Silent Cry

Хромая походка вела его вверх по ступенькам. Глаза, казалось, разбиты на мелкие кусочки, и вместо слёз из них сыпались осколки, оставляя тонкие порезы на коже. Лицо оставалось безэмоциональным. Взгляд был мутным и безжизненным. Это состояние напоминало белый шум — пустой и неразборчивый. На каждой ступеньке ему чудились чужие шаги — слишком знакомые. Иногда казалось, что он вот-вот обернётся и увидит Минхо. Того самого Минхо, который когда-то держал его за руку, вытаскивал из темноты, шептал «я рядом». Но теперь пустота шагала следом, и только её дыхание касалось спины. Он дошёл до границы света. Открыв металлическую дверь, увидел родной город. Если бы мысли были ясны, Джисон описал бы его как бездушный мегаполис, поглощённый неоном и суетой. Ночью город казался особенно мрачным: пустые улицы, редкие машины, бесконечные ряды многоэтажек. Всё будто отражало его внутреннее состояние — холодное, пустое, бессмысленное. Когда-то в этих огнях ему виделись другие картины. Он помнил, как Минхо показывал на них с крыши соседнего здания и говорил: «Смотри, Джисон, это похоже на маленькие звёзды. Даже в таком грязном городе есть свой космос». Тогда Джисон улыбался, веря, что пока рядом Минхо — у него тоже есть свой космос. Теперь огни были всего лишь огнями. Стоя на опасной высоте, он планировал оставить кровавый кратер. Худощавое тело, прикрытое лишь мешковатой чёрной тканью, дрожало на ветру. Разум был затуманен: от квартиры до крыши из ран на его теле лился кровавый дождь. Отколотые части лезвия, застрявшие в плоти, торчали, словно он попал под обстрел дротиками. Они продлевали мучительную боль. Каждая рана была напоминанием. Каждое движение бритвы по коже звучало в голове как «я не нужен». И после каждого такого движения он знал, что вечером Минхо всё равно приедет, прижмёт к себе, отругает и попросит: «Пожалуйста, не делай так больше». Джисон жил только ради этих слов. А потом… эти слова перестали звучать. По кончикам пальцев ритмично стекала кровь, вырисовывая узоры на тёплом асфальте внизу. Джисон истязал себя достаточно, чтобы, если мозг снова найдёт причины отложить встречу со смертью, у него не осталось физических сил. Это состояние давно отняло контроль над его действиями. И он помнил момент, когда всё рухнуло окончательно. Ссора. Минхо смотрел на него глазами, полными усталости и боли. «Я не выдерживаю, Джисон. Я больше не могу. Я тебя люблю, но это убивает и меня тоже». Эти слова ударили сильнее, чем все ножи и бритвы вместе взятые. Тогда впервые Джисон понял: если уйдёт Минхо — уйдёт и он. Пока тело стонало шёпотом, в мыслях бушевала буря из тысяч незнакомых голосов. Но среди них был один знакомый. Голос Минхо — тёплый, срывающийся, такой близкий. «Пожалуйста, останься со мной». Только теперь эти слова звучали как издевка. Минхо ведь ушёл. Прислушавшись к этому голосу среди тысячи, жалость к себе вылилась за края. Мышцы лица задёргались, превращая его выражение в уродливый оскал. Слёзы замутили взгляд. Они были тёплыми, почти живыми, а прохладный ветер слегка успокаивал. Но внезапное головокружение вернуло его в реальность. Оно было настолько резким, что сначала показалось, будто под ногами затряслась земля. Взгляд опустился вниз. Страх ударил в мозг, и тот отправил нерациональный сигнал конечностям. Джисон окаменел. Инстинкт подсказывал отойти от края, но он всё стоял, глядя в пропасть. В груди заныло — слишком знакомое чувство. Когда-то он ощущал то же самое, только тогда его удержала рука. Минхо стоял рядом и обнимал его за талию, тихо бормоча: «Я не отпущу. Никогда». Эти слова стали для Джисона якорем. Он тогда не прыгнул. Не смог. Потому что Минхо держал. Сейчас его руки не было. Подкатила новая волна головокружения, усилив страх. Лёгкие вдруг стали пустыми, и попытка вдохнуть не увенчалась успехом. Неужели и они парализовались? После нескольких отчаянных вдохов удалось глотнуть воздуха, но слишком резкое дыхание только усилило головокружение. Всё поплыло, его затрясло, и липкий ужас топил его. Он стиснул зубы, и в голове мелькнуло воспоминание — такое яркое, что на секунду захотелось отшатнуться от края и просто рухнуть на колени. Минхо, засыпающий рядом. Его мягкое дыхание на шее, ленивые движения пальцев, играющих с его волосами. «Ты знаешь, Джисон, иногда мне кажется, что всё это… — Минхо тогда замялся, — слишком тяжело. Но когда ты улыбаешься, я понимаю, что всё не зря». Джисон тогда повернулся к нему и сказал: «Я жив только потому, что ты рядом». И это была правда. Чистая, обжигающая правда. А потом настали дни, когда улыбки стало слишком мало. Когда Минхо приходил злой, усталый, закрывался в ванной и не отвечал на стук. Когда вместо слов поддержки звучало: «Почему ты опять это сделал? Сколько можно?» Когда руки, которые раньше держали, дрожали не от нежности, а от бессилия. Каждый раз Джисон чувствовал, как земля под ним рушится. Но он цеплялся. Потому что верил: если выдержит ещё чуть-чуть, Минхо снова станет тем, кто однажды назвал его своим светом. И вот теперь — пустая крыша, холодный ветер и звон в ушах. А руки больше не держат. Сквозь стиснутые зубы он выдавил неистовый крик. Мир ответил эхом, но это эхо вернуло ему только его собственное отчаяние. И Джисон полетел вниз. В ушах засвистел ветер. Сердце колотилось в бешеном темпе, тело набирало скорость, а мозг отчаянно искал выход, которого уже не существовало. Адреналин разрывал вены, но восприятие вдруг исказилось: время замедлилось до предела. Каждый миг растягивался, словно проходил через туннель чёрной дыры, приближаясь к собственной сингулярности Перед глазами замелькали вспышки. Но это были не крики и лезвия, а другое. Первая встреча. Джисон стоит на лестнице общежития, спрятавшись за наушниками, и смотрит в пол. Минхо подходит и берёт его за запястье: «Эй, я Минхо. А ты?» Тогда впервые за долгое время кто-то смотрел на него не как на тень, а как на человека. Первые признания. Они сидят на крыше, ноги свисают в пустоту. Минхо вдруг шепчет: «Я не знаю, что со мной. Но когда тебя нет рядом — мне пусто». Джисон долго молчит, а потом отвечает: «Я живу только потому, что ты есть». Они оба знали, что это не красивые слова, а правда. Первые ссоры. Минхо сжимает кулаки, голос срывается: «Ты опять это сделал! Я не могу так больше! Я люблю тебя, но ты топишь меня вместе с собой». Джисон стоит молча, кровь ещё не успела остановиться, и чувствует, что всё кончено. Эти картины мелькали, сталкивались, перекручивались, словно кто-то рвал плёнку с их общей жизнью. И вот — последняя вспышка. Минхо держит его в объятиях после долгого дня и шепчет в волосы: «Если однажды мне станет слишком тяжело… обещай, что ты всё равно останешься». Джисон тогда кивнул. Но обещания он сдержать не смог. Всё поплыло. В груди стало пусто, но вместе с этим пришло странное умиротворение. Он больше не боролся. Ему казалось, что он наблюдает за своим падением со стороны, словно зритель трагедии. Последний взгляд устремился в бескрайнюю пустоту неба. Звёзды были размыты, как будто плакали вместе с ним. И тогда внутри всё оборвалось. Мир слился в темноту, сознание покинуло тело, унося с собой и любовь, и боль, и отчаянные попытки удержаться. Телефон, оставленный на крыше, вдруг завибрировал. Имя на экране: Минхо-хён. Он всё-таки позвонил. Но экран продолжал мигать в темноте, а тело Джисона уже лежало разбитым на асфальте. Телефон звонил и звонил, но ответа больше не будет.