Истерика

       Они сидели на холодном, грязном полу. Падший ангел и демон. Те, кто по идее ненавидят друг друга. На деле же они сидели сейчас на коленях, прижимаясь и цепляясь друг за друга руками, как за спасительный круг, последнюю соломинку в огромном и глубоком море. Падший заходился в страшных рыданиях, от которых надрывается грудная клетка и после болят глаза. Тёмно-синие тени под глазами размазывались по щекам, превращая красивый сценический образ в сплошную грязь, как у последней потаскухи, а он продолжал рыдать. Навзрыд, захлёбываясь и давясь собственными слезами, однако находя утешение в бесконечном потоке слёз. Чем дольше он так сидел, прячась в чужих руках, тем легче на душе становилось. Милый революционер и сам не помнил, отчего так зашёлся, да оно и неважно. Неважно, что происходит — важно, как. Боль и горькое страдание перемешались с чудотворной нежностью и спокойствием, которые он так отчаянно искал повсюду, но вечно забывался в чужой лжи и терялся. Поэтому юный истерик продолжал надрываться, являя на свет всё новые солёные реки, лишь бы остаться здесь на подольше. Краем сознания он и сам удивлялся, как он с такой лёгкостью может расплакаться, да и так долго, видимо старые эмоции ожили как раз кстати. А в основных мыслях были главными только руки, так нежно держащие его, и тепло тела напротив.        А человек же напротив... Молчал. Напряжённо, вслушиваясь в истеричные всхлипы и судорожные вздохи, замирая на месте и не шевелясь в панике при внезапном приступе чужой слабости(?). Наверное, впервые за всё их время в Аду его молчание было лишено отвращения, презрения и ненависти к этому самому любимому человеку на свете. Теперь можно сбросить маски. Хотя бы на время, хотя бы на это мгновение, но побыть собой со своими трепетными чувствами. Он гладил падшего по волосам одной рукой, силой ограждая себя от того, чтобы зарыться в них, второй как можно крепче прижимая тело к себе, держа другого за спину. Служебная форма делалась мокрой от чужих слёз, сердце надрывалось и падало далеко-далеко от завываний и скулежа любимого, а он безнадёжно пытался сделать ему хоть сколько-то лучше. Тем, что просто сидел рядом и держал. Ни о чём не спрашивая, ничего не говоря, сидел, замерев подобно статуе. Этого этот демон хотел, когда сам при жизни безутешно плакал? Боюсь, он и сам не знает. Не знает и то, что требует от него сейчас другой, от того и паника, а он не задаёт вопросов. В такие моменты их вообще не задают. Просто делают то, что нужно делать в таких ситуациях. Душа сама тебе подсказывает, как поступать, хоть ты никогда этого не знал и не чувствовал. Хотелось забрать всю боль мальчишки, выцедить руками и унести самому, мучаться самому, только лишь бы он не страдал. Потому что ты страдать умеешь, тебе очень хорошо знакомо это чувство, потому ты и не хочешь его для другого. Но это, к глубокому сожалению, невозможно. Приходиться лишь молча сидеть и обнимать, ожидая, когда твоя любовь успокоится. Потому что на большие действия ты не имеешь права.

×××

       Винзензу кажется, что Вацлава похож на ангела. Не тех идеальных ангелов, которых рисуют в Библиях, то не ангелы совсем, а бесы сущие. Настоящего ангела, которого чувствуешь душой и сердцем, про которого с первого взгляда знаешь, кто он на самом деле. И Вацлава был настоящим ангелом, и он был в Раю, вот только другие райские черти его изгнали. Осквернили, обломали и сожгли крылья, бросили с Небес и навеки забыли, отреклись. Теперь он был нищим, падшим ангелом, но всё ещё светлым и настоящим. Беззащитный, такой хрупкий, но при этом такой отчаянный! Готовый отдавать другим всё, что есть у него самого, не оставляя от себя ни единого кусочка, святой в самом лучшем смысле этого слова. И эту святость Райнхард ненавидел больше всего. И в самом Вацлаве, и в этом треклятом Рае. Он прикасается ладонью к лопаткам, зная, какие там страшные шрамы и ожоги, следы сожжённых крыльев. А ведь когда-то он мог летать, ни о чём не беспокоясь... Но из-за идиотской ошибки пришлось этого лишиться. Лишиться пришлось и памяти: тщедушные ангелы забрали у Винзенза и Вацлавы их шанс на счастливую жизнь в Аду, лишив одного из них воспоминаний о жизни. Эту особенность он тоже ненавидел. За то, что теперь приходиться любить тайком, показывать вместо любви ненависть, что эта немая сцена в коридоре останется единственным приятным воспоминанием о их отношениях в Аду, что после этого придётся забыть об этом, будто ничего и не было. На деле же лишь сделать вид, постоянно возвращаясь перед сном к этому моменту и думать, думать о том, как это было приятно и что это могло для них значить. Но... Всё это будет потом. Сейчас один из них просто рыдает, забываясь в объятьях другого, и рыдать будет ещё долго, уж это он знает наверняка. "Другой" же прижимает его к себе и согревает руками, молчит, хотя в груди ужасно щемит от вселенской несправедливости, молчит и надеется хоть как-то его успокоить. А вместе они сидели на холодном, грязном полу...