенно, прислушиваясь к ровному дыханию, пересекающему абсолютную ночную тишину, Азирафаэль начал ощущать, как его пульс замедляется, мысли становятся все менее связными, а глаза закрываются сами по себе. Это была первая с самого начала войны ночь, которая прошла почти спокойно. Он просыпался время от времени на мгновение, слышал тихое сопение рядом, и тут же погружался обратно в сон. Проснувшись, он не мог вспомнить, что ему снилось, и это само по себе ощущалось совершенно замечательно. Тихих ночей со временем становилось все больше, но другие повторялись чаще, чем Азирафаэлю того хотелось бы. В одну из таких, он лежал, закрыв глаза и не двигаясь, и старался дышать в такт с дыханием Кроули. Ничего не помогало. Густые мысли до боли крутились в его голове. Воспоминания, слишком яркие и громкие, чтобы не придавать им значения, рвущие своими острыми краями связь с настоящим. — Снова не можешь заснуть? — спросил его Кроули, проснувшийся то ли от его невольного ерзанья, то ли потому что почувствовал что-то не то, то ли его сон был в действительности менее крепким, чем казался. — Нет, — признался Азирафаэль. — Иногда мне кажется, что я все еще там. Каждый шорох отзывается эхом, как взрывы где-то вдалеке. В том кошмаре, которым была жизнь, все хорошее, что есть сейчас, было не больше, чем бесконечно далекой мечтой. И теперь, когда худшие из воспоминаний просачиваются в настоящее, я чувствую, как понимание того, что истинно, а что ложно, растворяется в замешательстве. Возможно, для меня уже слишком поздно пытаться вернуться к нормальной жизни. Я… схожу с ума, Кроули. Он зажмурился, пытаясь успокоить головокружащую волну, вызванную собственным признанием. Он путался в ощущениях, одновременно испытывая все сразу. Ему невероятно хотелось спрятаться от себя самого, найти приют посреди пустыни, охваченной бурей, что представляло собой его сознание. — Азирафаэль… Посмотри на меня, пожалуйста, — произнес Кроули так мягко, что он не мог не подчиниться. — То, что я хочу сказать, очень важно. Ты многое пережил, и пройдет время, возможно, достаточно много времени, прежде чем ты сможешь перешагнуть через это и идти дальше. Но ты не сходишь с ума. Я сделаю все, чтобы помочь этому никогда не произойти. Азирафаэль нерешительно коснулся его руки, чтобы почувствовать нечто реальное. — Мне безумно страшно потерять тебя вновь, — просипел он сквозь стекло, застрявшее в горле. — Я столько раз представлял, что ты рядом… и каждый раз казался настоящим, пока иллюзия не растворялась во тьме, стоило мне очнуться ото сна. Я знаю, что мой страх иррационален, и ничего не могу с ним поделать. Мои глаза не могут закрыться, чтобы, открывшись вновь, лицезреть мир, где тебя нет. Ему было стыдно даже взглянуть на Кроули, но он все же осмелился и почувствовал себя невероятно глупо. Азирафаэль был буквально одержим своим горем, прожегшим в нем все еще тлеющую дыру. Но Кроули был прямо перед ним, из плоти и крови, Азирафаэль держал его горячую руку в своей и вглядывался в его бездонные глаза, смотрящие на него с заботой. — Этого не случится, — произнес Кроули, и нечто в его голосе заставляло ему безоговорочно верить. Если бы только этого было достаточно. — Если ты доверишься мне, мы можем кое-что попробовать. — Разумеется, — выдохнул Азирафаэль. Кроули развел руки в стороны, приглашая в объятия, и у него не возникло ни капли сомнения перед тем как броситься в них всем, что он есть. — Так лучше? — спросил Кроули и Азирафаэлю хотелось вместо ответа прижаться к нему невозможно сильнее, укрыться в нем, сделать его своим миром и не чувствовать ничего, кроме его рук, держащих близко-близко. — Намного, — ответил он приглушенно, уткнувшись в его плечо. — Мы можем остаться так, если захочешь, — предложил Кроули, легко поглаживая его по спине. — Или я могу… Азирафаэль почувствовал, как что-то вокруг него меняется, как приятная тяжесть, к которой он льнул всем телом, плавно перекатилась через него, оказавшись позади. И это было… Иначе. Словно быть плотно укутанным в человеческое одеяло. — Вот так, — произнес Кроули слегка взволнованно. — Ты в порядке? — Да. Более чем, — ответил Азирафаэль без колебаний. Он ощущал лопатками, как грудь Кроули вздымалась и опускалась при каждом вздохе, окатывающем его шею словно летний бриз. Он чувствовал в нем саму жизнь, крепко держащую его в своих руках. Быть обнятым вот так, вместо того чтобы самому нагло прижиматься, значило для него нечто важное, что он еще не мог уловить. Азирафаэль испытывал ощущение того, что он здесь и он нужен. Он чувствовал себя дома. — Думаешь, ты сможешь так заснуть? — спросил его Кроули. — Я… — замялся Азирафаэль, думая о том, что он предпочел бы закупорить это несравненное ощущение уюта и растянуть его на как можно дольше. — Я попробую. Некоторое время они просто лежали прижавшись друг к другу. И это было замечательно. Сон, однако, совершенно не шел к утомленному Азирафаэлю. Его все еще занимали пустые мысли, мало-помалу замедляющиеся и смешивающиеся в склизский предсонный кисель. Он почувствовал, как его покачивает будто на волнах, что заставило его встрепенуться. Руки на мгновение обхватили его крепче, и он осознал, что это Кроули чуть раскачивался вместе с ним из стороны в сторону. Азирафаэль не возражал, напротив. Это было что-то из далекого беззаботного детства, что-то успокаивающее и согревающее заботой до самых костей. Тишину осторожно нарушил тихий напев. Кроули едва слышно мычал под нос неизвестную мелодию. — Что это? — спросил его Азирафаэль, слегка развернувшись к нему. — А? О, это колыбельная, которую мне напевала матушка, когда я болел или не мог заснуть в непогоду, — ответил Кроули смущенно. — Она всегда мне помогала. Даже в траншее под громом орудий. И после… Я перестану, если… — Нет-нет, — поспешил прервать его Азирафаэль. — Я лишь поинтересовался. — Ты никогда не слышал ее? — удивился Кроули. — В наших местах все дети знают эти песни. Что пела тебе твоя мама в детстве? — Ничего, — сказал Азирафаэль и мгновенно добавил, будто пытаясь оправдаться. — Она женщина иного толка. Моя няня не умела петь, но она рассказывала мне перед сном разные истории и сказки. — О, ангел… Мне жаль, — ответил Кроули, бережно прижимая его ближе к себе. — Не стоит, — отмахнулся Азирафаэль. Все это было в прошлом, на которое он старался обращать все меньше внимания. — Ты можешь спеть мне, если пожелаешь. — Буду рад. И он пел. Так, как полагается петь колыбельные: негромко, мелодично растягивая слова. Его бархатный голос был бальзамом, проникающим в самые укромные уголки души. Азирафаэль не мог вспомнить, когда он чувствовал себя лучше и в то же время уязвимее. Кроули обнажил его душу и позволил ей петь в лад с собой. Он позволил ему постичь неизведанные глубины собственных чувств, всего лишь поддержав его. С ним он чувствовал то, что не мог ему дать ни один любовник. Погружаясь в сладостный сон, Азирафаэль думал только о том, как безгранична и необъятна была его любовь к этому человеку, что после всех лишений и страданий беззаветно отдавал ему всего себя. И о том, что ради него он был готов перекроить целый мир, лишь бы увидеть его счастливым. Каждая ночь с тех пор проходила схожим образом. Они засыпали в крепких объятиях друг друга, делясь теплом, для которого не достаточно было одного одеяла. Мысли Азирафаэля сместились в более позитивное русло, но он не упускал ни единой возможности прижаться к Кроули настолько близко, насколько позволяла разделяющая их одежда. Постепенно барьеров становилось все меньше, а желание близости лишь возрастало. Совершенно обоюдно. Вскоре их не разделяло абсолютно ничего, кроме тел. Две души, нашедшие друг в друге недостающие части и соединившиеся прочнее, чем это, казалось, было возможно. Они страстно целовались, забывая обо всем на свете, наслаждаясь каждым дарованным им мгновением. Они занимались любовью, все глубже погружаясь в таинства собственных чувств, проникаясь друг другом, укрепляя то, что их связывало. И никогда прежде они не были более счастливы, чем в этой сокровенной близости, простирающейся за пределы всего, что доступно восприятию. — Ты — все, о чем я мог когда-либо мечтать, — признался Кроули после их первой чувственной ночи, запыхавшись, все еще на самом пике эйфории, глядя на Азирафаэля безумно-влюбленным взглядом. — Ты поверишь мне, если я скажу, что это взаимно? — ответил Азирафаэль, нежно касаясь его раскрасневшейся щеки. — Ты, как никто, заставляешь меня чувствовать себя чем-то ценным и смотреть в новый день в предвкушении. С тобой любая невзгода становится пренебрежимой. С тобой я тот, кем хочу быть. И они, искренне рассмеявшись, оставив за порогом былое хотя бы на время, забылись друг в друге. Как забывались вновь и вновь, заменяя в памяти мучительно тяжкое старое на легкомысленное новое. Они любили, с каждым днем все сильнее и увереннее, кружась посреди книжного в танце, без музыки и, собственно, танца, и наполняя жизнь заботливыми мелочами вроде заваренного особо крепко кофе и прибранного после ужина кухонного уголка. Они любили так же отчаяно, как в те времена, когда даже слишком долгий взгляд был непозволителен, и больше, зная и прекрасно помня горький вкус потери. Они любили и ничто более не было важно.***
Им тридцать три и тридцать восемь. Кроули нашел себе место среди разнорабочих, помогая иногда по соседству всем тем несчастным вдовам и престарелым матерям, оставшимся без сыновей. Азирафаэль в то же время смирился с тем, что продавец книг из него совершенно никудышный, в отличие от врача. Соседи прознали о его профессии и разнесли слухи по округе. Работы предостаточно, и он смиренно принимает ее, оказывая помощь всем нуждающимся. В общем, их стол никогда не бывает пуст, и порой они могут даже позволить себе небольшие радости вроде пирожных, которые приносят удовольствие Кроули в виде граничащих с неприличными стонами блаженства со стороны Азирафаэля, смакующего их с прикрытыми глазами. Они открыли для себя полуподпольные вечеринки, где собирались представители богемной молодежи. Не все способы проведения досуга, предпочитаемые «яркими молодыми штучками» им по вкусу, но иногда они не отказывают себе в том, чтобы провести ночь в шумной толпе, где они могут быть собой и танцевать вместе до тех пор, пока не загудят ноги или не наступит утро. Они встречают рассветы на пустынном берегу реки, и наблюдают за звездами за городом, лежа на сырой от росы траве. Они проводят все время вне работы вместе, словно и правда связанные нерушимой нитью. Даже если Азирафаэль читает, сидя в кресле, Кроули сидит рядом и что-нибудь мастерит. Все, через что они прошли, они проносят с собой сквозь года, становясь только сильнее. Им сорок один и сорок шесть. Кроули приходит письмо с требованием явиться в полицию, заставившее его при прочтении побелеть как мел. Один из их соседей, мистер Браун, то и дело хаживавший в книжный Азирафаэля и напрашивающийся на чашечку чая, донес на Кроули относительно его «подозрительного» проживания в том же книжном, с очевидным намеком на преступный вид связей с «мистером Феллом». Азирафаэль возмущается тому факту, что в полицию вызвали одного Кроули, а не их обоих, больше чем всей крайне неприятной и опасной ситуации. В ходе допросов выясняется, что симпатии комиссара, также прошедшего войну, в отличии от мистера Брауна, на стороне Кроули. И все же ему приходится провести ночь в камере, как ему сказали, «порядка ради», после чего его отпускают до дальнейших выяснений обстоятельств. Азирафаэлю не составляет осбого труда найти из всего огромного числа достаточно высокопоставленных знакомых и бывших пациентов пару человек, что положили конец этим «необоснованным и крайне оскорбительным» разбирательствам, оставив все на том, что двум друзьям не воспрещается разделять место жительства. Кроули еще долго буквально трясет от злости при одном упоминании мистера Брауна и им подобных, сующих нос не в свое дело и пытающихся на пустом месте разрушить чужую жизнь. Азирафаэль же относится к произошедшему более прозаически, отмечая, что они вышли победителями из этой ситуации, и гордо напоминая Кроули о том, что это он его вытянул из этой истории, а не наоборот. Кроули каждый раз смеется в ответ и целует его, подхватывая на руки со словами «мой герой». Им пятьдесят и пятьдесят пять. Азирафаэль в трясущихся руках, хватаясь за сердце, передает Кроули газету с объявлением о войне. Слухи ходили некоторое время до этого, но слухи ходили почти всегда. Они старались не придавать им слишком много значения. Теперь все было взаправду. Им обоим страшно. Они прекрасно знают, что будет дальше, и в ужасе готовятся к худшему. Они клянутся друг другу, что если им придется вновь идти воевать, они или пойдут или останутся вместе. Но война — дело молодых. Они же делают все, что в их силах «дома». И так же вместе. Азирафаэль вызвался помогать в госпитале, Кроули с ним рядом в качестве санитара. Кроули отправился разбирать завалы от упавшей в соседнем квартале бомбы, Азирафаэль вместе с ним и работает настолько усердно, насколько позволяют силы. Когда они позже вспоминают те жуткие годы, они уверены, что пережили их исключительно потому, что они были друг у друга, поддерживая в самые темные дни, и разделяя мимолетные радости более светлых. Их любовь хранила в них веру в то, что и этот кошмар закончится, и они, потрепанные жизнью, но не сломленные увидят восход беззаботного мирного будущего. Они пережили предыдущую войну, храня не более чем воспоминания, они должны были пережить и эту, держа друг друга за руку на всем ее протяжении. Им шестьдесят пять и семьдесят. Прогресс шагает семимильными шагами, а они едва ли совершают пару сотен в день, выходя на крайне неспешные редкие прогулки в парк. Кроули давно ходит с тростью, а Азирафаэль все еще храбрится, говоря, что он недостаточно стар, и все же просит о коротких остановках «полюбоваться на распустившиеся полевые цветы» или «покормить уток у пруда». Кроули никогда ему не отказывает. И по приходу обратно в книжный, ставший им настоящим домом, снимает с его отекших ног ботинки. Азирафаэль никогда не представлял себя в том возрасте, когда ему будет трудно подниматься из любимого кресла. И все же, с Кроули рядом, пусть и с тростью и совсем седыми волосами, в его глазах таким же бодрым, каким тот был тридцать лет назад, он чувствует себя еще способным на многое. Его больное сердце, собранное из осколков давным-давно, еще способно любить так же всеобъемлюще и горячо. Он может часами наблюдать за тем, как, похрапывая, Кроули дремлет на диване, укрытый им пледом. Он все еще может заставить Кроули рассмеяться, даже когда тот удручен. Они рассуждают о невеселых вещах, всегда заканчивая на позитивной ноте. Им не хочется думать о том, что их славная жизнь когда-нибудь закончится. Они предпочитают вспоминать то, как она прошла, и мечтательно планировать вещи, которые они все еще могут позволить себе опробовать. Так же, как они делали, когда еще были совсем молоды. Друг для друга они всегда остаются юными и прекрасными. Друг для друга они всегда остаются самым драгоценным, что только существовало в мире. Им было бы семьдесят восемь и восемьдесят три… Когда наконец их любовь официально признали законной. Все еще не их жизнь и принятые ими многие десятилетия назад обеты. Но они могли бы выйти на улицу и прокричать о том, как сильно они любят друг друга, закрепив слова поцелуем, без страха быть арестованными. Они знали, что такой день обязательно наступит. Но им было все равно еще сорок лет тому назад, когда они решили связать свои судьбы, ни разу о том не пожалев, и для них мало что изменилось бы тогда, в 1967. Они были бы рады. Они бы танцевали до тех пор, пока их головы не закружились, и они не рухнули бы уставшие на диван. Они бы праздновали вместе со всеми и проливали слезы счастья за тех, чьи жизни изменились навсегда. Их жизнь, которую они разделили, была счастливой. Они радовались каждому солнечному дню, и каждому дождливому тоже, пока они могли найти свет во взглядах друг друга. Пока их сердца пели в унисон, и даже то короткое время после, что осталось биться только одно. Они любили самой чистой и искренней любовью до самого конца, все еще не веря, что им обоим так повезло встретиться в самой злополучной ситуации из всех возможных. Они нашли друг в друге путь к той жизни, которую хотели прожить, и шли по нему в обнимку, глядя только вперед. Жизнь продолжалась, но на этот раз не для них. Кроули сдержал данное Азирафаэлю обещание, что ему больше никогда не придется его долго ждать. Его путь завершился всего парой недель позже. Они были неразлучны в жизни и остались таковыми и после.
