don’t worry.

Тишину свежей квартиры прорезал резкий, настойчивый звонок в дверь. Минхо уже был на ногах и мчался в прихожую. Сердце заколотилось, но не от неожиданности, а от тяжкого предчувствия. Он знал, кто за дверью. Знакомый тревожный стук в груди появлялся всегда, когда Джисону было плохо. Минхо рывком открыл дверь, и увидел то, чего боялся. За порогом стоял Хан, съежившийся, словно от холода. Его лицо будто взбухшее от слёз, а на бледной щеке горел свежий, багровый синяк, сопровождающийся кровоточащей ссадиной. Глаза, сияющие ранее, сейчас были пустыми и полными ужаса. - Они… опять? — голос Минхо прозвучал приглушенно, будто сквозь вату. Но Джисон его услышал, и смиренно кивнул. Внутри закипала ярость, чёрная и беспощадная, и мысленно Минхо представлял, как ломает кости обидчикам Хана, как ломает их черепа ногой один за другим, и как рвёт их рты, из которых вылетали до отвращения грязные слова, голыми руками. Но сейчас он видел перед собой хрупкого, разбитого Джисона. Показывать свой гнев было нельзя. Взгляд Хо стал бархатным, полным безграничной заботы и нежности, которую он берег только для Хана. Подбородок Джисона задрожал, и он, не в силах сдерживаться дальше, бросился в объятия старшего, вжавшись в него всем телом, как будто пытаясь спрятаться от свирепых лиц обидчиков. Минхо ощутил, как мелко дрожит его спина. Взяв Хана на руки, как ребенка, Минхо понёс его на кухню. Он усадил парня на стул и принялся суетливо искать аптечку. Вот ватные диски, вот перекись, и вот пластырь с зайчиками, который Хан так любил. Эта обыденность была спасительным якорем в море хаоса. - Я устал, Минхо, — голос Хана был тихим, приглушённым, и сорванным. У старшего сжалось сердце. Джисон кричал. Кричал, но его никто не услышал. Снова. - Я знаю, малыш… Они снова набросились на тебя без причины? — Минхо говорил тихо, ласково, таким тоном, который знал только Хан. Это был его личный щит, ограждающий его от всего мира. - Да. Что я сделал им? Где я оступился? Если ты знаешь, то скажи, пожалуйста, честно. - Ты ничего не сделал, в том-то и дело, — Ли задумался, сжимая в руках бутылочку с перекисью, до поболевших костяшек, — я поговорю с ними. - Поговоришь, или… - Поговорю, — твёрдо перебил его Минхо, не давая договорить. В этот момент он приложил смоченный перекисью ватный диск к чужой щеке. Джисон зашипел от резкой боли, но его успокоил родной шёпот: - Прости, родной, нужно продезинфицировать. Закончив обрабатывать ссадины, Хо повёл Хана в спальню. Он уложил его в свою постель, где пахло им самим — безопасностью и домом. Улёгшись рядом, Минхо стал нежно гладить младшего по спине, водил ладонью по выступающим позвонкам, пока дыхание младшего не стало ровным и глубоким. Сам Минхо не спал. В темноте его глаза горели холодным, словно лезвие заточенного ножа, огнём. В голове стал созревать план. Слово «поговорю» обретало новый, железный смысл.