Как (не) отпустить бывшего

С утра море дышало лениво, как кот под одеялом: длинной волной, расправляя блестящую спину. Пляж ещё не успел прогреться крикливыми продавцами кукурузы, и единственными звуками были чайки, шорох крема по коже и возмущённый голос подростка: — Я не буду носить вот это, — объявил сын, глядя на огромный надувной фламинго цвета «ослепи всех соседей». — Это не «вот это», — невозмутимо поправил Чонгук, щёлкнув насосом. — Это наш семейный корабль. Капитан отец, старпом папа и мастросы — вы. Всё логично. — Матросы? — дочка округлила глаза. — Как твой друг матрос? — Пират матрос ещё страшнее, — буркнул сын, но улыбнулся. Улыбка, как всегда, выдала — сопротивление носит декоративный характер. Тэхен разложил пляжное покрывало и, с удовольствием выгнув спину, сел в тень зонта. Очки — огромные, чёрные, с ним они смотрелись как у кинокритика на фестивале. Он поднял голову и лениво оценил происходящее: один мускулистый папа накачивает фламинго так, будто собирается в бой, другой — рисует песчаную линию, как будто размечает границы государства. Дети спорят, чья очередь быть «дозорной чайкой» и кричать «кар» на случай подозрительных волн. — Папа, намажь мне нос! — дочка сунула Тэхену флакон. — И уши. И локти. И все-все-все. — Уточните, пожалуйста, адрес доставки, — важно сказал Тэхен, капнул крем на палец и провёл белую дорожку по носу. — Носик защищён. Уши — международная зона спорных интересов. Локти — стратегический объект. — Папа, — вздохнул сын, опускаясь рядом, — она не стратегический объект, она сестра. И вообще. Можно просто мазать, не комментируя? — Нет, — ответили хором оба родителя. Чонгук, закончив с фламинго, подбросил его на воду. Тот качнулся и, как будто немного оскорбившись от величия океана, вильнул хвостом. — Все на борт! — рявкнул Чонгук, и мускулы у него под загаром легли чёткими линиями. — Но сначала… — он повернулся спиной к Тэхену и, даже не оглядываясь, подал флакон крема. — Контроль безопасности. Тэхен задумчиво крутнул крышечку. — Ты просишь меня намазать тебя кремом? — Я прошу тебя проявить гражданскую ответственность, — серьёзно сказал Чонгук. — член — стратегический объект. — прошептал. Сын осел в песок, прикрывая глаза ладонью: — Я ничего не вижу и не хочу видеть. Отныне даже слышать не хочу. — Зато я вижу, — тихо отозвался Тэхен и провёл ладонью по широкой спине — неторопливо, обстоятельно, как будто рисуя маршрут. Пальцы скользнули по плечам, задержались на шее, мягко вдавились на секунду в ямку между лопаток и скользнули ещё ниже. — Тепло. — Жарко, — поправил Чонгук, и, не оборачиваясь, улыбнулся. — Особенно там, где не достают твои руки. — Замолчу, — сказал сын, — но только потому, что это всё равно случится, если я вмешаюсь. Дочка в это время деловито насыпала горку песка на свои ступни. — Бабушка говорит, — сообщила она на полном серьёзе, — что если не мазаться, будешь как маленькая креветка. Мне креветкой не быть. Я принцесса морей. А ты, папа, кто? — Я тот, кто женился на принцессе песчаных замков, — Тэхен кивнул на Чонгука. — Но иногда мне кажется, что это был хитрый пират. — Пират, — легко согласился Чонгук, обернулся и наклонился к Тэхену так близко, что очки отразили его собственную улыбку. — Твой пират. Разрешите украсть один поцелуй до отплытия? — С разрешительной документацией ко мне, — без тени смущения сказал Тэхен и слегка приподнял подбородок. Поцелуй вышел коротким — дочка возмущённо «фу»кнула, сын покашлял, изображая аварийную сирену, — но на языке остался вкус соли и чего-то солнечного. Чонгук убрал прядь волос с лба Тэхена, и это движение было таким нежным, что у Тэхена на секунду щёлкнуло внутри: годами он чинил щёлчки в себе, а вот этот — берег. — Всё, по семейным протоколам поцелуи разрешены только при отливе, — выдал сын, но у самого губы дрогнули. — Поехали уже на фламинго, а то прилив и без нас справится. Экспедиция стартовала: фламинго хлюпнул крылом, дети взвизгнули, Чонгук подплыл и лёг рядом, удерживая корабль плечом, как будто тот и вправду был тяжёлым судном. Тэхен в воде двигался мягко, без брызг — ему всегда казалось, что море понимает тех, кто с ним разговаривает, а он разговаривал взглядом, шепотом, тенью ладони. — Смотри, — прошептал он, когда дочка уцепилась за шею фламинго, а сын, важный, как капитан порта, объяснял «курсы ветра». — Они спорят одинаково. Взгляд — твой, упрямство — моё. — Худшее наследство, — счастливо ответил Чонгук. — Идеальный комплект. Потом была импровизированная «олимпиада»: метание ракушек на дальность (дочка победила — её кривой, но невероятно вдохновенный бросок каким-то чудом перелетел через линию из водорослей), подводная охота на «сокровища» (сын нашёл пластиковое кольцо и объявил его древним артефактом Пломбирного Королевства), и вишенка — волейбол. Чонгук встал у сетки с видом человека, который готовит военную операцию. — Правила простые, — сказал он. — У кого мяч падает на песок — тот моет вечером тарелки. — Нечестно, — Тэхен поправил очки. — Ты — машина для прыжков. Я — эстет для подпрыгивания один раз в полгода. — Эстеты тоже моют тарелки, — отрезал Чонгук, подавая так, что мяч взлетел идеально по дуге. Игра пошла, как всегда, с подсечками, смешными падениями и комментариями судьи-дочки: «Фол! Не фол! Я не знаю, что такое фол, но звучит строго!» Сын, притворяясь скучным подростком, в какой-то момент так красиво вытащил мяч, что даже Чонгук присвистнул. — Хорошо, — признал он, — не мыло, но очень чисто. — Если мы проиграем, — шепнул Тэхен, наклоняясь к уху Чонгука, — я вымою… тебя. В душе. Основательно. С пеной. Мяч шмякнулся Чонгуку под ноги. — Минус одно очко папам, — весело констатировал сын, но, кажется, случайно посмотрел в другую сторону, делая вид, что не слышал. К полудню появились продавцы мороженого, пляж нагрелся, как плитка, а на горизонте лодка нарезала рыжие треугольники паруса. Дочка села на колени к Тэхену и зарылась лбом ему в ключицу — её накрывало после бурной деятельности. Сын принёс всем по стаканчику лимонада и изобразил «Я взрослый, мне можно ходить одному». Чонгук устроился рядом, подвинул зонт, чтобы тень точно закрыла их троих, и подмигнул: — Принцесса морей дремлет. Командование, может, обед? — Мы купим кукурузу, — сонно решила дочка. — И ракушку. Нет, две. Чтобы было парами. Как вы. Тэхен едва заметно дёрнулся. Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть, сколько бы времени ни прошло: к тому, как дети иногда называют их «парами», «наши», и как в этих простых словах помещается всё — суд, развод, тишины, шаги назад, шаги вперёд, и вот — солнце на чужих ресницах, своё. — Две, — кивнул он. — Чтобы было «парами». Они поели кукурузу, залили руки липким лимонадом, смеялись, когда у сына прилипла бумажная салфетка к подбородку, а дочка надула щёки так, что стала похожа на маленького барабульку. Чонгук то и дело касался Тэхена — ладонь к ладони, плечо к плечу, скользящий взгляд, как подводная рыбка. — Ещё бы музыку, — сказал он, глядя на воду. — И танец. На песке, босиком. — После тихого часа, — ответил Тэхен, кивая на спящую дочку. — И после того, как мы проиграем волейбол и вымоем тарелки. — Мы ещё не проиграли. — Ты уже проиграл один поцелуй, когда я его попросил, а ты отвлёкся, — лениво напомнил Тэхен. — Исправляюсь, — сказал Чонгук и наклонился второй раз — глубже, неторопливее. Поцелуй оказался тёплым, как воздух под зонтом, солёным от брызг, с лёгким смехом в уголках. У Тэхена где-то между рёбер лёгкая боль радости — та самая, правильная. Он поймал Чонгука за запястье и, не отпуская, прижался лбом. В мире есть звуки, которые можно слушать вечно: удар волны, детское сопение, и то, как любимый дышит ровно, потому что рядом — наконец-то рядом — всё нормально. — Эй, — донёсся возмущённый шёпот сына. — У нас тут несовершеннолетние. — У нас тут счастье, — не открывая глаз, ответил Тэхен. — Оно вообще-то сертифицировано. — Кем? — уточнил сын, но уже смеялся. — Мной, — сказал Чонгук. — И твоей сестрой. И тобой, когда ты думаешь, что никто не видит. Под вечер пляж стал медным. Дети устроили торговлю «сокровищами»: ракушки за поцелуй в щёку, камешки за обещание «ещё один день у моря». Чонгук «разорился», Тэхен — тоже. Фламинго скрутили обратно, он ворчал, шурша винилом, будто старый морской волк. У воды они задержались дольше всех. Сын швырял плоские камни — они прыгали по глади, считая прыжки, как будущие дни. Дочка, запрыгивая с пятки на носок, пела что-то про «фламинго не тонет, а папа не сдаётся». Тэхен и Чонгук стояли рядом, их тени вытянулись как две струны, переплелись у самой кромки. — Смотри, — тихо сказал Чонгук. — Наши тени идут параллельно, а потом сходятся, как эти две линии. — Очень на нас похоже, — ответил Тэхен и, не разрывая взгляда, шагнул ближе. Их следы действительно встретились и смешались. Мелочь, песок, ерунда. Но мы так устроены — собираем из мелочей смыслы, как дети — замки. — Завтра пораньше? — спросил Чонгук. — Пока пляж пустой. Я хочу, чтобы море услышало, как ты стонешь. — Завтра пораньше, — согласился Тэхен. — И послезавтра. И через неделю. Мне нравится план, где всё — пораньше, а ты — рядом. Но вот стонать я просто так не буду. — О, романтическая угроза, — усмехнулся Чонгук и схватился за сердце. — Пытаетесь меня заманить в ранние подъёмы? Я ведь соглашусь. — Я пытаюсь зафиксировать вас в графике, мистер «спонтанный». В разделе «ежедневно». Он снова поцеловал его — на этот раз совсем без свидетелей: сын отвернулся, считая прыжки, дочка высматривала в воде русалочьи хвосты. Поцелуй был мягким, как обещание. Чонгук ответил так, будто давно хотел сказать «да». Ладони быстро нашли ягодицы, Чонгук сжал их и немного приподнял Тэ, чтобы прижать к себе. — Кар! — неожиданно закаркала дочка — очень серьёзно, сделав ладошки рупором. — Подозрительная волна! Всем разбегаться! Волна, послушная маленькой адмирале, действительно прикатила, лизнув их лодыжки холодком. Они расхохотались, взялись за руки — один за руку сына, другой — за руку дочери — и побежали отступать, притворяясь, что спасаются от гиганта. Море шумело им вслед, как довольный друг. — Невозможно сосаться, когда эти мелкие рядом, — шепнул на ухо Тэхену. — Ты дебил, Чон Чонгук! Позже, уже у выхода с пляжа, сын остановился и оглянулся на песок. Его лицо, обычно тщательно «подростково-ровное», на секунду стало очень взрослым. — Это был хороший день, — сказал он просто. — Он был именно наш, — ответил Чонгук. — И завтра будет наш, — добавил Тэхен. — У меня в расписании это стоит, вас не знаю. Он подмигнул, и сын фыркнул — но шагнул ближе, подставив плечо под сумку с полотенцами. Дочка, взяв родителей за руки, закачала ими, как маятниками: — Домой! Душ! А потом — тарелки моют папы. Потому что… — она многозначительно посмотрела на сетку, где одинокий мяч качнулся на ветру, — потому что «фол». Я не знаю, что это, но звучит строго. — Суровый приговор, — вздохнул Чонгук. — Приму как мужчина. — С пеной, — тихо напомнил Тэхен. — С поцелуем и стонами, — ещё тише вернул Чонгук. — Ты не перестанешь, да? — Тэхен, я не брал тебя десять часов, это уже как минимум — недотрах. — Гуки, я тебя задушу, — он серьезно посмотрел на него, но на него смотрели в ответ насмешливо. — Задуши, любимый, я разве против? — Испорченный паршивец. Они пошли по деревянному трапу, оставляя за спиной россыпь следов. Вечер тёк им навстречу — золотой, солоноватый. Детские голоса переплетались, как обрывки флажков на ветру. Любовь — штука шумная, когда-то казалось, что от этого устаёшь. Оказывается, к правильному шуму привыкаешь, как к собственному сердцу: замечаешь только, если вдруг стихнет. Но сегодня всё было на месте — и шум, и смех, и лёгкие подколки, и тёплые касания на уровне «не заметил — но помню». — Пап? — спросила дочка на пороге их маленького пляжного домика. — А завтра можно снова быть пиратами? — Можно, — сказал Чонгук. — Но мы будем пиратами, которые никого не грабят, — добавил Тэхен. — Кроме поцелуев друг у друга. — Фуу, ну хватит уже, — протянул сын, но дольше, чем нужно, а потом улыбнулся так, что стало ясно: завтра он первым побежит к воде. Ночь опустилась мягко. Где-то далёкая лодка мигнула огоньком. В комнате пахло солью, кремом и чем-то очень простым — одинаковыми тенями на стене. Тэхен погасил свет, и в темноте нашёл ладонь Чонгука. Ладонь ответила сразу. — По расписанию, — прошептал Тэхен. — Ежедневно, — ответил Чонгук. И это было смешно, и серьёзно, и бесконечно легко. Как море, которое утром снова будет ждать их — шумное, солнечное, семейное. Их.