Счастье в забвении

Следы на белом снегу оставались черные, как если бы каждый шаг был настолько тяжел, что продавливал сугробы до темной промерзшей земли. В Полисе такой земли не было, даже в цветочных горшках. А еще в Полисе никогда не было так холодно. Он смотрел наверх и понимал, откуда этот холод идет – прямо оттуда, с неба, из космоса. От далеких звезд. Муза сказала бы сейчас, что они там – далеко в вышине – тоже мерзнут, и посетовала бы, что нельзя связать каждой по шарфу. Муза. Как странно было теперь произносить это имя. Он и не произносил вслух, просто даже внутри себя это было странно. Ведь это имя – он знал это из базы оцифрованных древних сочинений – значит что-то вроде “та, что вдохновляет”. О, как это было верно раньше! Раньше он следовал за ней, за ее безумными мечтами, немного даже не поспевая, и она вдохновляла его создавать и изобретать. А теперь это он стремился вырваться, стремился к звездам, а она… А она не последовала за ним. Рядом из темноты выступает силуэт с гитарой за спиной – он теперь всегда ее носит, даже спит с ней в обнимку, Икар видел. Он вообще за эти несколько тоскливых недель в лагере видел многое, даже такое, чего ему не надо бы видеть. Как человек, который, казалось, ничего не боялся, кричит и плачет во сне. Как он зовет Барда, его отца, и зовет ее – ту, которую Икар звал и сам, только она за ним не пошла. Как опасный и бесстрашный волк становится грустным уставшим человеком. – Звезды, – говорит Икар в пространство. И даже в этом как будто звучит ее имя. Персей не отвечает, но Икар знает, что это совсем не значит – не реагирует. Он следопыт, лесной житель. Он реагирует всегда и на все. – Греться пойдешь? В этом тоне нет заботы или, еще чего, нежности. Бродяга всегда говорит, как будто ему все равно. Но Икар уже выучил, что это не так. Там, в палатке, у очага собралось все их крошечное воинство – все, кто остался, выдержал, выжил после отлета. Некоторых подстрелили снайперы Архонта, еще там, в городе. Некоторые просто испугались и передумали в последний момент – что ж, может быть, тем лучше для них. Кто-то погиб уже после – от странных болезней, которые они подцепили с непривычки, от холода. Они считали своей заслугой, что хотя бы от голода не умер никто. И среди этого ежедневного выживания Икар все больше убеждался, что она все сделала правильно. Если бы она улетела с ним и погибла, он считал бы, что это по его вине. А так – винить некого и даже не в чем. Все хорошо. * Икар был готов застать ее плачущей, впавшей в депрессию или истерику, был готов, что она вообще не будет хотеть его видеть – или, наоборот, попросит сидеть с ней и никуда не уходить. У него никогда никто не умирал (потому что никого, считай, и не было), но представлял он это себе как-то так. Как-то так представлял себе горе. На самих похоронах Барда он не был, только видел по телевизору. А потом – раз уж его передвижения формально никто не ограничивал – побежал искать Музу. И нашел ее. С новеньким золотым браслетом на руке. Икар пытался убедить ее, напомнить, как она мечтала о звездах, но она качала головой и только улыбалась – не как наивная и немного нелепая Муза. А как очень старая женщина, которая видела все и которой больше ничего не нужно. – Я не полечу, – сказала Муза. – А ты лети, если хочешь. И когда от отчаяния Икар в первый – и единственный – раз повысил голос на ту, кого любил, в его жизни появился Бродяга. В прямом смысле вылез откуда-то из подпола, из неизвестно какой вонючей канализации, куда ему удалось уползти, скрываясь от людей Тесея, весь черный и чумазый – только зубы в оскале белые. И сказал, совсем не попадая в патетический настрой момента, а как-то очень просто и деловито: – Если ты будешь хоть к чему-то принуждать мою сестру, я тебя ушатаю. А потом они улетели. И во время полета Икару то и дело казалось, что она все-таки плывет рядом с ними, невидимая, и ее осторожная тень указывает им верный путь. * – Я пока тут постою, – откликается Икар на предложение Бродяги погреться. Он смотрит в сине-черное небо, усеянное выколотыми дырками, и, как бы ни было холодно, от мысли, что придется вернуться в шумное, пусть и печальное, общество, становится неприятно. Его не хлопают по плечу, не говорят ничего одобряющего или даже просто поддерживающего. Но Персей не трогается с места и тихонько равнодушно произносит: – Я с тобой. Тоже тут пока постою, в смысле.