А ты – ссыкло

      “Я завтра улетаю”.        Не читаю это сообщение, но оно и так упорно режет сердце нотификацией в Телеграме на заблокированном смартфоне.        Барабаню пальцами по столу, зажимая в зубах сигарету, и стекаю по компьютерному креслу, которое уже стало частью моего позвоночника.       Улетает. Я же знал и все равно вляпался. Влип, блять, по самые уши. Еще давно, конечно, но можно было бы дать по тормозам и не лезть в это дерьмо. Не смотреть в вечно пьяные и покрасневшие глаза, не зализывать взглядом суховатые пухлые губы, не сжимать в кармане стояк каждый раз, когда он тянулся к брусьям, и кусок идеально светлой, идеально мягкой кожи оголялся передо мной, как призыв к действию.       Позже я узнал, что глаза не пьяные, а уставшие, и что по вечерам он готовит научную работу для поступления в Англию. И в зал ходит, не чтобы доставить моему члену как можно больше напряжения, а потому что от учебы спина болит. И что сухие губы совсем не сухие, когда он ими скользит по телу или отсасывает, как последняя блядь.       Надо было дать по тормозам и не лезть, еще когда узнал, что через три месяца его не будет рядом. Я не зажму его в долбаном углу, не стяну в два движения болтающиеся на узких бедрах штаны, не ввинчусь пальцами в неуступчивый жаркий вход и не услышу, как он скулит, царапая короткими ногтями стены, а потом до синяков кусает свое предплечье, чтобы не орать как последняя шлюха от грубых толчков.        Тим любит грубо. Тим любит больно, эгоистично, без намека на уважение и с минимумом смазки. Он любит, чтобы после была распухшая дырка, оставались синяки на бедрах от пальцев, укусы на загривке, а на ягодице засохшие следы моей спермы. Он натягивает штаны и смотрит в глаза самым блядским и наглым взглядом, словно не его ебали как последнюю шваль в углу спортзальной подсобки.       Я не знаю, как, но он всегда выходил победителем. Даже когда хромал после особо агрессивного ритма, когда губы трескались от жесткой долбежки в глотку, он слизывал капли крови от их трещинок, пальцами помогал себе собрать и сожрать сперму, откидывал назад и собирал в пучок кудрявые буйные волосы, а потом мурлыкал: “Ну все, я сыт, можешь идти”.       “Пидор.” – отвечаю ему через добрых полчаса.        Злюсь, потому что он меня лишает себя. Потому что подсадил и теперь отбирает, не спросив, как мне вообще по этому поводу.        Нахуя согласился? Зачем повелся на меня?        “Ссыкло.” – прилетает мгновенно в ответ. Будто держал телефон в руках и ждал моего сообщения. Бесит, сука. Аж дрожь берет. И я дергаюсь, когда пепел падает на толстовку, чуть не прожигая ее маленьким горящим куском уголька.        Отряхиваюсь и срываюсь к нему.        Я не знаю, чего я хочу, зачем гоню сейчас прыжками через лестничный пролет, игнорируя лифт. Просто как есть, захватив айфон и ключи от квартиры, даже не проверив долбаную зажигалку.       Знаю, где он живет, хоть ни разу не трахал его дома. Да че не трахал... в целом не был у него. Вечно какие-то дворы, углы, спортзал или ночной парк. Там, где могут увидеть, а он будто бы и хотел этого.       – Пидор… – цежу сквозь зубы, срываясь на бег, и за несколько минут оказываюсь возле его дома, до которого обычным шагом шел бы минут пятнадцать.        Адреналин дает какие-то уникальные показатели по физухе, и даже когда дыхалка шлет меня нахуй, я не останавливаюсь и забегаю, опять-таки, блять, по лестнице, на нужный этаж. Дверь перед глазами, а я сегодня, походу, игнорирую технологии, и со всей силы стучу. Слышу в квартире тихие шаги, замирающие рядом – наверное, в глазок пялится, и через пару секунд слышу щелчок замка.       Тим стоит в спортивных штанах и безразмерной футболке, в которой я не сразу идентифицирую свою, но ту, что считал пропавшей уже пару месяцев как. Он собирает опять свои буйные кудри в пучок или хвостик, смотрит на меня нечитаемым взглядом, зажав в зубах резинку для волос, а потом просто делает шаг в сторону, пропуская меня в квартиру.       У него богато. Охуеть как все дорого и чисто, хоть и обжито. В квартире везде пахнет ИМ и считывается его уникальный, неповторимый вайб. Чисто, но вещи валяются, а посередине гостиной два больших чемодана, в которых гора вещей в непонятном хаосе. Дыхание успокаивается, пока я стаскиваю пятками один за другим кроссовки, озираюсь по сторонам и молчу. Тимур стоит в дверном проеме, привалившись боком и глядя на меня все тем же уставшим и нечитаемым взглядом.       – Лучше бы съебался молча, – хрипло говорю ему вообще не то, что хотел, вообще, блять, невпопад.        – Я думал об этом, – Тим не меняет положения, смотрит как-то спокойно и печально. – А потом решил, что ты же псих – сорвешься и приедешь, выебешь меня, – провоцирует, сука. Вижу же, что не до секса ему, что усталость берет верх, что как и я, просто хотел увидеться.        – Не дождешься, – фыркаю, садясь в его кресло, и достаю пачку сигарет, жестом спрашивая, можно ли курить. Тимур кивает и в кармане своих растянутых штанов находит Iqos, вставляет в него стик и продолжает следить взглядом.       – Вот черт, а я уже подготовился даже. Растянулся, чтобы завтра в самолете нормально сидеть…        – Закрой рот, – перебиваю его, прикрывая глаза и откидываясь на кресло. Слушается, ну надо же. – Ты, блядь, мне душу всю выебал. Я же давно на тебя пялился, пока ты своими блядскими глазами следил за мной. А теперь сваливаешь. Остановил бы, сука, если бы ты не подпустил меня…         – Нет, Макс, ты не переложишь на меня ответственность за свои решения, – слышу в голосе улыбку. Открываю глаза и вижу ее. Кайф. Он так редко улыбается, особенно мне. – Ты хотел этого так же, как и я. Не надо теперь меня виноватым делать.       – А я буду, – по-ребячески спорю, а Тимур жмет плечами.        Встаю, иду к нему, слишком близко, впритык. Он не дергается, никогда не шугался, хоть я и крепче килограммов на двадцать. В глаза смотрит будто недоверчиво, будто ожидая удара или еще какой-то гадости.       А я залипаю на него, на эти глаза нереальные, огромные, с пушистыми ресницами. На светлую кожу в бледных-бледных еле различимых веснушках. На розоватые, искусанные губы, из которых он едва заметно выдыхает дымок. Поднимаю руку и глажу по скуле, на висок и по брови, так что ресницы-бабочки моментальным откликом дрожать начинают. Тимур дергается, будто сбежать хочет и сам себя останавливает. Свободной рукой за талию хватаю и вжимаю его в себя. Носом в шею, запахом в самый мозг, пытая себя этим нахуй никому не нужным прощанием, но будто бы впервые в жизни делаю что-то правильно.        А он в ответ кидается – обнимает, обвивает, жмурится и даже носом шмыгает. В руках такой подрагивающий и твердый, не привычно-шелковый, не знакомо-чувственный, а напряженный, нервный и неспокойный. Лицом в шею зарывается, носом тычется за ухо куда-то, дышит шумно и растревоженно, а я отпустить не могу.        – Да я не трахать пришел, – зачем-то объясняюсь, хоть и так все понятно. Он головой кивает много раз, быстро-быстро, и руками своими худыми, но сильными, сжимает. – Давно у тебя моя футболка? – самый важный в мире вопрос, Максим, прям охуенно важный, ага.        – Я не отдам! – окей, я понял – мы здесь оба невпопад.        В шею жарко и мокро. И носом он странно шмыгает. А еще его Iqos вибрацией в руке отдает мне в спину. Я чувствую и запоминаю все. Каждый миг, каждую секунду, и трусь бритым подбородком по оголенной шее и ключице.        Завтра он уедет строить новую жизнь. А я останусь здесь и…        – Останешься до утра?        … и останусь до утра.