Трон и пламя

Четырнадцать дней спустя. Столица Небо над Стамбулом было густым, почти чёрным — таким бывает только перед большой бедой. Но беда уже пришла. Город кипел. С криками, дымом, огнём. Бунт расползался по улицам, как растревоженный змеиный клубок. Улицы возле рынка пылали — жар от горящих лавок отражался на стенах дворца, и отсветы огня виднелись даже из далёких окон гарема. Стража у главных ворот держалась из последних сил: звенели сабли, слышались выкрики янычар, шум толпы, барабанный ритм — будто кто-то стучал по сердцам города изнутри. В покоях Кёсем стояла тревожная, глухая тишина. Она сидела на высокой тахте, на небольшом подъёме, откуда был виден весь гарем — и окна, в которых плясали отражения пожаров. На ковре перед ней, тесно прижавшись друг к другу, сидели женщины и дети — перепуганные, но старающиеся не терять достоинства. Гевгерхан сжала в объятиях сына — маленького Селима. Айше держала сразу двоих: четырёхлетнего Орхана по правую руку, и двухлетнюю Ханзаде — по левую. Её старший, шестилетний Ахмед, прижался к своей тёте Атике, зарыв лицо ей в плечо. Санавбер покачивала на руках новорождённую Рукие, шепча ей что-то успокаивающее. Маленькая Эсмахан, полудремавшая, положила голову на колени своей матери, всё ещё не совсем понимая, почему взрослые говорят шёпотом. Все сидели на ковре — сбившись в один большой островок страха. Кёсем же сидела прямо, спина её не касалась спинки тахты. Она выглядела спокойной — но только потому, что всю тревогу удерживала внутри. Взгляд её то падал на гарем сына, то снова поднимался к окну, где плясали огни пылающих домов и лавок. — Аллах убереги нас… — тихо проговорила она едва слышно. Вдруг — стук в двери. Быстрый. Настойчивый. Женщины вздрогнули. Дети зажались сильнее, некоторые — тихо всхлипнули. Несколько служанок сразу встали, заслоняя собой младших. Все взгляды устремились на Кёсем. Султанша кивнула: открыть. Служанка подошла к двери, приложила ладонь к створке и спросила: — Кто там? — Хаджи-ага. Услышав знакомый голос, она немедленно отперла замок и отступила. Главный евнух вошёл быстрым шагом — лицо его было напряжено, глаза насторожены. Дверь тотчас же вновь заперли. Хаджи-ага поклонился всем присутствующим, затем подошёл ближе к Кёсем, наклонился, чтобы говорить вполголоса — но так, чтобы она слышала каждое слово. — Госпожа… янычары собираются атаковать дворец. Масса их уже у мечети султана Ахмеда. Главный зачинщик — Аллаедин-ага, глава столичного корпуса. Он сказал людям, что… — евнух наклонился ещё ближе к её уху — …что султан Мурад и шехзаде Баязид погибли, так и не взяв Битлисскую крепость. По покоям прошёл глухой всхлип. Несколько женщин закрыли рты руками, чтобы не закричать. Ахмед вцепился в руку Атики так сильно, что она вздрогнула. Но Кёсем поднялась. Резко. С гневом. — Ложь! — прошипела она так, что даже Хаджи-ага отшатнулся. — Несколько дней назад нашли мёртвым посланника от моего сына — но письма при нём не было. Упаси Аллах, если бы весточка была правдивой, её бы не украли! — глаза её сверкнули. — Шакалы… Аллаедин-ага — шакал и сын шакала. Им мало жалования, мало походов, мало власти… так ещё и это! Отродья! Женщины молчали. Никто не смел даже вздохнуть громко. Кёсем повернулась к Хаджи-аге: — Где великий визирь? - ага выпрямился, ответил твёрдо: — Дамат Мустафа-паша держится, повелительница. Он собрал всех верных сипахов у внутренних ворот, приказал укрепить позиции и никого не впускать. Он клянётся удержать дворец, пока жив. Он сказал, что империя не падёт, пока у ворот стоит он. Кёсем кивнула коротко — в её глазах мелькнуло уважение. — А что с Селим-пашой? — спросила она, голосом, уже более тяжёлым. - Хаджи-ага опустил взгляд. — Селим-паша оставил вместо себя Мелекшаха-агу, пока в походе. Но… — он стиснул кулаки, — Мелекшах некоторое время назад был обезглавлен по приказу Аллаедина-аги. Женщины вскрикнули. Дети заплакали. Гевгерхан прижала Селима к груди так сильно, будто боялась, что его у неё вырвут. Кёсем стукнула ладонью по подлокотнику. — Тихо! — её голос разрезал шум. И женщины замолчали, глотая слёзы, чтобы не показывать слабость при ней. – Хаджи-ага продолжил: — Повелительница… лучше будет, если весь гарем спустится в подвал. От греха подальше. Там всё уже подготовлено: ковры, еда, вода, охрана. - Кёсем закрыла глаза на миг, затем кивнула: — Хорошо. Так и будет. — И ещё, — добавил ага. — По вашему приказу, шехзаде Касым и Ибрагим сейчас в своих покоях, под полной защитой. Их стража удвоена. Ни один янычар туда не подойдёт. - Кёсем облегчённо выдохнула. Хотя выдох этот был больше похож на тихую молитву. Женщины уже поднимались, собирая детей. Гевгерхан первая подошла к Кёсем, прижимая Селима. — Мама… а почему вы с нами не пойдёте? — спросила она, дрожащим голосом. — Там… безопаснее. Кёсем ладонью поправила дочери волосы, нежно, почти матерински утешая — хоть сама была напугана ничуть не меньше. — Моя дочь, — сказала она мягким, но непреклонным тоном. — Моё место не прятаться. Моё место — защищать будущее этой империи. Ваше будущее. Будущее ваших детей. Гевгерхан опустила взгляд, сжала сына крепче и кивнула, хотя глаза её блестели от слёз. Хаджи-ага жестом пригласил всех следовать за ним к потайному ходу. Женщины одна за другой покинули покои — со страхом, с молитвами, с надеждой лишь на то, что стены дворца выдержат. Кёсем осталась стоять одна посреди покоев, освещённая колеблющимся светом лампы. Снаружи слышался шум толпы, треск огня и далёкий гул барабанов. Она подняла подбородок. Её руки едва заметно дрожали. Но глаза были твёрдыми — как сталь, выкованная войной. — Аллах, даруй мне силы… — прошептала она. — Пока сын мой не вернулся — я его щит. И она направилась к окну, чтобы видеть, что происходит в городе, который теперь зависел от неё. Кёсем осталась одна в широких покоях, после того как последняя служанка скрылась за дверью, ведущей к подземному ходу. Шум бунта за стенами грохотал всё ближе — будто сама столица содрогалась от ярости. Султанша подошла к окну. Отблески горящих домов ложились на её лицо, как отражение надвигающейся беды. Она смотрела на пылающий город, но мысли её были далеко — там, где шёл её сын. Она подняла лицо к небу, и этот раз её молитва была вслух — твёрдая, горячая, почти отчаянная: — Аллах, убереги моего Мурада от врагов… — голос её задрожал едва заметно. — Защити его на его пути, куда бы он ни ступал. Даруй ему победу, если это твоя воля. Даруй ему жизнь, силу и честь, чтобы он вернулся домой к своему трону. Убереги его от клинков, от измены, от лжи… - она сжала край занавеси так, что побелели пальцы. — Не дай моему сыну погибнуть в чужой земле… Аллах, услышь. - она выдохнула, но голос её не ослабел. — Пока он в пути — я буду стоять здесь за него. Пока он жив — я не упаду. Словно отвечая ей, ветер принёс снаружи запах дыма и далёкий звон сабель. Кёсем не отступила. Она стояла ровно, почти величественно, как тень империи, что оберегает своих наследников. — Верни мне моего Мурада… — прошептала она напоследок. — И я не дам рухнуть ни трону, ни тебе, о Стамбул. И стояла так, пока из глубины дворца не донёсся звук шагов стражи, укрепляющей ворота перед надвигающимся ударом. *** Подвал был уже наполнен тревожным шёпотом и плачем детей. Лалезар-калфа держалась прямо, но глаза её постоянно метались по сторонам, проверяя, все ли спустились, все ли в безопасности. Позади неё уже стояли несколько аг и старших калф, готовых закрыть ворота подвала по первому приказу. Шаги сверху становились всё громче. Первыми вниз сошли Атике-султан и две служанки — лицо принцессы было бледным, но она держалась, прижимая к себе ахмеда. За ней появилась Гевгерхан, осторожно ведя маленького Селима, который испуганно вжимался в её юбки. Девушки, что держали малышей, спускались следом, придерживая одной рукой детей, а другой — подолы своих платьев, чтобы не упасть от спешки. Айше-султан появилась почти последней. Она крепче прижимала к себе маленькую Ханзаде, а свободной рукой вела Орхана. С трудом удерживая равновесие на крутой лестнице, она уже собиралась повернуть за угол, когда позади раздался резкий, глухой звук — будто что-то тяжёлое ударилось о каменные ступени. Айше резко обернулась. Глаза её расширились. По лестнице катилось тело. — О, Аллах… — сорвалось у неё с губ. Внизу, соскользнув последними ступенями, тяжело ударилась о пол Санавбер. Её руки судорожно подёрнулись и обмякли. Тонкая шея была неестественно выгнута, правая нога — под странным углом, словно вывернута. Её лицо застыло в немом страхе. На верхней площадке стояла Фарья — белее мрамора, с рукой, судорожно прижатой к губам. Слёзы ужаса блестели на её ресницах. Казалось, она даже дышать забыла. Айше, будто парализованная, прикрыла рот рукой. Она переводила взгляд вниз — на тело Санавбер — потом обратно вверх — на Фарью, не в силах произнести ни слова. Лестница вокруг них будто застыла. Тонкий плач где-то в глубине подвала казался далёким, приглушённым. Лалезар-калфа, услышав шум, мгновенно бросилась к ним — быстрые шаги, тяжёлое дыхание. Увидев тело, она резко остановилась, вытянув перед собой руки, словно пытаясь удержаться от того, чтобы закричать. — Аллах Милостивый… — прошептала она, охнув. — Что… что произошло?! Но Айше лишь стояла, сжав детей к себе, и дрожала всем телом. Фарья наверху казалась статуей — глаза широко раскрыты, губы дрожат, голова едва заметно качается. Ни одна не произнесла ни звука. В подвале повисла тишина — густая, как дым от пожаров снаружи. И в этой тишине тело Санавбер лежало на холодном камне… а в воздухе возникал первый зловещий шёпот: случайность ли это — или убийство? *** Закат следующего дня был особенно тяжёлым — будто само солнце, ослабевшее и обессиленное, кровоточило над горизонтом. Алые и медные полосы расползались по небу, освещая верхушки сосен длинными, хрупкими штрихами света. Лес вокруг будто замер — ни птиц, ни шорохов; только редкий холодный ветер, пробегавший между стволами и заставлявший ткань шатра, прикреплённого к карете Лейлы, тихо шелестеть. Карета остановилась так резко, что Лейла чуть не скатилась с подушек. Рания и Шахру переглянулись — тревожно, почти испуганно — и первая, осторожно отодвинув занавеску, выглянула наружу. Но за стеклом было всё то же, что и час назад, и днём ранее: глухой, тесный лес, вязкая тишина, золото заката, прячущееся за чёрными вершинами сосен. — Мы… не в столице, — прошептала Рания, не веря собственным глазам. Шахру, прижимая к себе дрожащую Полночь, только кивнула: — Но почему остановились?.. Здесь тихо… слишком тихо. - пока служанки пытались понять, что происходит, наружу вырвался голос — громкий, резкий, сорванный злостью. Голос Мурада. Султан стоял возле своей конной повозки, и багровый свет заката вырезал его силуэт острыми линиями. Лицо было тёмным, жёстким — не только от усталости, но и от кипящей ярости. Его тюрбан был сбит чуть набок, а плащ, развеваемый ветром, казался чернее ночи. — Как это могло случиться?! — рыкнул он так, что ближайший сипахи инстинктивно отступил. — Мы в двух днях пути, а дворец — под огнём?! Где были мои аги? Где были янычары гарнизона?! Где был Аллаедин, этот… шакал?!! Слова Мурада разрывали воздух так же яростно, как огонь — сухую хвою. К султану подбежал всадник, покрытый дорожной пылью. На нём не было даже нормального плаща — всё сорвано спешкой. Его конь тяжело дышал, будто только что пробежал половину мира. Это был гонец Великого визиря. Он упал на одно колено, дрожа не только от изнеможения, но и от страха перед Мурадом. — Повелитель… — его голос хрипел. — Бунт. Бунт в столице… начался утром четыре дня назад. Мы держим оборону дворца. Великий визирь Мустафа-паша не оставляет пост… он защищает гарем, защищает ваших братьев, защищает государство… Он поднял взгляд — и на мгновение вновь опустил, не выдержав холодного огня в глазах султана. — Рынок… почти полностью уничтожен. Дома горели три дня подряд. Город стонет, повелитель… — гонец судорожно вдохнул. — Селим-агу… казнили. - лес будто дрогнул от внезапной тишины. У Мурада заиграла жилка на виске. Он на мгновение закрыл глаза — не от горя. От ярости, такой же сдержанной, как натянутый до предела лук. — А гарем? — спросил он низким голосом. — В дворце, под защитой. Все дети… все женщины — в подвалах. Как приказала Валиде Кёсем. - имя матери чуть смягчило твердость его глаз — но только на миг. — Айше… — продолжил гонец. — Айше султан… она тайно укрыта в Эдирне. Великий визирь послал туда людей, чтобы она не попала в руки бунтовщиков. - Мурад резко провёл ладонью по лицу, затем выдохнул — коротко, тяжело. — Прекрасно. Просто прекрасно… — холодно бросил он. — Значит, столица горит, янычары подняли меч на мой трон… а эта змея Аллаедин посмел произнести моё имя в прошлом времени. – он ударил кулаком по дверце своей повозки — так, что та глухо стонала от удара. — Наглецы, предатели… отродья! Я разорву их своими руками. Пусть закат станет их последним закатом! - его гнев пульсировал в воздухе, в каждом движении, в каждом шаге. Он повернулся к военачальникам: — Карету — разворачивать. Немедленно. Лейлу и её свиту — отправить в Эдирне. Под охраной! Чтобы каждая собака по пути знала — это государственные люди. Солдаты только кивнули — никто не смел спрашивать. Мурад продолжил, сталью прорезая воздух: — Мы идём в столицу. Все конница — вперёд. С рассветом мы должны быть у стен города. Ни один из этих шакалов не уйдёт живым. - он сделал шаг, огромный, страшный, будто готовый разорвать сам воздух. И тихо, почти беззвучно добавил — так, чтобы услышал лишь ближайший сипахи: — Если кто-то из них коснулся моей матери… моих сестёр… моих братьев… Он не договорил. Но в его молчании была обещана смерть. И не одна. Закат медленно угасал за деревьями. И вместе с ним исчезала последняя тёплая краска в лице Мурада. Оставался только холод стали. И гнев, которого не видела Османская земля много лет. Дворец в Эдирне Закат в Эдирне был тихим — слишком тихим, как для города, переполненного тревогой столицы. Но в покоях Айше султан стояла своя тишина — молитвенная, сосредоточенная, почти застывшая. Девушка только закончила намаз; медленно, с почтением провела ладонью по лицу, затем выпрямилась. Тонкая ткань её белого покрывала мягко скользнула по плечам. Она нагнулась, взяла ковер для молитвы и аккуратно начала сворачивать его, чтобы положить в резную шкатулку. И в этот момент услышала звук — тяжёлый, глухой, растущий. Стук копыт. Качание кареты. Металлический звон оружия, если вслушаться внимательнее. Айше выпрямилась, растерянно моргнув. Звуки не стихали — напротив, становились всё громче, ближе. Девушка быстро подошла к окну — тому самому, что выходило к парадному входу дворца Эдирне. Подняла тяжёлую шёлковую занавеску. Перед воротами остановилась карета. Чёрная, украшенная золочёными гербами государства. Лошади бились копытами о камни, разбрасывая мелкие искры. За каретой стояло около двух десятков воинов в тёмных плащах, на плечах — султанские знамёна. Айше побледнела. — Мелек! — громко позвала она. В комнату почти сразу вошла стройная, темноволосая служанка. — Госпожа? — Узнай, кто прибыл, — приказала Айше властным, но не дрожащим голосом. — Немедленно. - Мелек сделала глубокий поклон и поспешила вниз по коридору. Айше на мгновение прикрыла глаза, глубоко дыша. Затем, собравшись, позвала: — Малхун! - из соседних покоев появилась молодая девушка с мягкими чертами лица. Девушка была няней для султанзаде Мустафы. — Госпожа? - Айше подошла к ней, слегка коснулась головы сына, затем сказала тихо, но твёрдо: — Не отходи от него ни на шаг. Поняла? Закрой за мной дверь и никого не впускай. - Малхун молча поклонилась и скрылась, придерживая ребёнка. Айше султан вышла из своих покоев. Её платье шёлком шуршало по мрамору. Она шла быстро, но плавно; её лицо было спокойным, но в глазах мерцала настороженность. Спустившись вниз по широкой лестнице, она оказалась в большом приёмном зале, где две створки парадных дверей уже были распахнуты настежь. Во дворец входил воин — один из приближённых Мурада. На его одежде виднелась дорожная пыль, но он держался прямо, уверенно. — Айше Султан, — сказал он, делая глубокий поклон. — Я прибыл по приказу нашего султана. - он подал ей свиток, перевязанный тонкой золотой лентой и запечатанный печатью Мурада. Айше быстро, но аккуратно отломила сургуч и развернула письмо. Чернила были свежими. «Айше. Да будет тебе ведомо: столицу постиг бунт, и город страдает уже четвёртый день. По этой причине я не могу привезти в Стамбул Лейлу Бегум Хан — сестру шаха Сефи, взятую нами как военный трофей при взятии Битлиса. Девушку необходимо содержать в безопасности, так как она ценный политический заложник. Я поручил отвести её в Эдирне, под надёжную защиту моих воинов и под твоё наблюдение. Смотри, чтобы с пленницей обращались согласно её статусу. И будьте внимательны, она уже пыталась отправиться в объятия Аллаха, не допусти этого повторения. Я отправлюсь в Стамбул, чтобы подавить мятеж. Да хранит Всевышний нас всех.» Айше перечитала письмо дважды. Губы её дрогнули — еле заметно. Затем на лице появилась короткая, сухая, чуть хищная ухмылка. — Что ж… — сказала она, чуть приподняв подбородок. — Пусть приводят Лейлу Бегум Хан. - сказав это, Айше сложила письмо и вернула его стоящей рядом служанке. Воины за дверью уже начали распахивать дверцы кареты, и внутренняя тень зашевелилась — там кто‑то медленно поднимался. Айше стояла прямо, руки сложены на поясе, взгляд сосредоточен. Она ждала. И когда Лейла наконец покажется, дочь Османского престола встретит её — не как пленницу. А как гостью, судьба которой теперь лежит в её руках. *** Дверь кареты медленно распахнулась, и из тёмного салона сначала вышли Шахру и Рания. Каждая из них держала под рукой Лейлу, осторожно подавая руку своей госпоже. Их лица были прикрыты тонкими вуалями, так что лишь мерцание глаз сквозь ткань выдавало напряжённость и тревогу. Лейла, осторожно ступая на каменную дорогу, оглянулась вокруг. Карета отъехала назад, и теперь девушка смогла в полной мере оценить дворец, перед которым они остановились. Он стоял чуть в стороне, не такой грандиозный, как тот, что она представляла в столице. Каменные стены были покрыты тонкой резьбой, маленькие купола и башенки поднимались над крышами, но в целом сооружение казалось аккуратным, камерным, почти уютным. Вокруг дворца — ухоженные сады с аккуратно подстриженной зеленью, небольшие фонтаны мерцали в лучах заходящего солнца. — Этот дворец… какой-то маленький для главного дворца Османов, — пробормотала Рания, не отводя глаз от каменных стен. — Конечно, — тихо отозвалась Лейла, поворачивая голову. — Это не столица. Здесь другая власть, другой воздух. Стражники, стоявшие по бокам, отвернулись, не смея смотреть на девушку, а один из агов, прислуживавших Айше султан, слегка кивнул и указал рукой на дверь — знак, что они могут проходить. Лейла шагнула вперёд, её движения были осторожны, но уверенные. За ней шли Шахру и Рания, держась рядом и следя, чтобы госпожа не споткнулась. Войдя внутрь дворца, Лейла замерла. Интерьер не уступал впечатлению от внешнего вида, а местами превосходил ожидания. Стены были украшены изысканными фресками и тонкой позолотой, потолки — расписаны сложными орнаментами, свет, проходящий через цветные витражи, разливался мягкими оттенками на ковры и мраморный пол. Внутри царила гармония, строгая, но не холодная, с ощущением порядка и заботы о каждом уголке. И тут взгляд Лейлы остановился на девушке, стоявшей у одного из дверных проёмов. Айше. Она была стройна, с мягкими, правильными чертами лица. Лицо, казалось, было одновременно нежным и сильным: глаза тёмные, с чуть приподнятой бровью, полные внимания и рассудительности, взгляд уверенный, но одновременно тёплый. Волосы, уложенные аккуратно, слегка скрывались под лёгким покрывалом. Лейла невольно замерла, оценивая эту женщину: мягкую, но несгибаемую, способную быть и матерью, и хранительницей власти, и, возможно, тем человеком, к которому ей придётся прислушиваться. Айше же, заметив гостей, слегка поклонилась, но взгляд её оставался твёрдым, оценивающим — как будто сразу разбирая, кто перед ней и что можно ожидать от этой молодой пленницы. Лейла медленно приблизилась к Айше, слегка сдерживая дыхание. Шахру и Рания, стоявшие рядом, отступили, чтобы дать госпоже пространство. Айше сделала шаг вперёд, её взгляд был прямым, уверенным, но в нём сквозила мягкость. Она слегка улыбнулась, стараясь расположить Лейлу к себе. — Лейла Бегум Хан, — тихо произнесла Айше на персидском, что сразу удивило Лейлу, — я Айше Султан, старшая сестра султана Мурада, так же, как и вы теперь — сестра правителя. - Лейла чуть наклонила голову, едва заметно, пытаясь уловить смысл слов, и кивнула. — Я рада принимать вас здесь, — продолжала Айше, мягко улыбаясь, — из-за бунта в столице мы пока временно побудем здесь. После этого отправимся в Топкапы. Хочу, чтобы вы чувствовали себя не пленницей, а гостем. - Лейла была немного поражена — сначала удивлением от персидской речи, затем от теплоты, звучавшей в голосе Айше. — Полагаю, вы устали после дороги, — продолжала Айше, снова улыбаясь, — отдохните, переоденьтесь. После ужина вас ждёт хамам. Лейла кивнула, не сказав ни слова, и тихо последовала за слугой. За ней направились Рания и Шахру, а за ними — несколько агов, несущих шкатулки с вещами госпожи. Как только Лейла скрылась за углом, мягкая улыбка с лица Айше исчезла. Она тяжело вздохнула и, тихо обращаясь к Мелек, проговорила: — Мало было венгерской принцессы… наш повелитель ещё и сестру шаха привёз. Мелек кивнула, молча слушая, и обе женщины ненадолго остались в тишине, наблюдая, как сумерки медленно окутывают дворец. Дворец Топкапы Кесем вошла в лазарет с тяжёлым сердцем, её шаги гулко отдавались по каменному полу. Она сразу заметила покрытую тело Санавбер на носилках и лекаршу, которая осторожно накрывала голову наложницы покрывалом. Всё сразу стало ясно — любимая наложница сына больше не оживёт. — Аллах… — тихо выдохнула Кесем, сжав пальцы в кулак. Потом подошла к лекарше и её помощнице, что стояли, опустив головы. — Что произошло?! — её голос прозвучал как гром, пронзая тишину лазарета. Лалезар, дрожа, приподняла глаза. — Ваше величество… когда они спускались вниз, Санавбер… она упала. Возможно, оступилась, либо наступила на подол собственного платья… — «Возможно»?! — Кесем нахмурилась, тяжело выдыхая. — Послушай меня, Лалезар, что значит «возможно»?! — Я… я видела, — робко продолжила Лалезар, — Фарья Султан стояла наверху, откуда Санавбер скатилась. Внизу была Айше Султан. - Кесем опустила плечи и тяжело вздохнула. — Бедная Эсмахан… а Рукие… и мать не узнает никогда… — глаза её на мгновение наполнились слезами. — Никому не говорить о случившемся. Для всех, кто здесь, Санавбер жива. Я не хочу, чтобы слухи дошли до дворца раньше времени. Она посмотрела на Лалезар строго: — Ты выяснишь, что произошло. Я хочу, чтобы передо мной был чёткий отчёт. Ты будешь отчитываться перед султаном, когда он вернётся. И ни одна деталь не должна быть пропущена. Лалезар кивнула, смиренно поклонившись. Кесем сделала шаг назад, её лицо оставалось непреклонным, но внутренне она была потрясена потерей. Она подняла глаза к окну, где первые лучи солнца проникали в лазарет, и тихо произнесла: — Пусть Аллах хранит сына моего… и да даст силы перенести мне это горе. - она сделала глубокий вдох, выпрямилась и, не обращая внимания на присутствующих, медленно вышла из лазарета, оставляя позади молчание и тяжесть утраты. Дворец Эдирне Лейла вошла в покои, что ей выделили. Комната была просторной, с высокими сводами и окнами, закрытыми тонкими тканями, через которые мягко проникал свет заходящего солнца. На полу лежали ковры с густым узором, в углу стояла низкая тахта, накрытая шелковыми покрывалами, рядом несколько подушек, а на столике аккуратно разложены её личные вещи —зеркало, небольшие шкатулки для украшений. Воздух был свежим, пропитан ароматом благовоний, привнесённых служанками, и лёгким запахом дерева от мебели. Как только двери за ними закрылись, Лейла подошла к окну. Сразу под окнами стояли стражники, их доспехи блестели в лучах закатного солнца, а движения были отточены и внимательны. Попытка сбежать отсюда прямо отсюда была невозможна. Тем не менее, Лейла была на удивление жизненной — бодрой, собранной и решительной. Последние две недели, когда она почти не разговаривала и едва двигалась, казалось, остались позади. Служанки, наблюдавшие за ней, тихо переглядывались, удивлённые этим внезапным оживлением. — Шахру, — сказала Лейла ровным голосом, — Ты будешь со мной, пока мы находимся у Айше Султан. Рания отправится на кухню. - служанка кивнула, и Лейла продолжила: — На кухне три выхода. Первый — внутрь дворца, второй — отсюда приходят повара и слуги, третий — на улицу. Там обычно меньше стражников, дверь рядом с воротами, и её обычно закрывают, когда уходят из кухни. Твоё задание, Рания, — достать этот ключ. Как только все уснут, мы сможем покинуть дворец. — Куда мы отправимся после побега? — робко спросила Рания. — Главное сейчас — сбежать, — ответила Лейла спокойно. — А дальше… через Чёрное море. В Крым, к двору Джанибека Герая. Его главный визирь — мой дядя по матери. Он нам поможет. Там можно будет жить свободно. Никто не узнает, кто мы и откуда. - Шахру осторожно спросила: — А если не получится…? - Лейла посмотрела на неё строго, но с лёгкой уверенностью: — Всё получится. На этом тему закрываем. После короткого переодевания Лейла спустилась вниз. В зале уже был накрыт маленький стол, рядом две подушки, расставленные друг напротив друга. Атмосфера была тихой и уютной. В этот момент вошла Айше. — Прошу прощения за задержку, — улыбнулась она мягко, — мой сын никак не хотел меня отпускать. Она указала на стол и мягко кивнула, приглашая Лейлу присесть. Лейла села на одну из подушек, чувствуя одновременно лёгкое напряжение и любопытство. Айше уселась напротив, улыбка её оставалась нежной, а взгляд внимательный и тёплый, как у человека, желающего расположить к себе гостя. В воздухе стояла лёгкая, почти домашняя тишина, прерываемая только тихим шорохом тканей и скрипом пола, готовящего сцену для предстоящего ужина и, возможно, для будущих разговоров и планов Лейлы. Лейла уже устроилась на подушке напротив Айше, и между ними повисло непринуждённое, но внимательное молчание. Наконец Лейла заговорила на турецком: — Айше Султан… откуда вы так хорошо знаете персидский? — её голос был тихим, ровным, но любопытным. Айше улыбнулась мягко, словно ей было приятно, что кто-то заметил этот нюанс. — Ах, это долгая история, — начала она, аккуратно подбирая слова. — Это исполнение мечты покойного шехзаде Мехмеда. Он начал изучать персидский незадолго до своей гибели. Но так и не успел, чтобы хотя бы начальную мечту осуществить. Я же решила выучить язык… ради него, чтобы знать, что одна из его мечт завершена. Лейла кивнула, слегка опуская глаза, ощущая, что открывается что-то личное, сокровенное. Через мгновение Айше повернула голову к ней и с лёгкой улыбкой спросила: — А ты откуда знаешь турецкий? - Лейла ответила спокойно: — Моя мама родом из этих краёв. Она принадлежала к роду Азиза Махмуда Аль-Хюдаи, который когда-то построил обитель в столице. - Айше слегка приподняла бровь, глаза её засияли от удивления: — Я знаю эту обитель… и видела Махмуда Хюдаи лично! Его мудрость была удивительна: он умел выслушивать каждого и давал советы так, что казалось, что ты понимаешь истину сама. Не ожидала, что ты — из этого рода… Это делает тебя удивительно необычной. - Лейла слегка улыбнулась в ответ, не скрывая лёгкой гордости. — Мне повезло — мама многое привила мне из этого наследия. Но и теперь многое мне предстоит узнать. — Она задумалась на мгновение, а затем добавила тихо: — Иногда мне кажется, что всё, что происходит вокруг, слишком тяжело, чтобы воспринимать спокойно… Айше на мгновение замолчала, изучая Лейлу так, как ястреб изучает тень на земле — не спеша, но с пугающей точностью. Огонёк лампы отражался в её глазах, делая взгляд ещё более цепким, внимательным, чуть пронзающим. Тонкие пальцы султанши скользнули по краю чаши с шербетом; её жест был плавным, почти рассеянным, но в нём ощущалось напряжение человека, который замечает каждый шорох, каждую тень. — Спокойствие… — тихо повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Спокойствие не приходит само. Оно стоит страха, крови и потерь. - она медленно подняла взгляд — прямой, неподвижный, слишком честный. — А у тебя, Лейла, — в голосе Айше зазвучали едва заметные, но острые ноты, — слишком много страхов для девушки, которая так тихо сидит. Лейла невольно выпрямилась. Сердце её ударило сильнее, грудь сжало, словно воздух стал плотнее. Она не ожидала, что Айше увидит так глубоко. Что-то горячее вспыхнуло внутри — то ли раздражение, то ли опасение… то ли странное чувство, похожее на уважение. — Я… — начала Лейла, но слова не послушались. Она коротко выдохнула и произнесла ровнее: — Мне трудно скрывать свои переживания, когда вокруг неясность. - Айше чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то в её голосе. Атмосфера в комнате стала плотной, вязкой, как грозовой воздух. Даже пламя лампы будто замерло. Лейла медленно опустила взгляд, чтобы скрыть вспышку на лице — то ли раздражение, то ли страх, то ли что-то другое. Она чувствовала: Айше видит слишком много. Гораздо больше, чем позволительно для безопасности пленницы. Она подняла глаза. В них вспыхнула тщательная сдержанность. — Вы… слишком хорошо наблюдаете, Айше Султан. - Айше слегка улыбнулась. Не мягко, не тепло — иначе. Это была улыбка человека, который слышал за словами больше, чем в них произнесено. — Это мой долг, — спокойно ответила она. Она откинулась чуть назад, но взгляд остался неподвижным, как сталь. Эти слова легли между ними, как тонкий нож — лёгкий, почти незримый, но острый. Лейла почувствовала, как дыхание на миг сбилось. «Она меня видит. Она меня читает. И опасность — рядом.» Но вместе с холодом, придавившим сердце, в груди вспыхнуло ещё одно чувство: уважение. Опасное, но реальное. Айше тем временем наблюдала за каждым движением её лица — за легчайшим напряжением в уголках губ, за коротким морганием, за тем, как пальцы Лейлы чуть сильнее вцепились в край ткани. И спросила — тихо, почти ласково, но слишком прямолинейно, чтобы быть безопасным: — Лейла… — Скажи мне: что именно ты скрываешь? Вопрос Айше, прозвучавший слишком чётко и слишком близко, будто стянул воздух вокруг Лейлы тонкой нитью. Девушка почувствовала, как плечи её невольно напряглись, как сердце ударило о рёбра чуть быстрее. Ей показалось, что даже мягкий свет лампы стал резче, выхватывая её мимику слишком отчётливо. Она отвела взгляд — не резко, но достаточно, чтобы Айше поняла: стена закрытости поднялась вновь. — Я… ничего не скрываю, — ответила Лейла тихо, почти безэмоционально. Её голос стал ровным, аккуратным, будто отрезанным от чувств. — Просто ещё не привыкла к этому месту. Она снова стала той самой Лейлой, что появилась в Стамбуле две недели назад: спокойной, отстранённой, почти бесстрастной. Айше изучала её несколько долгих секунд — взглядом, от которого ни одно дрожание ресниц не ускользало. Но больше вопросов не задала. Лишь откинулась чуть назад, отпила немного шербета и сказала мягко: — Как пожелаешь. - несколько мгновений они сидели молча. Воздух между ними — тяжёлый, густой, колебался от невысказанных мыслей. Лейла ощущала каждую секунду этого молчания, будто оно давило ей на виски. Её мысли метались между кухонной дверью, Ранией, ключом, Чёрным морем, Крымом… Побег горел перед глазами, как единственный возможный путь. Она поднялась. — Айше Султан… — голос её был спокоен, но взгляд — пустоват. — Я устала. Хотела бы отдохнуть. - Айше лишь кивнула — мягко, понимающе, но всё же пристально: — Конечно. Тебе нужно набраться сил. - Лейла слегка склонила голову, прощаясь, и мягко отступила. Шёлковый подол её платья тихо скользнул по мрамору, когда она направилась к своим покоям. Шаги её были быстрыми, но ровными — как у человека, который держит себя в руках только благодаря воле. Она была так погружена в свои мысли — в план, в страх, в надежду — что даже не обратила особого внимания: Шахру не идёт за ней. Когда двери за Лейлой закрылись, тишина в зале стала другой — глубокой, напряжённой. Шахру стояла неподвижно. Руки её дрожали. Тонкие пальцы теребили край рукава, но она всё же осмелилась сделать шаг вперёд… потом ещё один. Айше повернула голову. И, увидев молодую служанку, оставшуюся, хотя ей следовало идти за госпожой, султанша едва заметно улыбнулась. Это была улыбка человека, который понял: сейчас будет сказано что-то важное. — Ты хотела что-то сказать? — мягко спросила она, кивнув. Голос Айше был спокойным, даже тёплым — но от этого Шахру стало только страшнее. Быть замеченной султаншей — всё равно что стоять под взглядом хищника, который пока не решил, нападёт ли. Шахру сглотнула, опуская голову так низко, что почти увидела собственные руки, сжимающие подол. — Я… я должна кое-что вам рассказать, госпожа… — её голос дрожал, как свеча под сквозняком. Она подняла глаза робко, медленно — и в них плескался страх, смешанный с отчаянием. — Это… касается Лейлы Бегум Хан… - слова повисли в воздухе, как тихий удар грома. *** Пар от хамама всё ещё согревал кожу, когда Лейла и Рания вернулись в покои. Волосы девушек были влажными, запах розовой воды и эвкалиптовых масел тянулся за ними тонкой пряной ноткой. В комнате было тихо — слишком тихо — и когда Лейла подняла голову, она увидела Шахру, стоящую у окна с едва заметным напряжением в плечах. — Где ты была? — спросила Лейла ровно, но в голосе проскользнула тень тревоги. Такой, которую она старалась скрыть. Шахру едва заметно вздрогнула, обернулась и поспешно ответила: — Меня… задержали. Спросить, что вы предпочитаете на завтрак, обед, ужин… и есть ли у вас привычки или пожелания. — она говорила быстро, чуть сбивчиво, но выдерживая поклон. — Когда я пришла обратно, сказали, что вы уже в хамаме. Лейла внимательно посмотрела ей в глаза. На мгновение — всего одно — в её взгляде сверкнула тень сомнения. Но девушка мягко кивнула, будто принимая объяснение. — Хорошо. — сказала она тихо, но мысли её метнулись в сторону опасений. Шахру склонила голову, а Рания уже проверяла шкатулку, маленькую сумку, ножичек, спрятанный в подоле платья — всё к предстоящей ночи. Лейла медленно вдохнула, чувствуя, как внутри неё поднимается напряжение, словно волна перед штормом. — Когда я дам знак… мы уходим. Девушки переглянулись. Нервно. Решительно. Ночь надворье была глубокая, плотная, безлунная — идеальная для побега. *** Коридоры дворца дремали в полумраке. Лишь редкие лампы бросали жёлтые тени на стены. Лейла шла первой — лёгкими быстрыми шагами, сердце колотилось так, что она была уверена: его слышат стены. Рания и Шахру следовали за ней. — Тише… — прошептала Лейла, когда они спустились в нижний коридор, где пахло специями и жареным хлебом. У двери кухни слышалось движение — стражники разговаривали тихо, но бодро. По голосам было понятно: они не спят. Лейла побледнела. План рушился прямо у неё на глазах. Шахру жестом указала в сторону бокового входа — маленькая дверь, ведущая в кладовую. Возможно, через неё можно обойти. Они крадучись проскользнули туда. Воздух там был сырой и тяжёлый, пах мукой, зёрнами и старым деревом. Девушки прижались к стене, когда один из кухонных работников прошёл мимо, зевая так, что хрустнула челюсть. — Чуть-чуть… ещё немного… — шептала Рания, скорее себе, чем остальным. Через кладовую они добрались до задней части кухни — и там была та самая маленькая дверь, ведущая наружу. Почти всегда закрытая. Почти. Рания медленно вынула из подола украденный ключ. Руки у неё дрожали. — Быстрее… — прошептала Лейла, оглядываясь. Замок щёлкнул. Тихо, но резкий звук в тишине ночи показался оглушительным. Девушки выскользнули наружу — и едва не столкнулись с патрулём, что шёл вдоль стены. Два воина. Лейла резко вжалась в тень, девушки рядом с ней. Один из воинов остановился… наклонился… поднял фонарь… Лейла задержала дыхание так сильно, что в глазах потемнело. — Там кошка пробежала. Пошли. — буркнул один из стражей. Шаги удалились. И только тогда Лейла тихо выдохнула, чувствуя, как по коже прошёл холодный пот. — Бежим. — прошептала она. Они бросились вперёд — по влажной земле, под низкими каменными стенами. Ночь словно глотала их силуэты. Сердца стучали синхронно — страхом, надеждой, свободой. Когда они выскочили за ворота, шлюз между свободой и пленом, все трое остановились на секунду — от резкого ощущения, что это получилось. — Скорее… пока никто не понял. — Лейла перехватила дыхание. И они побежали дальше — в темноту улиц Эдирне, туда, где начинался путь к Чёрному морю, к Крыму, к спасению… или к новой опасности. Но сейчас… сейчас они были свободны. *** Внутренний двор дворца кишел хаосом. Сипахи держали оборону, но уже почти падали от усталости и давления атакующих янычар. Металлический лязг клинков, рык коней и крики раненных смешались в гулкую, зловещую симфонию. Каменные стены дворца дрожали под натиском, а пыль и дым от костров, зажжённых на улицах, висели в воздухе густым облаком. Сквозь шум и хаос раздался тяжёлый топот копыт. Внутренний двор неожиданно наполнился тенью высокого силуэта — на могучем коне въехал сам султан Мурад, плечи расправлены, взгляд — твёрдый, как сталь. Рядом с ним на конях держались шехзаде Баязид, Силахтар и Кеманкеш-ага. Их лица были напряжены, но полны решимости. Султан взмолился громким голосом, который перекрыл лязг оружия: — Вы, безродные, смеете нападать на дворец султана и на свой же народ, в то время как я сражаюсь за отвоевание наших земель?! – крикнул он подняв вверх свой тяжелый меч. Янычары, словно столкнувшись с неведомой силой, притихли. Их ряды разделились — две линии разошлись, открывая путь воинам и султану к дверям дворца. Сипахи, видя волю и уверенность Мурада, почувствовали, как дрожь страха сменяется на удивление и почтение. — Вы поверили грязным слухам! — продолжил султан, голос его пробирал до костей. — Я жив и невредим, и я завоевал Битлисскую крепость, откуда привёз казну! Некоторые янычары, ощутив правду в его словах, замерли. Их руки дрожали, глаза метались, сомнение заползало внутрь. В памяти всплывали страхи и обиды — слухи о смерти султана, о несправедливых приказах, но теперь перед ними стоял сам Мурад, полный силы и власти, который смотрел на них с неподдельным величием. — Но… как мы можем верить в это?! — кто-то выкрикнул из толпы. — В своё время покойный султан Ахмед тоже говорил о казне, но просил денег у Сафие Султан! - Султан Мурад не дрогнул. Его глаза вспыхнули холодным, железным огнём, но голос смягчился, обретя властную убеждённость: — Вы слышали слухи, вы поверили злым языкам и жадным слухам. Но взгляните на меня! Я жив, я завоевал крепость, и казна в наших руках. Если кто-то из вас решит продолжать этот безумный мятеж — вы ударите по своим семьям, по своим домам, по всему народу. А кто вернётся со мной, тот получит честь и долю справедливости. Шум во дворе постепенно стих. Воины, колебавшиеся на грани страха и верности, начали медленно отступать, чувствуя, как сковывающее их сомнение превращается в уважение к живому султану, который сам ворвался в сердце их смятения. Но из толпы раздался новый крик — резкий, почти вопиющий: — Как доверять словам?! Султан сжал губы, сделал паузу, позволив голосу дрожащим от эмоций воинам достичь внутреннего слушания. Его глаза блеснули холодным огнём решимости. Он глубоко вдохнул, словно втягивая в себя всю напряжённость момента, и продолжил: — Смотрите вокруг! Видите ли вы меня? Я здесь, я жив, и я стою ради вас и ради наших земель! Вы хотите сражаться против своего султана, или вы вернётесь к чести и служению? Решение за вами! Слова падали на бойцов, как камни на воду: небольшие колебания, шепот сомнений — а затем первый ряд начали медленно отходить назад. Внутри двора появилось ощущение, что дыхание затянувшейся ярости и хаоса сменяется на напряжённое ожидание. Мурад, не спуская глаз с наиболее упрямых янычар, слегка кивнул шехзаде Баязиду и Силахтару — знак того, что дворец снова под контролем. Конь султана топнул, словно подтверждая волю хозяина, а воздух наполнился предчувствием того, что грядущий день принесёт новые испытания… но сейчас победа была за ним. Кто-то из янычар вдруг выкрикнул, перекрывая голоса остальных: — Мы устали от вранья! — голос был хриплым от злости. — Если в Битлисе и есть казна, то её не хватит даже на недельную плату! Султан снова кормит нас пустыми словами! Ряды янычар загудели. Несколько человек подняли сабли, другие дернулись вперед, словно готовые вновь броситься на врага. Тяжёлое напряжение поднималось, как волна перед крушением — вот-вот должно было снова хлынуть кровью во двор. Но вдруг из толпы раздался другой голос — спокойный, глубокий, наполненный такой силой, что даже самые яростные замолкли: — Воины… остановитесь. - все обернулись. Через плотную толпу шёл человек в длинной белой одежде, с чётками в руках. Лицо его было светлым, спокойным, борода аккуратно подстрижена. Его походка была медленной, но уверенной, и даже те янычары, что ещё секунду назад удерживали мечи, поспешно отступали, не смея преградить ему путь. Султан Мурад вскинул голову. Он узнал его сразу — так же, как Баязид, Силахтар и Кеманкеш. Все четверо молча спешились с коней. Не по долгу — по уважению Селями Али Эфенди. Шестой шейх Хюдаийского тариката, преемник Азиза Махмуда Хюдаи — святого, которого почитал весь Ускюдар. Мудрец, муфтий, наставник, человек, чьё слово могло успокоить толпу, как рукой снимая бурю Его уважали простые горожане, а янычары — даже самые дерзкие — не смели перебивать, когда он говорил. И теперь, когда он вышел вперёд, они отступили, опустили клинки. Шейх подошёл к Мураду, слегка наклонил голову, затем повернулся к янычарам. — Сыны османского войска, — произнёс он ровно, но так, что слова его ложились в сердца. — Ваши сердца полны огня. Я вижу это. Но огонь, который горит без разума, сжигает собственный дом. - молчание стало почти ощутимым. — Вы зовёте казну, — продолжил он. — Но знаете ли вы, что «kazan kaldırmak» — не только восстание? Это испытание вашей чести. Казан переворачивают те, кто забыл свой долг. Но казан наполняют — те, кто помнит Аллаха и служит истине. - он поднял руку, чётки мягко звякнули. — Я свидетель тому, что султан вернулся с победой. Что казна есть. И что каждый из вас получит своё причитающееся. Каждый. По справедливости. Лёгкое шевеление пробежало по толпе — сомнение, перемешанное с уважением. Селями Али Эфенди продолжил, шагнув вперёд: — Но скажите мне… разве вы не видите перед собой сына Ахмеда? Разве этот юноша — лжец? Разве он не проливал кровь на границе ради вас всех? Ради этой земли? - он поднял ладонь в сторону Мурада, который молча стоял рядом. — Султан говорит — вы сомневаетесь. Но я говорю — и вы слушаете. Почему? Янычары переминались с ноги на ногу, стыдясь встретиться взглядом с султаном. Мурад стоял тихо, неподвижно, лишь его глаза были полны горького понимания. Шейх опустил голос: — Потому что человек, поражённый страхом и гневом, не слышит правду… пока ему её не напомнит тот, кому он доверяет. Но истина — одна: перед вами стоит живой султан. И если вы поднимете мечи вновь… вы поднимете их против своей собственной совести. Последние слова упали, как камни в воду. Толпа медленно начала оседать — сабли опускались, люди пятятся назад. Один за другим янычары убирали оружие в ножны, переглядываясь и будто просыпаясь от дурного сна. — Мы… отступаем, — пробормотал один. — Да… шейх говорит верно, — поддержал другой. — Казан пусть стоит, — бросил третий, жестом показывая конец мятежа. Так, шаг за шагом, буря угасала. Селями Али Эфенди лишь сделал лёгкий поклон, и его белая одежда мягко колыхнулась от ветра. Мурад молча смотрел на него — на того, кто, одним словом, сделал то, что не смогли ни мечи, ни приказы султана. И это было благословением… и раной в сердце одновременно. Мурад сделал шаг вперёд, когда янычары начали отступать, словно море, наконец покорённое ветром. Тишина вернулась во двор — не мирная, но очищенная. Султан глубоко выдохнул, затем подошёл к Селями Али Эфенди. — Шейх, — сказал он тихо, но твёрдо, склонив голову. — Ты спас моё государство большего, чем мечи и пушки. Ты спас сердца людей. Я… обязан тебе. Селями мягко улыбнулся — той спокойной, мудрой улыбкой, в которой не было гордости, только понимание. — Никаких обязанностей, султан, — ответил он, коснувшись рукой груди. — Я лишь напомнил им то, что они уже знали. Истина была у них в сердце. Но тьма страха — густая штука… её легко принять за правду. Он положил руку на плечо Мурада, крепко, по-отечески. — Ты молод, но Аллах дал тебе силу идти туда, куда другие боятся даже взглянуть. Не забывай: правитель — как пастух. Иногда он ведёт, иногда — останавливает. Но всегда — рядом со своим народом. И сегодня ты сделал правильный шаг. - Мурад опустил глаза — уважительно, почти смиренно. — Всё равно… благодарю тебя. - Селями Эфенди чуть наклонил голову, затем мягко похлопал Мурада по плечу, словно завершая разговор. — Мы ещё увидимся, повелитель. Береги гнев. Он — острый меч, но при неверной руке может поранить своего же. С этими словами он развернулся и зашагал прочь, и толпа расступалась перед ним так же молчаливо, как и прежде. Его белая одежда растворялась в дымном воздухе, словно свет среди углей. На первом этаже дворца, за резным решётчатым окном, стояла Кёсем. Руки её дрожали, но взгляд был ясным. Она видела всё — толпу, ярость, мечи… и то, как её сын встал против шторма. Когда янычары начали отходить, она приложила руку к груди, закрыла глаза и прошептала, едва слышно: — Слава Аллаху… слава Тому, Кто хранит моих детей… Её голос был полон облегчения — тяжёлого, глубокого, как вздох после ночи страха. Да, она уже собиралась выйти к народу. Как двадцать лет назад — когда её слова могли остановить войско, когда она сама, ещё молодая и дерзкая, выходила под мечи, чтобы защитить своих детей. Она даже сделала шаг к двери. Но сын… Сын опередил её. Он сделал то, что когда-то делала она. Сила, решимость, власть над толпой — всё это было уже не только её наследием. Это — его. Кёсем смотрела на Мурада ещё мгновение. На своего мальчика, который стал львом. И впервые за долгое время она позволила себе слабость — тихую улыбку, в которой смешались гордость, облегчение и молитва. Дворец Едирне Тьма Эдирне окутывала улицу, лишь редкие факилы бросали тусклый свет на влажные мостовые. Лейла, Рания и Шахру, прячась за низкими деревьями и густыми кустами, продвигались к заборам, что окружали покои дворца. Сердца колотились так, что казалось, их услышат даже камни. Они уже почти добрались до решётки — руки почти касались холодного железа, готовые перелезть — как вдруг позади раздался треск веток. — И далеко собрались? — протянулся голос, полный ехидства, и Лейла обернулась. Вместе с ней медленно повернулись и служанки. На небольшой возвышенности стояла Айше Султан. Тёмные глаза сверкали злобой, а тонкая, почти насмешливая улыбка сжимала губы. Лёгкая тень света играла на её лице, делая взгляд ещё более холодным и проницательным. — Ах, Лейла, — продолжила она, шагнув чуть вперёд. — Султан оставил тебя у меня под присмотром. Нас предупредили о твоей попытке покинуть мир, но… неужели ты на самом деле верила, что сможешь убежать? - Лейла в ответ сжала челюсть, глаза вспыхнули гордостью и тихим гневом. — Я не бегу, — сказала она ровно, с едва сдерживаемым вызовом. — Я иду туда, куда мне нужно. И никто не скажет, что я рабыня… даже вы. - Айше лишь слегка улыбнулась, холодно, с лёгкой издевкой: — Очень гордо… Но оказавшись здесь, в этих стенах, ты можешь забыть о смерти и о побеге. Отныне ты собственность султана Мурада. И только ему решать, куда ведёт твоя жизнь. Лейла сжала кулаки, но не опустила головы. Айше Султан, удовлетворённая, кивнула своим агам: — А теперь, аги, проведите Лейлу Бегум Хан в её покои. Кажется, она потеряла дорогу. Аги подошли к Лейле, протянув руки, чтобы поддержать её. Девушка мягко оттолкнула их, подняла голову и с гордой осанкой пошла вперёд. Проходя мимо Айше, Лейла на мгновение остановилась. Взгляд её встретился с глазами султанши. Она не сказала ни слова, но тот взгляд был наполнен всем — непризнанной угрозой, стойкостью, готовностью сражаться. Взгляд, который был нужен Айше, чтобы понять: ещё один враг здесь, среди теней и каменных стен, готовый бросить вызов. И с этим взглядом Лейла продолжила путь, оставляя за собой тишину, напряжение и ощущение, что игра только начинается. *** Девушки вернулись в комнату тихо, стараясь не шуметь. Но как только дверь за ними закрылась с тяжёлым скрипом, тишину прорезал стук — Лейла со злости схватила маленькую вазу с мраморной полки и бросила её в стену. Разлетевшиеся осколки зазвенели, отражаясь эхом по комнате. Она подняла кулак, будто готовясь к следующему жесту ярости, но вдруг резко остановилась. Её взгляд упал на Шахру, которая стояла, прижавшись к Рании, глаза расширены, руки дрожат. Сердце Лейлы сжалось — злость всё ещё горела, но теперь она смешалась с недоверием и болью. Лейла медленно подошла к Шахру: — Ты… где ты была, когда я ушла из зала? - Шахру пыталась отнекиваться, слова срывались с губ: — Я… я ничего не делала, честно! - но Лейла не отпустила её взгляд. Давление росло, и наконец Шахру, сломленная, тихо пробормотала: — Простите… пожалуйста… Лейла, не выдержав, ударила девушку по щеке. Шахру резко отвела лицо, приложила руку к щекам и начала тихо всхлипывать, слёзы катились по лицу, смешиваясь с болью. — Иди к тем, кому меня продала, — сказала Лейла холодно, — Чтобы я тебя больше не видела. - в этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошла Айше Султан. Её взгляд сразу остановился на Шахру, она тяжело вздохнула, словно осознав, что столкнулась с предательством. — Забирайте к себе эту змею, — произнесла Лейла с ледяной решимостью. — Но, если она предала меня за горсть монет, не ждите от неё другого. Айше кивнула, и Шахру, пряча взгляд, покинула покои. Султанша повернулась к Лейле: — Султан Мурад остановил бунт. Отдыхай, не думай о всяких глупостях. С самого утра выдвигаемся во дворец Топкапы. Тишина комнаты больше не была безопасной — она ощущалась как предвестие будущих испытаний. Девушка села на кровать, закутавшись в покрывало, и позволила себе на мгновение ослабеть.