Зверство

ДЖОННИ

Самое опасное создание любого общества — это человек, которому нечего терять.

Джеймс Болдуин

Они заперли меня на сорок восемь часов после того, как я разрисовал стены физиономией того ублюдка. Накачали меня снотворным, привязали к койке, как будто я был каким-то диким существом, не принадлежащим к их ордену. Срочная новость, док, — я никогда не принадлежал им. Не здесь. Нигде. Лечебница Уэлларда не прощает. Она забывает. Лица исчезают. Крики эхом разносятся по коридорам, их заглушают таблетки и полис, но пятна остаются. Кровь отбелить труднее, чем они могут признать. Все еще можно увидеть кровавую тень на полу в общей комнате, прямо там, где скорчилось тело санитара после того, как я проломил ему череп ударом, который зазвенел, как церковный колокол. Бедняга упал, как мешок с мясом — конечности дергались, зубы рассыпались, как рассыпанные таблетки. А стена? На том месте, где раньше висела картина, все еще сохранился пустой белый прямоугольник, который разбился, когда она упала на пол. Повсюду стекло. Прелестная сцена на озере превратилась в орудие убийства. Теперь лебеди плавают в крови. Мне так больше нравится. Дейла тоже нет дома. Он бродит, как побитая собака, с новой хромотой и меньшим количеством мозговых клеток. Говорят, его затащили на некоторое время к доктору Мерсье. Не для разговора по душам. Не для того, чтобы рассказать, что он почувствовал в тот момент. Нет. Мерсье не занимается чувствами. Он занимается вольтами. Он связывает тебя, как лабораторную крысу, и поджаривает кусочки твоего мозга, которые делали тебя человеком. А потом называет это исцелением. И они, блядь, ему это позволяют. Они называют его Доктором. Разве это не восхитительно? Дейл не успокоился. Он стал еще более нервным. Глаза были слишком широко раскрыты. Челюсти сжаты. Шепчет что-то себе под нос, как будто голоса наконец-то просочились сквозь него. Теперь он катит по коридору корзину на колесиках — дежурный по прачечной. Напевая что-то, что когда-то могло бы быть колыбельной, если бы его не тащили обратно через ад. На каждом третьем шаге он бормочет «Свежее мясо», тихо и прерывисто, словно молится тому, что у него еще осталось для жарки. Я смотрю, как он сворачивает за угол и исчезает с ящиком для белья, который скрипит, подергивая головой в ритме, слышном только ему. Но я здесь не из-за Дейла. Не сегодня. У меня есть другие желания. Сорок восемь гребаных часов, запертых в той комнате. Никаких голосов. Никакой кожи. Никаких расширенных от страха глаз. Только я, стены и эхо имени, которое я не могу перестать пережевывать. Габриэль. Моя маленькая марионетка. И теперь, когда я свободен? Я хочу увидеть его. Прикоснуться к нему. Погреметь косточками в этой красивой маленькой раме, пока что-нибудь не сломается. Так где же он, черт возьми? Я осматриваю комнату. Обычный парад пускающих слюни и бездельников, развалившихся на пластиковых стульях с пустыми глазами и отвисшими челюстями. Один раскачивается. Другой напевает песню без мелодии. Но не он. Не я. Мои пальцы подергиваются. Моя челюсть сжимается. Зуд в основании моего черепа обостряется, как лезвие ножа. Мне нужно найти его. Пока это не сделал кто-нибудь другой. Сначала я иду в кабинет рисования. Пусто. Мольберты все еще покрыты коркой старой краски, один из них опрокинут, как будто кто-то покидал это место в спешке. Забытая кисть плавает в мутной банке с водой, окрашенная в тот же болезненно-серый цвет, что и небо за зарешеченными окнами. Марионетки нет. Следующая остановка – дневная комната. На одном из столов в середине игры стоит шахматная доска, фигуры на ней липкие от чьей-то крови или желе, а может, и от того, и от другого. Девочка по имени Петра, свернувшись калачиком в углу, раскачивается взад-вперед, пережевывая собственные волосы, как сахарную вату. Напротив нее двое тупоголовых спорят из-за колоды карт, на которых половина лиц была стерта. По-прежнему никаких следов. В коридоре стало еще хуже. Свет мерцает над головой, как будто в заведении начались судороги. Санитар бросает на меня сердитый взгляд, когда я прохожу мимо, и рука его тянется к дубинке. Я просто улыбаюсь. Я все еще не нашел марионетку. Мои пальцы дергаются. Челюсть сжимается. Этот зуд, он вернулся, ползет по моей шее сзади, словно сотня крошечных ножей вонзается прямо под кожу. Где он, мать вашу? Он бы далеко не ушел. А потом крик. Острый. Искаженный. Панический. Дальше по коридору. Прачечная. Я бегу. Я распахиваю дверь, и весь мир сужается. Дейл прижал его к стене — Габриэля. Мой гребаный Габриэль, прижатый к передней панели жужжащей стиральной машины, как кусок мяса, в одном рывке от того, чтобы его разделали. Этот ублюдок просунул колено между его тонкими ножками, сжимая их так, словно отстаивает свои права, в то время как одна грязная рука сжимает горло Габриэля с такой силой, что остаются синяки. А другая? Сжимает в руке заточку — ничего особенного, возможно, ржавый обломок бельевой булавки или зазубренной проволоки, выдернутой из простыни, — но она острая, на ней кровь, и она уже оставила чистый красный след на бледной коже запястья Габриэля. Кровь капает ровными мелкими каплями, и только это, кажется, и сломало мозг Дейла. Одна капля, и он сломался. Он бормочет, голос надтреснутый и дикий, глаза бегают, словно он преследует голоса, которые слышит только он. – Свежее мясо, – рычит он, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо еще. – Еще теплое. Еще дергается. Всего один кусочек. Это все, что мне нужно. Всего один гребаный кусочек... У него изо рта практически течет пена, слюна блестит в уголках, как у проклятого бешеного пса, зрачки расширены, челюсть отвисла и дрожит от желания — не похоти, не ярости. А от голода. Пиздецки жалкий. Габриэль стоит там, как ягненок перед закланием, дрожащий, слишком напуганный, чтобы драться, слишком потрясенный, чтобы бежать. Он смотрит куда угодно, только не на заточку, что говорит мне о том, что он еще не совсем понимает, как быстро все может измениться от крови к количеству убитых. А Дейл? Дейл не притворяется. Он не блефует. Ублюдок потерялся в этом. Шоковая терапия, должно быть, расшатала его гребаный череп, потому что все, что было в нем человеческого раньше, давно, блядь, исчезло. А я? Я увидел достаточно. Глаза Габриэля широко раскрыты, но он не кричит. Он застыл. Его руки, прижатые к бокам, дрожат. Порез на его запястье блестит красным. Его глаза не мигают. Просто выпучены. Голодающие. Нездоровые. Я срываюсь. – Отъебись от него, – рычу я. Дейл вздрагивает и поворачивается, оскалив зубы. – Она моя! Прелестная маленькая овечка, истекающая кровью только для меня... – Она – это он, ты, прирожденный мясной мешок, – бормочу я, шагая вперед, спокойный, как воскресное утро. И тут он делает выпад. В руке заточка. Низкий замах. Я ловлю его запястье на лету и с такой силой ударяю им о стальную дверцу сушилки, что слышу, как что-то хрустит. Лезвие с грохотом падает на пол. Дейл кричит, но я уже на нем. Мой локоть врезается ему в горло. Он давится. Мое колено врезается ему в живот, и он сгибается, как мокрая бумага. Он вырывается и бьет меня в челюсть. Я чувствую вкус крови. Металлический. Сладкий. Моя рука скользит вверх, хватая его за сальные волосы. – Хочешь свежего мяса? – шиплю я ему на ухо, – Я дам тебе что-нибудь сырое. Я отталкиваю его назад. Он спотыкается, поскальзывается на крови. Я хватаю оброненную заточку и вгоняю ее ему в бок, прямо под грудную клетку. Он задыхается, как проколотый воздушный шарик, булькает, вытаращив глаза. Но я еще не закончил. Я медленно провожу лезвием вниз. От подбородка к животу. Кожа отваливается, как гнилой фрукт. Кишки вываливаются наружу и мокро шлепаются на пол. Теперь он кричит, бьется, как рыба, а я могу думать только о миссис Бишоп. Той ночью за ее домом. То, как ее внутренности скользили по моему телу, когда она стонала мое имя, словно я был богом. Дейл дергается, оседая. Все еще жив, но едва. Идеально. Я хватаю его за шиворот, скользкий от крови, и заталкиваю в стиральную машину. Конечности болтаются, как у сломанной марионетки. Я обхватываю его за руки, за ноги, с отвисшей челюстью. Захлопываю дверь. – Давай-ка отмоем тебя, милый. Диск поворачивается — начинается цикл отжима. Машинка со стоном возвращается к жизни. Затем раздается рев. Щелчок. Стук. Удар. Плоть о сталь. Кости стучат о барабан. Кровь застилает стекло, как пар. Я бросаю взгляд на Габриэля. Все еще прижатый к дальней стене, Габриэль дрожит — плечи напряжены, грудь вздрагивает, словно он пытается не заплакать. Из пореза на его запястье капает кровь, оставляя на бледной руке полосу, окрашивающую подол разорванной рубашки. Прощальный подарок Дейла. – Ты просто позволил ему прижать себя, да? – бормочу я, подходя к нему. – Не дрался. Не кричал. Ни черта не сделал, только стоял и терпел это. Губы Габриэля шевелятся, но он не произносит ни слова. Я смеюсь. Низко. Холодно. – Ахуеть просто, – шепчу я, словно разговариваю с маленькой испуганной собачонкой. – Посмотри на себя. Дрожишь как осиновый лист, истекаешь кровью, как зарезанный поросенок, и все еще пытаешься изображать невинность. Он вздрагивает, когда я тянусь к нему, но я все равно хватаю его за запястье и провожу большим пальцем по порезу. У него перехватывает дыхание, глаза расширяются. Он слишком напуган, чтобы отстраниться. – Дейл был в ужасном состоянии. Твой любимый шарлатан в лабораторном халате поджарил его, как воскресное блюдо. И даже он знал, что делать, когда увидел тебя одного. Я размазываю кровь по его щеке той же рукой. Он ошеломленно моргает, глядя на меня. Сломанный. – Тебе повезло, что я подоспел первым, – говорю я, понизив голос. – Ахуеть как повезло. Потому что, если бы он еще хоть пальцем тебя тронул… Я замолкаю. Пусть эта мысль повиснет в воздухе. По правде говоря, я не просто зол, что Дейл пытался его укусить, я зол, что он вообще подошел так близко. Достаточно близко, чтобы вдохнуть Габриэля. Дотронуться до него своими грязными гребаными лапами. Это мое. Моя марионетка. Моя игрушка. Я могу сломать его. Не кто-то еще. Я оттесняю его к стене, прижимаюсь к нему — одной рукой сжимаю его бедро, другой сжимаю заточку Дейла, которая теперь прижата прямо к горлу Габриэля. Только острие. Ровно настолько, чтобы напомнить ему, что он в опасности. – Ты правда думаешь, что продержишься здесь долго? – усмехаюсь я, убирая волосы с его лица. – Такое нежное создание, как ты? Это место сожрет тебя, трахнет в череп и выплюнет еще до завтрака. – Я не просил об этом, – дрожащим голосом шепчет Габриэль. – Нет, не просил, – бормочу я, наклоняясь ближе, – но я уверен, что тебе это чертовски нужно. Его пульс учащается под лезвием. У него перехватывает дыхание, когда я просовываю бедро между его ног и обнаруживаю, что он твердый. Уже. Так быстро. Его член напрягается под тонкой тканью. Я провожу по нему ладонью через хлопок. Он скулит, подергивая бедрами. Он густой и взволнованный, от него исходит жар, похожий на стыд. – Бедняжка, – напеваю я. – Весь такой испуганный и возбужденный. Что с тобой не так? Он ничего не говорит. Просто прикусывает нижнюю губу, как будто это может скрыть то, как его тело предает его. Я просовываю руку ему за пояс, обхватываю его пальцами. Горячий. Гладкий. Уже влажный на кончике. Он резко выдыхает. Глаза затрепетали, рот приоткрылся. – Боишься? – спрашиваю я. Он ошеломленно кивает. – Так и должно быть, – говорю я, медленно поглаживая его, – но, к счастью для тебя, я предлагаю защиту. Ты хочешь жить? Тогда свяжи себя с самым страшным монстром в этой блядской психушке. Это я, милый. Не потому, что я добрый. А потому что достаточно жесток, чтобы не подпускать других. – С чего бы тебе защищать меня? – он тяжело дышит. Я сжимаю его крепче. Поглаживая один раз, другой, ровно настолько, чтобы почувствовать, как дрожат его бедра. – Потому что мне нравится, какой ты чувствительный. Его дыхание прерывается. Еще одна капля преякулята попадает мне на пальцы. Я размазываю ее по головке большим пальцем, затем подношу ко рту. Кровь и соль. Стыд и желание. Я медленно посасываю палец, не отрывая от него взгляда. – Маленькая мерзкая тварь, – бормочу я, – на вкус ты такой же, как и на вид – отчаянный. – Пожалуйста... – его голос срывается. – Ты хочешь этого? – Да, – выдыхает он. – Ты хочешь быть моим? – Да. Пожалуйста… Я не хочу оставаться здесь один. Я буду вести себя хорошо. Клянусь. Я сильнее прижимаю лезвие к его горлу, наблюдая, как бьется его пульс под сталью. Теперь я слышу сигналы тревоги — далекие, но становящиеся все ближе. Крики. По коридору раздается топот сапог. И все же я не тороплюсь. – Докажи. Он быстро кивает, с трудом сглатывая. – Докажу. Только... не оставляй меня. Я слизываю слезинку, скатывающуюся по его щеке. Затем отступаю. Именно так. Рука исчезла. Лезвие тоже. Габриэль прислоняется к стене, член все еще напряжен, мокрый, с него капает. Его руки сжимаются в кулаки. Дыхание прерывистое. Он выглядит разбитым. И тут дверь позади нас с грохотом распахивается. С криками врываются санитары. Двое хватают меня. Я не сопротивляюсь. Просто смеюсь, когда они прижимают меня к земле, связывают мне руки и уводят прочь. Потому что я уже победил. Теперь он будет думать обо мне. Каждую секунду. Каждую дрочку. Каждый гребаный раз, когда он трогает себя в темноте и не кончает. Я буду у него в голове. Именно там, где мне самое место.