Революция

Михаил расхаживает. Дым следует за ним как след, растворяясь в воздухе. Рукава закатаны, а на голове уже почти нечему быть взъерошенным. - только представь… - говорит он, почти вдохновенно. - … все. Вот оно. Давно пора было заняться внутренними проблемами, а не лезть в войны. Александр прищуривается, сидя на подоконнике. Наблюдет. А потом - чуть насмешливо, но без злости: - Михаил, ты говоришь об этом так, будто нам предложили поехать за город. Александр отставляет чашку, не спуская с Михаила взгляда. И голос мягче: - Ты прав, может быть. Только «всё» - это не лозунг. Это мы с тобой в эшелоне. Это твоя мама одна, без писем. Это кровь на воротнике, которую не отстираешь, даже если она была правильной. Александр встает и подходит ближе, не глядя в глаза: - Ты хочешь меня забрать? Или ты хочешь, чтобы я стал тобой? Михаил поворачивается с теплой улыбкой и вынимает папиросу. - Саша… - почти снисходительно. Тепло, ласково. - я знаю. Но если все так будут думать, все разбегутся. Они нас специально разъединяют. А мы должны быть все вместе. Он делает жест - сжимает кулак и поднимает на уровень груди как бы показывая единство. - нас специально запугивают. А ты, Сашенька… естественно, я хочу, чтобы мы были вместе. Александр опускает на кулак, на этот жест - детский и великий одновременно. Михаил такой настоящий, что Александру почти стыдно за свой скепсис. "Сашенька." Миша называет его так, когда хочет прижать к себе не телом - волей. И в этот момент Саша не палач, не наблюдатель, не логик. Саша просто тот, на кого он смотрит, как на часть своего плана. Александр чуть улыбается. Губами, не глазами. Потому что глаза выдают - мне страшно. - А если я не смогу? Если я испугаюсь - не выстрелов, а того, что всё это правда? Александр подходит еще ближе, рука почти касается плеча, но не ложится. Михаил ещё горячий от своих слов. А Саша - всё ещё холодный от своих мыслей. - Миша… я не боюсь быть с тобой. Я боюсь, что когда всё начнётся, ты уже не увидишь во мне меня. Пауза. И тише: - А только… солдата. Или врага. Или… Никого. Александр опускает взгляд. Миша ведь всегда выше - не ростом, - пульсом. Михаил опускает папиросу в какой-то недопитый стакан и оборачивается к Александру слегка согнув колени и мягко, но уверенно положив ладони на его щеки, глядя внимательно в глаза. - нет, Саша… только не надевай их форму, не вставай напротив. - он мягко целует в лоб. И Саша замирает. Потому что Михаил не спорит – он просит. Сильно. Тихо. Так, как никто никогда. Он греет ладонями его щеки, словно пытается удержать в них не слова, а самого Александра. И в этот поцелуй в лоб - не утешение. Клятва. И почти… прощание, если Саша не услышит. - Значит, если я не надену её… Ты продолжишь звать меня Сашей. - Голос глухой, но мягкий. - Только, прошу, не уезжай раньше. Позови меня, когда будешь уходить. Михаил чуть заметно кивает. - Ты и я, Саша. Я тут, но, когда решу двигаться дальше… ты будешь первым, кто узнает. Он мягко касается его губ своими, как печать на обещании, как закон, не написанный, но более важный, чем все книжки под подушкой. И только после этого опускает руки. - Но пока нет. Пока есть мы. Ещё день, ещё ночь. И не одна. - Ещё день, ещё ночь. Тогда… можно я тебя попрошу? - Александр берет его пальцы между своих, вплетает. А потом, негромко. - Останься сегодня, без идей, без лозунгов. Просто ты. Я хочу запомнить тебя не как революцию. А как Михаила. Моего. Михаил снова кивает. Он чуть сжимает его пальцы в ответ и опускается, садясь на край кровати. Сашиной, на его территории, все ещё не отпуская рук. - Как раньше, Сашенька. Как тогда, когда мы были ещё моложе. Саша садится рядом. Плавно, почти не шелохнув воздух - чтобы не спугнуть это «как раньше» и смотрит на руки - словно видит не пальцы, а путь, по которому ещё можно вернуться. Александр тихо усмехается, горько и тепло одновременно. - Тогда мы были наивнее. Я думал, ты просто красивый, а ты уже носил в себе пламя. Я читал Баратынского, а ты - Маркса. Пауза. Александр проводит большим пальцем по его костяшке. Нежно, будто она хрупкая, хотя Миша - камень. - А знаешь, ты не изменился. Всё тот же. Только стрижешься короче. Как будто с каждым миллиметром ближе к тому, чтобы забыть, каким был тогда. - Без упрёка. Но с памятью. - Но я помню. Я помню, как ты однажды сказал, что революция - это любовь. Только на весь народ сразу. Улыбка, в которой сразу и усталость, и трепет: - А я, Миша… Я всё ещё не умею любить больше, чем на одного. Михаил с нежностью улыбается его словам, освободив ладонь и, как бы проверяя его слова, провел ею по своему затылку. Действительно, там уже не мягкие кудрявые пряди. А жесткий короткий волос. - это не значит, что я не люблю тебя сильнее народа. И я все тот же, Саш. - мягко, но в голосе уверенность. - Только яснее. - Яснее… - повторяет Александр чуть тише. - Это слово на тебе сидит, как форма. Ты ещё в неё не одет, но уже выправка есть. Он медленно ложится на спину, рядом. Словно бы невзначай. - Пока ясно, значит не страшно. Саша поворачивает голову вбок, смотрит на Мишу сбоку, снизу - как раньше, когда он, взъерошенный, читал Саше что-то в полумраке. - Дай мне эту ночь. Не как запасную. Не как последнюю. А как… нашу. Михаил поворачивает к Александру лицо и опускается рядом. Лицом к нему, плотно, крепко обняв за пояс. Уже не как мальчишка, каким был, но уверенно, крепко, как почти взрослый мужчина. - Я рядом, Саш. - он не добавляет «пока» или «ещё». Лишнее. Сейчас он правда рядом. - без революций. Темнота в комнате не полная - шторы тонкие, и уличный свет, как призрак, ложится на пол. Настоящее. Без позы. Никаких речей, ни воззваний, ни цитат. Только дыхание - тяжёлое, но спокойное, и руки, которые всё ещё обнимают за пояс. И ладонь на спину, не для ласки – для удержания. Словно в страхе, что, если не касаться, Миша растворится в дым, в идею, в марш.