Кофе.Сигареты.Любовь

Золотистый вечерний свет лениво просачивался сквозь большие витринные окна кофейни в Сохо, заставляя пылинки танцевать в его лучах. Воздух был густым и сладким, пропитанным ароматом свежей выпечки и жареных кофейных зерен. Уютное место. Правильное место. По крайней мере, так убеждала себя Кроули последние пятнадцать минут. Пятнадцать минут. Целая вечность. Она сидела за маленьким столиком у окна, темный силуэт в черном, идеально скроенном пиджаке, на фоне мягкого, пастельного интерьера. Перед ней, в изящной фарфоровой чашечке, стыла черная, как смола, жидкость. Эспрессо. Горький, крепкий, как ее натянутые до предела нервы. Она сделала всего один глоток, едва приехав. Больше не смогла. Нервный стук ее пальцев по гладкой поверхности стола нарушал тихую симфонию приглушенных голосов и звяканья ложечек. Этого было недостаточно. Она резко отодвинула стул, вышла на улицу, в прохладные объятия лондонского вечера, и закурила. Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно громко в ее ушах. Первая затяжка обожгла легкие, но принесла мнимое облегчение. Она выдыхала дым медленно, почти ритуально, словно пыталась выдохнуть вместе с ним тот хаос, что бушевал внутри. Одна сигарета. Потом еще одна. Ее движения были резкими, рваными — полная противоположность той ленивой, змеиной грации, которую она оттачивала веками. Снова вернувшись за столик, она уставилась на свое отражение в темнеющем стекле. Рыжие, огненные волосы казались темнее в вечернем свете. За непроницаемыми линзами очков не было видно глаз, но она чувствовала, как мечутся ее зрачки, сканируя улицу. Она никого не видела. Ни прохожих, ни проезжающие мимо кэбы. Она видела только пустоту там, где уже должна была быть знакомая светлая фигура. Полный хаос. Шесть тысяч лет. Шесть тысяч лет они кружили друг вокруг друга на этой смешной, бренной планете. Шесть тысяч лет спасений из огня и воды, тайных обедов в Париже, споров о вине, споров о людях, споров обо всем и ни о чем. Шесть тысяч лет невысказанных слов, повисших в воздухе, словно дым от ее сигареты. И сегодня она решила. Хватит. Пора. Мысли в ее голове были похожи на рой взбесившихся пчел. Фразы, которые она репетировала все утро, теперь казались жалкими, человеческими, заученными до тошноты. «Азирафель, мы должны поговорить…» Слишком официально. «Ангел, я больше так не могу…» Слишком драматично. «Просто… давай будем ‘нами’…» Слишком размыто. Каждая из них разлеталась в прах, стоило ей только представить светлые, удивленные глаза Азирафель. В голове назойливым мотивом закрутилась строчка из какой-то песни, услышанной по радио в «Бентли» по дороге сюда. Когда разлюбишь, не забудь позвонить… Горькая усмешка сама собой скривила губы. Какое к черту «разлюбишь», ангел, если мы так и не посмели начать? Страх отказа был не просто мыслью. Он ощущался физически — ледяной ком в животе, мешающий дышать. Она — демон, существо, созданное из пламени и неповиновения. Она искушала царей и свергала империи. Но мысль о том, чтобы сказать три простых слова существу, которое знает ее лучше всех во Вселенной, парализовала ее волю. Эспрессо остыл окончательно. Она снова подняла взгляд. И в этот момент над дверью звякнул колокольчик. Колокольчик над дверью звякнул так пронзительно, что Кроули на мгновение показалось, будто это у нее в голове. Она замерла. В кофейню вошла Азирафель. Она принесла с собой порыв прохладного уличного воздуха и едва уловимый аромат старых книг и озона. Ее светлое пальто было застегнуто на все пуговицы, а клетчатый шарф — единственная яркая деталь в ее наряде — был повязан с очаровательной небрежностью. Прядь светлых, упрямых волос выбилась из идеальной укладки и забавно топорщилась у виска. Она выглядела немного растрепанной и оттого до невозможного живой. Ее глаза, цвета ясного неба после дождя, обеспокоенно оглядели зал. На секунду в них промелькнула паника — а вдруг она ошиблась местом? Временем? Эпохой? Но затем ее взгляд наткнулся на темную фигуру у окна, и все беспокойство мгновенно испарилось, сменившись такой широкой, искренней и облегченной улыбкой, что у Кроули что-то оборвалось внутри. Сердце, которое она почти не ощущала последние шесть тысяч лет, споткнулось, сделало неуклюжий кульбит и рухнуло куда-то в район желудка. Вся ее тщательно выстроенная стена из демонической крутости и сарказма пошла трещинами от одной этой улыбки. Ангел. Кроули заставила себя расслабленно откинуться на спинку стула, изображая полнейшую невозмутимость. — Дорогая моя, прости, я немного опоздала! — прощебетала Азирафель, торопливо подсаживаясь за столик и стаскивая перчатки. — Ты не поверишь, мне сегодня принесли первое издание Генри Филдинга, представляешь? В совершенно идеальном состоянии! А потом на улице я видела, как один джентльмен пытался очень вежливо объяснить стае голубей, что они нарушают его личное пространство. Так забавно! Слова сыпались из нее, как горох, не давая Кроули ни единого шанса вставить хотя бы слово. Она явно нервничала не меньше, но, в отличие от Кроули, выбравшей тактику напряженного молчания, Азирафель избрала своим оружием неудержимую болтовню. Не дав демонице даже открыть рот, она тут же взмахнула рукой, подзывая официантку: — Будьте добры, принесите мне, пожалуйста… э-э-э… что-нибудь самое вкусное! И, пожалуй, побольше крема! И чай, черный, с бергамотом. Официантка понимающе улыбнулась и через пару минут вернулась с подносом, который был похож на персональный рай для сладкоежки. На столе перед Азирафель выросла целая композиция: воздушные профитроли, щедро политые шоколадом, элегантный тарт с малиной и башенка из слоеного теста с заварным кремом. Контраст был почти комичным. На одной стороне стола — ее сахарный бунт во плоти, источающий ароматы ванили и ягод. На другой — одинокая, забытая чашечка остывшего черного кофе Кроули. — О, божественно! — выдохнула Азирафель, с детским восторгом разглядывая десерты, и ее щеки слегка порозовели. Кроули молчала. Все слова, все заготовленные фразы, которые казались такими важными всего пять минут назад, растворились и увязли в этом густом, сладком креме. Кроули сделала глубокий вдох, собирая остатки своей демонической решимости в кулак. Она чуть наклонилась вперед, положив локти на стол. Нужно было пробиться сквозь эту сахарную дымовую завесу. — Ангел, нам нужно… — О, дорогая, ты просто обязана это попробовать! — Азирафель, казалось, совершенно ее не слышала. Она с хирургической точностью отделила маленькой вилочкой кусочек малинового тарта и протянула его через стол. — Малина! Настоящая, летняя малина, можешь себе представить? Вкус — просто… небесный! Кроули застыла, глядя на подрагивающую у нее перед носом вилку. "Небесный". Какая ирония. Она медленно покачала головой, игнорируя угощение. — Азирафель. Это серьезно. Я не за этим тебя позвала. Ее голос прозвучал ниже и тверже, чем она намеревалась. Это подействовало. На долю секунды. Веселое выражение исчезло с лица ангела, сменившись мимолетной тенью паники. Ее рука с вилкой дрогнула и опустилась на стол. Но вместо того чтобы посмотреть Кроули в глаза, Азирафель в панике атаковала профитроль. Она запихнула его в рот почти целиком, и ее движения из изящных превратились в поспешные и нервные. Капелька крема осталась у уголка ее губ. Она торопливо смахнула ее салфеткой, избегая взгляда Кроули. — Кстати о серьезном, я тут подумала… тартан, — выпалила она с набитым ртом. — Он ведь снова входит в моду, верно? Тебе бы пошел. Особенно в темно-зеленых тонах. Очень… змеиных, если можно так выразиться. Это было уже слишком. Попытка сменить тему была настолько неуклюжей, настолько отчаянной, что Кроули почувствовала, как по ее венам вместо крови начинает разливаться раскаленное раздражение. Она чувствовала себя полной идиоткой. Великая и ужасная демоница, низвергательница праха, оказалась вчистую переиграна с помощью слоеного теста. И всё так просто, кофе и сигареты… Любовь. Строчка из песни взорвалась в ее мозгу насмешливым рефреном. Просто. Для этих смертных, которые сидели вокруг, держались за руки и смеялись, — для них, наверное, было просто. Они не тащили за собой груз из шести тысяч лет запретов, страхов и невысказанных чувств. Почему для них, двух самых могущественных существ на этой планете, это оказалось сложнее, чем остановить Апокалипсис? Ее решимость таяла, испарялась, как утренний туман над Темзой. — Ангел… — начала она снова, но ее голос прозвучал уже глухо и безжизненно. Азирафель не дала ей закончить. Она расправилась с последним кусочком пирожного и откинулась на спинку стула, блаженно улыбаясь, словно ничего необычного не происходило. Словно сердце Кроули прямо сейчас не билось о ребра, как птица о прутья клетки. — Просто чудесный вечер, не правда ли, дорогая? — с деланным воодушевлением произнесла она, аккуратно промокая губы салфеткой. — Так хорошо, что мы нашли время встретиться. Просто посидеть. Как старые добрые друзья. "Старые добрые друзья". Эти три слова упали на стол между ними, приглушив звон посуды и гул кофейни. Для Кроули они прозвучали громче грохота падающих звезд. Что-то внутри нее оборвалось. Терпение, надежда, шеститысячелетний запас самообладания — все это разом иссякло, оставив после себя лишь выжженную пустоту и холодную ярость. Она больше не пыталась говорить вежливо. Не пыталась намекать. Она просто сняла очки. Без темных стекол ее змеиные глаза, золотые с вертикальными зрачками, казались нечеловечески яркими в мягком свете кофейни. Она в упор посмотрела на Азирафель, и в этом взгляде было столько боли и гнева, что ангел инстинктивно вжалась в спинку стула. — Азирафель, — произнесла Кроули, и ее голос был тихим, ровным и смертельно опасным. — Перестань. Болтовня замерла на полуслове. Азирафель застыла, словно пойманный зверек. — Посмотри на меня, — продолжила Кроули, не отводя взгляда. Ее голос не требовал — он приказывал. — Не на пирожные. Не в окно. На меня. Я говорю о нас. Слово "нас" повисло в воздухе, тяжелое и заряженное смыслом. Лицо Азирафель стало непроницаемым. Легкий румянец исчез, улыбка превратилась в натянутую, испуганную гримасу. Она отчаянно пыталась сохранить вид безмятежного дружелюбия, но ее глаза выдавали все — в них плескалась чистая, неприкрытая паника. Она смотрела куда-то сквозь Кроули, словно перед ней было не живое существо, а стихийное бедствие, которое нужно было просто переждать. И тогда она произнесла роковую фразу. Голосом, который дрожал, но изо всех сил старался казаться беззаботным. — Дорогая, я… я право не понимаю, о чем ты. У нас ведь такая крепкая… — она запнулась на долю секунды, подбирая самое безопасное, самое убийственное слово, — ...такая замечательная дружба. Лучшие друзья за все эти годы! Слово "дружба" не прозвучало. Оно ударило. Как пощечина. Как выстрел в упор. Для Кроули это было самое страшное, что она могла услышать. Это не было просто словом. Это было отрицанием. Перечеркиванием всего. Тех взглядов через толпу на Голгофе. Спасенных книг из огня. Вина в блокадном Париже. Бесчисленных встреч, которые не имели никакого смысла, кроме одного — просто быть рядом. Все это, вся их общая, тайная вселенная, было сведено к банальному, платоническому термину. "Дружба". В этот момент она поняла, что проиграла. Не Небесам. Не Аду. А страху, сидящему напротив нее за столиком и отчаянно делающему вид, что ничего не происходит. На несколько ударов сердца Кроули просто сидела и смотрела на нее. Она не моргала. Весь мир сузился до испуганного лица ангела напротив. В ее золотых, змеиных глазах на мгновение отразился весь их шеститысячелетний путь, а затем, словно кто-то щелкнул выключателем, свет в них погас. Осталась лишь бесконечная, выжженная пустота. Медленно, с какой-то отстраненной аккуратностью, она взяла со стола свои темные очки и надела их. Щит был поднят. Занавес опущен. Спектакль окончен. Затем ее рука потянулась к чашке с давно остывшим эспрессо. Она поднесла ее к губам и выпила залпом, до последней капли. Движение было почти ритуальным, словно она принимала яд или приносила клятву. Вкус был отвратительный — кислый, горький, как вкус пепла на языке. Вкус поражения. Она поставила чашку на блюдце с едва слышным стуком. Тишина за их столиком стала плотной, осязаемой. Кроули молча запустила руку во внутренний карман пиджака и достала несколько мятых купюр. Не глядя, она бросила их на стол — гораздо больше, чем требовалось. Она не собиралась ждать сдачу. Она вообще больше не собиралась ничего ждать. — С меня хватит, — произнесла она глухо, и в ее голосе не было ни злости, ни боли — только всепоглощающая усталость. Она резко, одним отточенным движением, отодвинула стул и встала. Ни единого взгляда в сторону Азирафель. Она просто развернулась и пошла к выходу — быстрая, темная тень, разрезающая уютный свет кофейни. Ее спина была неестественно прямой. Она не просто уходила. Она исчезала. Азирафель смотрела ей вслед с приоткрытым ртом. Ее мозг отказывался обрабатывать происходящее. Стена из пирожных, шуток и вежливого отрицания, которую она так усердно возводила, рассыпалась в прах, открывая вид на бездну. Только сейчас, видя удаляющуюся спину — такую знакомую и в этот момент такую чужую, — она в полной мере осознала всю катастрофичность произошедшего. Ее паника мгновенно сменилась ледяным, всепоглощающим ужасом потери. Это было не просто расставание после неудачного разговора. Это был разлом. Возможно, навсегда. — Кроули, подожди! — голос сорвался с ее губ испуганным, сдавленным шепотом. Но Кроули, казалось, не слышала. Ее рука уже легла на ручку двери. Инстинкт, отточенный за тысячелетия тревог за свою непутевую демоницу, сработал быстрее разума. Азирафель сорвалась с места, неуклюже отодвинув стул, который с протестующим скрипом проехался по полу. Один быстрый взгляд брошенный на нее другими посетителями, она не заметила. Все ее существо было сконцентрировано на темной фигуре, уже открывающей дверь во внешний мир. Она догнала ее на самом пороге. Ее пальцы, дрожащие и холодные, вцепились в жесткий лацкан пиджака Кроули. Дверь распахнулась, впуская в теплое, пахнущее кофе пространство порыв ледяного уличного воздуха, который безжалостно ударил по лицу. Кроули замерла, но не обернулась. На одно ужасное мгновение Азирафель показалось, что она просто стряхнет ее руку и уйдет, не сказав ни слова. Но она обернулась. Резко, всем телом, словно хищник, которого дернули за хвост. Она не сняла очки, но за темными стеклами Азирафель почти физически ощутила ее обжигающий, яростный взгляд. Он был подобен силе, которая заставила ее отшатнуться, но она упрямо не отпускала рукав. Злость и боль, которые Кроули копила не просто часами, а веками, наконец, прорвались наружу. — Ты идиотка, — прошипела она, и в ее голосе змеиный яд смешался с едва сдерживаемыми слезами. Голос сорвался, сломался на последнем слоге. — Просто идиотка. Азирафель вздрогнула, как от удара. — Мы могли бы быть… — Кроули сделала рваный вдох, словно слова застревали у нее в горле, царапая его. — …вместе. В глазах Азирафель мгновенно вскипели слезы, застилая мир размытыми пятнами света. Она упрямо замотала головой, отчаянно цепляясь за единственные аргументы, которые у нее были, — за свои оковы. — Небеса… Так нельзя… Мы не можем, Кроули… — забормотала она, но слова звучали слабо и неубедительно даже для нее самой. Это были чужие правила, старый, истлевший пергамент, который она пыталась использовать как щит против живого, кровоточащего сердца. Слабое, дрожащее «мы не можем» повисло в холодном воздухе между ними. Для Кроули это прозвучало как вызов. — Не можешь, да? — язвительно бросила она, и в ее голосе уже не было боли, только чистый, закаленный в адском пламени сарказм. Ее терпение лопнуло. Слова больше не работали. За шесть тысяч лет они испробовали все слова, все намеки, все недомолвки. Осталось только одно. Она сделала шаг вперед, сокращая последнее, самое важное расстояние между ними. Одной быстрой, резкой рукой она сорвала с себя очки, отшвырнув их в сторону. Ее змеиные, пылающие золотом глаза впились в лицо Азирафель. Другой рукой она мертвой хваткой вцепилась в мягкий воротник ее пальто и с силой притянула ангела к себе. И поцеловала ее. Жестко, отчаянно, сердито. Это был не нежный поцелуй. Это было заявление, последний аргумент в споре, который длился шесть тысяч лет. Это был весь их ангст, вся их невозможная любовь и вся их общая боль, спрессованные в одно-единственное движение. Поцелуй со вкусом горького остывшего кофе, сигаретного дыма и соленых, предательских слез, которые Азирафель даже не заметила на своих щеках. Азирафель на секунду застыла от шока, ее тело стало твердым, как камень. Ее руки беспомощно повисли в воздухе, не зная, оттолкнуть или обнять. А затем… она ответила. Неумело, робко, словно ее тело действовало по какому-то древнему, забытому инстинкту, который был сильнее страха и Небесных предписаний. Это был ответ не столько губ, сколько души. Кроули отстранилась так же резко, как и начала. Тяжело дыша, она смотрела на Азирафель. На ее чуть припухшие от поцелуя губы, на широко распахнутые, заплаканные глаза, в которых ужас боролся с чем-то новым, пугающим и совершенно неизведанным. Они стояли на пороге, между теплым, уютным светом кофейни и холодной темнотой лондонской улицы. Между двумя мирами. Между прошлым и будущим. Молчание. И в этой оглушительной тишине в голове у обеих, как наваждение, зазвучали одни и те же строчки. Человек, который сошёл с ума, Знает меня наизусть… …Как тебе удалось? Дождаться меня...