Правила унижения

Запах в этом тупике за школой был знакомым и отвратительным: вонь переполненного мусорного бака, сырость и влажная плесень. Гюджин прижался спиной к липкой от грязи стене, пытаясь перевести дух. Из разбитой губы сочилась кровь, Гюджин ясно чувствовал неприятное чувство железа на языке. Рукав его куртки был порван, а по лицу расползался свежий синяк - работа "товарищей" Сонджуна. Они только что ушли, оставив его в грязи, буквально и физически. Он попытался подняться, но ноги подкосились. Отчаяние было густым и тягучим, как смола. Оно заполняло легкие, не давая дышать. Но под ним, глубоко-глубоко, пульсировала другая, постыдная эмоция - ожидание. Всегда, после этого, приходил он. Скрип шагов заставил парня вздрогнуть. Сердце Гюджина дико и гулко заколотилось в груди, как будто пытаясь вырваться навстречу. Он узнал эту походку, не глядя. Не важно, сколько людей окружат Гюджина, пусть хоть табор, эту походку он узнает от одного движения воздуха в свою сторону. Гюджин привык к этой походке так, что она больше не приносит ему страх и дискомфорт, лишь смирение. Про себя парень даже усмехнулся странным мыслям. В проеме тупика появился Сонджун. Он тихо наблюдал, прислонившись к стене неподалеку, с телефоном в руках. Теперь он подошел, чистый, в идеальной форме, его лицо было спокойным и пустым. — Ну что, Чмоджин? Удобно? - его голос был ровным, без злобы. Гюджин молчал, уткнувшись взглядом в треснутый асфальт между своими кроссовками. Он ненавидел этот взгляд, и в то же время лишь этот взгляд заставлял его чувствовать себя замеченным, существующим. Сонджун присел на корточки перед ним, так что их лица оказались на одном уровне. Он внимательно разглядывал синяк и разбитую губу. — Говорил же, не надо было мне перечить на физике. Зачем ты это сделал, а? - он протянул руку и провел костяшками пальцев по ссадине на щеке Гюджина. Больно. Гюджин вздрогнул, но на секунду ему показалось, что это прикосновение - единственное настоящее, что у него есть. — Думал, ты умнее? — Извини, — прошептал он, потому что это был единственный правильный ответ. И потому что он хотел, чтобы этот момент наступил быстрее. Чтобы боль от прикосновения Сонджуна перекрыла тупую боль от побоев. — Слишком поздно, - тихо сказал Сонджун. Его глаза блестели в полумраке. В них была одержимость. Гюджин был его вещью. —Ты должен быть наказан, по-настоящему, так чтобы запомнил. Сонджун стоял над ним, наблюдая, как Гюджин пытается перевести дух, сжимаясь в комок на грязном асфальте. Как бы не пытался Гюджин увидеть в его глазах хоть что-то, что сможет сделать легче, он замечал только холодный интерес и издевку. — Встань, — скомандовал он, голос его был обезличенным, как скрежет металла. Гюджин, повинуясь, поднялся на дрожащих ногах. Его рука рефлекторно потянулась к разбитой губе. — Руки убрал, дай посмотреть. - резко выпалил Сонджун. Парень шагнул ближе, сокращая дистанцию до нуля. Он взял Гюджина за подбородок, его пальцы впились в кожу с такой силой, что тому пришлось запрокинуть голову. Гюджин зажмурился, ожидая нового удара. Но удара не последовало. Вместо этого он почувствовал на своих губах другое прикосновение, холодное и влажное. Сонджун прижался ртом к его рту. Это было жесткое, требовательное давление, почти укус. Губы парня, распухшие и кровоточащие, болезненно отозвались на это вторжение. Он попытался отстраниться, но железная хватка на его подбородке не позволяла пошевелиться. Сквозь слой страха и отвращения пробилась, извращенная искра, потому что это было самое прямое, самое интимное внимание, которое он когда-либо получал от Сонджуна. Закончив, Сонджун отстранился, его дыхание оставалось ровным. На его губах алела чужая кровь. — Теперь раздевайся, — он произнес это спокойно, как будто просил передать соль. Гюджин, все еще оглушенный тем, что произошло, беспомошно уставился на него. — Я.. я сам — Я сказал, я сам. Сонджун не стал ждать. Он схватил его за воротник грязной рубашки и резко дернул вниз. Хлопок разорвавшейся ткани прозвучал невероятно громко в тишине тупика. Вот уже порванная куртка полетела в лужу. Вот грубыми движениями расстегнута ширинка, стащены штаны и белье. И вот Гюджин стоит совсем голый посреди этого грязного, вонючего места. Холодный воздух обжигает кожу, покрытую мурашками и синяками, сознание затуманено до такой степени, что любое прикосновение холодных рук отзывается на коже Гюджина пылким жаром. Он пытается прикрыться руками, но Сонджун хватает его за запястья и с силой прижимает ладони к холодной, липкой стене по обе стороны от его головы. — Не прячься, я должен видеть всю грязь, что на тебе. Он снова приблизил свое лицо к лицу Гюджина, глядя в его глаза своим гипнотическим взглядом. — Все оно теперь мое, понял? Ты весь - мой. В этом взгляде, в этом владении, среди грязи и боли, Гюджин почувствовал проблеск чего-то, что было похоже на принадлежность, самую уродливую и единственную, какая у него была. — На колени. Это прозвучало как выстрел. Гюджин резко обернулся, в его глазах читался животный ужас, но под этим ужасом была знакомая покорность, которая уже стала формой комфорта. — Сонджун, - кадык Гюджина ходил ходуном - нет, пожалуйста..— его протест был слабым, как часть сценария. Оба они знали, чем это закончится. — На колени, - фраза была произнесена тише, но с такой железной интонацией, что любое сопротивление стало невозможным. Ноги Гюджина сами подкосились, он опустился в холодную, грязную лужу. Асфальт впился в колени, унижение было острым, как лезвие. Он почувствовал, как по телу разливается волна жар. Его тело, преданное и разбитое, отвечало на полное подчинение выбросом чего-то, что было похоже на желание. Оно пульсировало в нем, постыдное и неоспоримое. Сонджун подошел к нему вплотную. Гюджин видел только идеально чистые кроссовки и низкие камуфляжные штаны. — Ты - ничто, Чмоджин, - голос Сонджуна звучал почти ласково, но ощущался поустрашающее истошного крика. — Ты - грязь под моими ногами, и ты должен это принять, можешь даже полюбить. Гюджин слышал, как расстегивается ширинка, он рефлекторно зажмурился. Теперь он не пытался уйти, он прислушивался к каждому звуку, к каждому ощущению, собирая их как единственные доказательства своего существования. — Открой рот. Гюджин покачал головой, по его лицу текли слезы, смешиваясь с кровью и грязью. Это была последняя, жалкая попытка сохранить хоть крупицу себя. Казалось, в этих стеклянных глазах отражался весь мир, а всем миром Гюджина был он. Удар был стремительным и жестким. Сонджун несильно, но точно ударил его по лицу тыльной стороной ладони. — Я сказал, открой рот. Боль пронзила его, ясная и чистая, как гром среди белого неба. Он почувствовал, как его тело отзывается на нее окончательной, унизительной готовностью. Он разомкнул губы, его дыхание стало прерывистым, в этом прерывистом дыхании читалось неконтролируемое возбуждение. Он не видел лица Сонджуна, только ощущал его тяжелый взгляд на себе. И тогда до него донесся тихий, спокойный голос, который он будет слышать во сне еще много лет: — Видишь? Твоему телу это нравится. Оно знает, кому принадлежит, ты мой, только мой. Гюджин понял, что Сонджун прав. Это было самое ужасное осознание из всех - он принадлежал ему. Эта мысль была единственным пристанищем, которое у него оставалось.