Живая петля

Тёмная комната, на полу осколки разбитой бутылки. Если сделать неаккуратное движение, можно неплохо вскрыть себе стопы, но сейчас это волнует меньше всего. В воздухе застыл тяжёлый смог падения. Два мужчины с расширенными зрачками ловят приходы, видимо, от порошка, рассыпанного на столе, и видят лучший мир. Мир, где они не избитые жизнью люди. Мир, где Йере больше повезло и он не зависим от всего возможного дерьма. Мир, где Йост с ним не знаком и не подсел с фином за компанию. Хотя, возможно, это всё равно бы случилось. — Она сказала — я ненадёжный, что я нарик... представляешь? А потом взяла и... забрала свой кактус из нашей квартиры. Или собаку... похер... — бормотал фин, глядя куда-то сквозь предметы и пространство. Йост в этот момент тоже смотрел куда-то сквозь. Сквозь время и бытие. Сзади эхом раздавался голос отца, такой реальный и близкий: «Ничтожество, сколько ещё ты собираешься строить из себя слабака?» И был прав. Сколько нидерландец себя помнит, с самой смерти родителей его не покидал мрак, вина, обида на себя. Это чёрное облако нависало над ним всю жизнь. Но теперь оно просто слилось с телом и поедало органы изнутри. Даже тогда, когда было грех жаловаться, эти чёрные корни в голове пускали свой яд. Бесит.

***

— Йост, о чём ты мечтаешь? — под звук сверчков голос эстонца казался ещё более волшебным в ту минуту. Словно этот человек вышел из идеальной сказки, где Йост должен был умереть счастливым в старости, с любимым человеком. Но жизнь сложнее. — Освободиться, — ответил блондин, тщательно обдумав сей ответ. Потому что каждый раз, когда Йост был на грани того, чтобы сказать «я счастлив», в голову приходили бесы, шептавшие: «Ты его сломаешь». «Ты не умеешь любить». «Ты больной с самого начала». Йост выпустил последнюю затяжку из лёгких и выдохнул. Томми же, услышав ответ, вскинул одну бровь, но решил не копаться. — Томми, не лезь ко мне в душу, прошу, ты найдёшь там только чёртово минное поле. — Посмотрим.

***

И когда он начал так часто видеться с Карьей? Наверно, полгода назад... Жизнь с тех пор стала сплошным пьяным сном, и следить за временем было неинтересно. Но он помнит тот день, когда впервые заехал к нему выпить. Тогда всё тоже началось с бумаги, но не купюры, свёрнутой в удобную трубочку, а с стопки хрустящих листов, испачканных в его ущербности. Диагноз: хроническая депрессия, тревожное расстройство личности. А далее рекомендации. Но всё это через призму восприятия блондина выглядело не более радостно, чем: «Вы нездоровы и никогда здоровым не станете. Учитесь с этим жить как хотите». Раздражает. Всю жизнь он бежит от такого себя, в надежде обрести покой, но эти приёмы, заключения, неработающие антидепрессанты... Было ужасно паршиво. Йост, наверно, минут 15 уже сидел на стуле в общей с Томми пустой квартире и втыкал в бумаги, буквы на которых разъезжались. На экране телефона на столе висело сообщение от Томми: «Как сходил? Есть новости?» Ха... да что он ему скажет? Да, Томми, я всё ещё ничтожное существо, которое столько лет не может разобраться со своими же тараканами. Да, я ходил к психологу, психиатру, принимал лекарства, разные терапии. И ни-че-го. С уставшим вздохом Кляйн уставился на бутылку невскрытого виски под столом. Поднял её. Рука сама потянулась к телефону и набрала номер, который Томас запрещал набирать. Уже наверно только глухой не слышал о проблемах в прошлом довольно жизнерадостного музыканта Йере с алкоголем и наркотиками. Но блондину кажется, что все преувеличивают. А тут он как раз приехал на последний концерт в туре. В любом случае, хуже, чем сейчас, не будет, верно?

***

«Хай, Томми. Йост мне уже 2 недели не отвечает, не знаешь, что с ним?» Конечно знает. Сколько бы Кляйн ни пытался от него скрыть свой кутёж. Но в этот раз это непозволительно затянулось. Затянулось и приобрело более серьёзные и болезненные обороты. Но у Томми сейчас не было на душе ни тревоги, ни разочарования. Это правда уже тупик. Сегодня в холодной постели проснулся не Томми, а отчаявшийся старик. Пожалуй, сейчас его подняла с постели только горькая решительность. Впервые он был настолько спокоен и... умиротворён? Выбор был сделан, он сделает то, что нужно обоим. Он собрался, надел лёгкий лонгслив, чёрное пальто, брюки. Пожалеет ли он? Плевать.

***

«Ты виноват без вины, тем только Что волку хочется скушать Твои нежные соски И твои маленькие уши» Как они оказались в постели? Ни Йост, ни Йере уже не помнят. Да и имеет ли это значение? Сейчас они оба под кайфом, им хорошо, и ничего более не волнует. Блондин ощущает ленивые мокрые укусы по всему телу, пусть и слабо. Наиболее сильно сейчас кусает совсем не Карья, а бредовые галлюцинации, что шепчут ему на ухо голосом Томми. Он сейчас видит не потрескавшийся потолок и Йере сверху, а то самое звёздное небо. Не хриплое прокуренное дыхание, а ровный смех эстонца. — Мы справимся, не переживай, — послышался голос из тумана видения. Да, тогда он так и сказал. И Кляйн поверил ему, но всё оказалось зря. Образы начали рассеиваться, а к горлу подступала тошнота. Даже не от количества химии в организме, а от себя. Удивительно, что даже сейчас он не способен ни на что, кроме самоугнетения. Так какой смысл тогда что-то делать? Поэтому блондин лишь закрыл глаза с белыми ресницами и отдался остаточному действию веществ. Всё это время телефон валялся где-то на полу, но всё слышал...

***

«Я мёртвый пилот у руля, ты моя живая петля» Томми ехал в машине в наушниках. Он слышал всё: от бредовых наркоманских диалогов с дублирующимися предложениями до томных вздохов. Как ни странно, на сердце было пусто. Сегодня он наконец поможет любимому человеку обрести свободу, и эта мысль затмевала другие. Когда автомобиль подъехал на ту самую улицу, он решил остановиться. До квартиры дойдёт пешком, не торопясь. Наушники беспечно были выдернуты из ушей, Томас в последний раз взглянул на иконку приложения, которое ознаменовало конец. Это была не первая измена, не первый срыв, поэтому Таммеметс уже успел и поплакать, и порефлексировать, и даже пофилософствовать над всеми этими жалкими годами попыток помочь. Йост всегда выглядел как ангел, только падший. Такой красивый и в то же время смертельно опасный. Он вышел из машины, ветер развивал плащ. В правом кармане ощущалась тяжесть. «Можете трахаться спокойно, я никуда не тороплюсь Ведь в океане минусов уже маячит жирный плюс»

***

Нидерландец уже неплохо отошёл от того состояния и сейчас просто смотрел на то, во что превратил свою жизнь. Те самые осколки, гора бутылок, пустые пакетики. Спящий на грязной постели Йере. Боже, сколько дней они не просыхали. На своё отражение было страшно смотреть, поэтому взгляд избегал всего отражающего, телефона в том числе. Он перестал ночевать дома уже... давно. Конечно же он не придёт туда больше. В таком виде... даже Томми станет тошно, уже не говоря о его поступках. ... «Недолго осталось грустить, ведь ты вернёшься до рассвета, я без цветов, прости...» Кляйн оделся и вышел из квартиры в подъезд, дабы закурить, но взгляд с всё ещё жуткими расширенными зрачками упал на фигуру, сидящую на лестнице с сигаретой. Блондин подумал, что это очередная галлюцинация, видение. Закрыл за собой дверь. Но образ не расплывался, не мигал. Осознание врезалось в мозг, и Йост опешил. — Томми... — еле слышно, словно убеждая себя самого, промолвил Кляйн, — что ты тут... прости... прости, прости. Снова пустил слабину. Какой идиот вообще делает, а потом неизбежно жалеет. Он резко закрыл лицо ладонями, и слёзы-бриллианты посыпались градом из глаз. Он в жизни так не плакал, наверно, только в тот самый день, когда нашёл мать мёртвой. Кэш бросил тлеющую сигарету и притоптал ногой. — Тш-ш-ш, тихо, — томно успокаивал Томас, подходя ближе и прижимая к себе белокурого ангела, — я всё знаю и прощаю тебя. Ты же знаешь, я всё тебе прощу. Через несколько минут всхлипы прекратились, и Йост поднял взгляд на холодное лицо Томми. Он не знал, что эстонец сейчас сам еле сдерживается, но ему и не нужно знать. — Йост, спасибо тебе за всё, серьёзно, за всё. Блондин лишь недоумённо глянул в глаза партнёра, не понимая. В смысле, его можно за что-то благодарить? Сколько он помнит их отношения — он лишь ломал, с сожалением, сам того не хотя, но ломал. А Томас лишь, как мать, был рядом и спасал. Йост стал для него живой петлёй. — А теперь я тебя освобожу, — Томми произнёс это как мантру. Он на мгновение замолчал, глядя в глаза Йоста, в эти бездны страдания, в которые он когда-то так хотел впустить свет, — и себя тоже. В мгновение на глазах Йоста появилась ясность и понимание того, что сейчас произойдёт. Холодное лезвие ножа резко проткнуло набухшую сонную артерию, и Томми ощутил обильную тёплую струю на руке. Йост упал на колени, Томми его поймал, медленно опуская. И обнимал так крепко, как только мог и позволяли силы. Он слышал, как сердце спешно замедлялось, а на плечо текла горячая кровь. Наконец эстонец позволил себе улыбку и мелкие слёзы. Он наконец-то смог, наконец-то спас. И что будет дальше — совсем неважно. Наконец в их душах воцарилась тишина, в которой больше не шептали бесы. «Я бы вошёл в тебя снова, если бы черви не сожрали твой труп».