Подпол

             Могла бы она когда-нибудь себе представить, просто на миг своей безмолвной и отчуждённой жизни вообразить, что останется в погребе за закрытой дверью ожидать конца именно с осиротевшей соседской девочкой, рыжим котом, — хозяйке которого она с лёгким сердцем размозжила голову выстрелом из ружья, — и этим высоким мужчиной из паба, который перечитал все её немногочисленные, от родителей оставшиеся, книги из шкафа за эти дни, да и сам говорил порой так, словно рассказывал пьесу?       И не просто останется, а доживёт до осени, долгожданной и запозднившейся, принесшей благословенную прохладу, пролившуюся дождём на обожжёную землю, пряча под слоем вязкой грязи тех, кто отыскал свой путь наверх, к свету?       Нет, не могла бы.       Этот человек — первый, кто приходит к ней в дом, — стучится мягко, не настойчиво, склоняет голову и терпеливо ожидает её решения, пока она стоит, вцепившись в ружьё, не отводя взгляда от незнакомца на своём пороге, глотает нервно слова в их краткой беседе, — но всё же медленно поворачивает дважды рукоятку-защёлку, ослабляя засов, открывая дверь до узкой щели, сквозь которую осторожной тенью проскальзывает посетитель, скромно заняв место на самом краю дивана в гостиной, скрестив свои длинные руки на таких же длинных ногах.       В ту ночь она больше никого не впускает к себе и до рассвета прислушивается к кашлю и шороху за стеной — подобное всегда запоминается.       Он тихий, спокойный, иронично колкий, вызывающий у неё порой неуместную улыбку своими словами, ворчливыми и удивительно точными, — он говорит о своей человеческой природе легко и устало, пожимая плечами, чуть ссутулившись, но никогда не сопротивляется проверке.       У него глаза светло-голубые, чистые и внимательные, а ещё длинные пальцы человека, который в другой жизни мог бы быть музыкантом, — в какой-то миг он ими обрамил её собственное лицо, осторожно оттягивая её нижнюю губу, иссушенную палящим зноем, обнажая зубы, — а она стояла, окостенев от чужого прикосновения, и между ними холодел металл ружья.       — Белые, — усмехнулся он, возводя шаг без страха, отступая лишь для её собственного удобства, когда она переполошено нацелилась ему в грудь, распахнув испуганные глаза, — без намёка на красноту или болезненность, — а он стоял, невозмутимый и беззлобный, вскинув тонкие ладони, миролюбиво продолжая говорить: — Лишь поэтому нельзя принимать решения из-за одного признака, домовладелица. Ситуации у всех бывают разные.       С тех пор она была внимательнее и рассудительнее, но его самого больше не проверяла, занявшись другими посетителями по комнатам, — и отчего-то явки КЧС она выдавала остальным, но только не ему, неясно зачем пытаясь удержать его до самого конца, не позволяя случайности забрать его из этого дома, словно привыкла уже за эти недели засыпать под шелест страниц и тихий кашель в кулак за стеной своей спальни; словно в человечности его она была уверена сильнее, чем в своей собственной.       А позже, в погребе, когда они закрыли за собой деревянную крышку на подвесной замок, ожидая неизбежного, он никогда видом своим не пугал девочку, — та в доме пересекалась с ним только мельком, оплакивая потерю семьи, забившись в угол возле кухонных шкафчиков, чувствительная и недоверчивая, — но на него она смотрела завороженно, запрокинув круглую, как сердцевина подсолнуха голову, пытаясь вглядеться в его далёкое, вровень с верхним краем подпола, лицо, — он тогда опускался перед ней на колени, отдавал кота, который терпеливо сидел у него на руках, и молча смотрел на соседскую девочку в ответ, спокойный и мягкий.       А затем переводил взгляд на домовладелицу, бездумно вращающую рычажки радио, отвлекшуюся на них — и та хмурилась, резко отворачиваясь, потому что выглядело это всё слишком хорошо и идеалистично, чтобы быть правдивым, потому что она сама всей своей душой ненавидела этот дом-склеп, словно в насмешку ставший им последним убежищем, и ненавидела этот миг, правильный и мимолётный, кратковременный и от того печальный, потому что в конце концов они просто сгорят заживо в этом душном месте, их дверь выломает тот страшный Гость, вернувшийся, чтобы закончить начатое, и из-под земли к ним потянутся руки, сотни и сотни рук.       И потому она не спит, всё прислушивается к стуку там, наверху, чистит ружьё и караулит на лестнице, зорко вглядываясь в тени сквозь щели потолка-пола, — но день за днём, неделя за неделей ответом ей звучит одна лишь тишина, полная и нескончаемая.       И тогда она боится другого — всё совсем скоро закончится, всё будет хорошо и они уйдут, девочку найдёт брат её отца, этот высокий человек отправиться обратно в паб, а она останется здесь, вновь одна, до следующего лета.       И когда радио откликается на её зов, она чувствует разочарование.       Но понимает, что не думала об этом и секунды, когда они наконец-то выбрались наружу, бледные и ослабленные, ослепшие от темноты погреба, дышащие долгое время только пылью и землёй, — она вспоминает, как они шагнули за дверь, словно падали в бездну, оглушенные свежим воздухом и тусклым пятном солнца, спрятавшегося за серой ватой облаков, — жестокого и сжигающего всё живое ещё неделю назад, — и как стояли долго-долго, запрокинув головы к небу, к щедрой воде, смывающей жар, грязь и пот.       Она знает — на лицах их мокрыми следами сейчас оседает не только дождь.       И глупым поступком было бы проверить их глаза на красноту.       Она думает — вот сейчас, сейчас они взглянут на неё в последний раз, скажут спасибо и уйдут, по разные стороны от её дома так, чтобы она не смогла догнать каждого из них, и кто-то обязательно заберёт с собой кота, а она шагнёт в свою дверь, осядет на пол и умрёт от тоски и горя, утонув в тенях тех, кого убила своей рукой.       Но никто не уходит, и кот прячется в коридор обратно, брезгливо отряхивает грязные лапы и по-хозяйски занимает место на подоконнике, вылизывая медово-рыжую спину, радуясь мягким лучам, — и этот человек, этот высокий мужчина из паба наконец-то называет своё имя негромко, протягивает ей ладонь, в которую она тут же вцепляется, опуская ружье, с которым сроднилась за эти месяцы.       И понимает, что следующим летом, таким же жарким и полным Гостей, ей не придётся никому открывать дверь.       Потому что в доме она наконец-то не будет одна.