Ещё свидимся

Радио хрипло надрывалось где-то на заднем фоне, то и дело заглушаемое жужжанием машинки. Торин, привычно нахмурив брови, выбривал отросшие волосы вокруг ирокеза Двалина. За три года совместной жизни Океншильд стал в этом деле почти профессионалом и мог бы, наверное, смело устроиться на работу в любой барбершоп. В их небольшой квартире рядом с универом порой даже образовывался мини-салон, в который радостно стекались одногруппники, решившие, что купить Торину банку пива выйдет куда дешевле, чем платить за стрижку мастеру. С Двалина же не требовалось ничего, кроме приятного разговора. Впрочем, сегодня они обошлись и без него. Всю неделю до этого, оставаясь наедине, они беспрерывно говорили обо всём, что первым придёт на ум, лишь бы не сидеть в тишине, но теперь оба молчали. Океншильд был сосредоточен на своëм занятии, а Двалин не отводил взгляда от зеркала напротив. Только разглядывал он вовсе не стрижку. Торин, серьёзный и собранный, с густой щетиной, в растянутой белой майке, казался в эту минуту таким родным и незаменимым, что Двал ума не мог приложить, как это он не замечал раньше. Не замечал и не ценил, а теперь времени на сантименты, которые он прежде старательно презирал, осталось так мало, что становилось страшно. Как бы они не пытались сделать вид, что ничего не происходит, этот страх никуда не девался и отделаться от него не получалось. – Торин? – Да? – Кто-нибудь из наших, кроме тебя, умеет пользоваться машинкой? – Бофур говорил, что умеет. Я ещё покажу ему перед отъездом на всякий случай. – Бофур? Проще налысо побриться. Торин рассмеялся и в груди почему-то больно защемило. – Ну побрейся, тебе пойдëт. Ещё татуху на затылке набей. – Какую? "Кинь кирпич"? Океншильд, сотрясаясь от хохота, выключил машинку и отложил на стол. – "Осторожно, идиот". – Где? Напоминаю, тебя рядом не будет. – Да иди ты. Улыбка на лице получилась почти непринуждённой. Но быстро погасла, как сигарета под дождём, стоило в голове эхом разнестись этой чëртовой фразе. "Тебя рядом не будет". – Я правда налысо. Так, как делаешь ты, не сможет никто. – Да брось. Стрижка элементарная. – А я не про стрижку. Торин вздохнул, поймав внимательный взгляд, через зеркальную поверхность. – Двал, то, что я уезжаю – ещё не конец света. – Если называть это словом "уезжаю", то наверное не конец, – тихо отозвался тот. Торин обошёл его со спины, опустив руки на плечи. Двалин поймал себя на жуткой мысли, что Океншильд слишком быстро меняется, буквально тухнет изо дня в день. Бледное лицо, тëмные круги вокруг глаз, непривычная худоба. Раньше они вдвоём ходили в зал, набирали массу, а теперь... От широкоплечего, великолепно сложенного Торина остались сухие мышцы и плоский живот. Даже скулы стали острее. И как бы Торин не старался скрывать, стискивая кулаки, Двалин прекрасно видел – у него дрожат руки. Двал наткнулся на врачебное заключение случайно. Хотел взять у Океншильда сигареты, а оно лежало в прикроватной тумбочке, прямо так, без конверта. Прочитав диагноз, Двалин решил, что это грëбанный розыгрыш. Но печать, увы, была настоящей. Когда Торин вошёл в комнату, застал друга бледным, как тетрадный лист, со злополучной бумажкой в руке. Двалин не выдержал, сорвался, накричал, покрыл трëхэтажным матом, а потом вихрем вылетел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Как он мог не сказать? Неужели действительно собирался скрывать такое? Двал рухнул в какой-то подворотне и разрыдался. Впервые в жизни его накрыло такой истерикой. Должно быть, все прохожие пугливо ускоряли шаг, заслышав вой из тëмного переулка, даже удивительно, что никто не вызвал спецслужбы. Вернулся домой Двалин через несколько часов. Застал Торина, такого же бледного и заплаканного, в ванной на кафеле. А после долгий разговор по душам, объяснения, признания и снова слëзы. Выяснилось, что Торин забирает документы из университета и уезжает в горы по настоянию деда. Две раковые опухоли – лëгкие и мозг, обе на запущенных стадиях. Такое не лечится, осталось только доживать последние дни. Но пока он ещё здесь и не ощущает себя умирающим, хочется насладиться привычной жизнью. Поэтому Торин и не признался. «Я не хотел, чтобы ты смотрел на меня, как на смертника, Двал», – сказал он тогда, – «Мне всё равно, если другие будут оплакивать меня ещё при жизни, но ты... Я хочу запомниться тебе по-настоящему живым. Не как сейчас.» Они сидели в ванной до утра. Договорились, что всё будет как раньше. Но как раньше быть уже не могло. – Торин... – чужие руки на плечах ощущались неестественно тяжëлыми. Океншильд смотрел на него внимательно, через зеркало на стене. Его глаза – пожалуй единственное, что не тронула болезнь. Такие же светлые, небесно-синие, родные. Слëзы навернулись против воли. Двалин не нытик, не слабак, но разве можно держать себя в руках, когда умирает твой лучший друг? – Чшшш, – Торин склонился, проскользив ладонями вниз по чужой груди и уложив подбородок на стриженную макушку, – Ты не о том думаешь, Двал. Мы завтра идëм на гонки, помнишь? Даже жаль, что в качестве зрителей. Я бы на байке ещё покатался, – он мечтательно улыбнулся. – Я тебя на своëм отвезу. – Спасибо. – ...Торин, как я без тебя? Я не смогу. – Ну брось. Свидимся ещё, вместе ведь грешили. – А ты всё шутишь. – А ты зря не шутишь, так ведь гораздо веселее. Торин обошёл его, оказавшись перед лицом, и протянул руку. – Пойдëм покурим? – Я тебе покурю, блять. Океншильд цокнул языком. – Ну ты покуришь, а я рядом постою. Пошли! *** – Ты ведь хорошо знал его, правда? Расскажи, дядя Двалин, какой он был? Дис отвернулась, подавив судорожный вздох и прикрыв глаза ладонью. Фили и Кили видели Торина только на фотографиях – молодого, дерзкого, уверенного, в чëрной кожанной куртке и со шлемом в руках. Для них он был почти легендой, любимой сказкой, которую хочется слушать снова и снова. Для Дис и Двалина Торин был шрамом на сердце. Но каждый раз, забегая к названной сестрице на чай, Двалин всё равно неустанно рассказывал самые безумные истории из их юности. Он считал, что Торин заслужил эту наивную, безграничную любовь своих племянников, пускай и не имел возможности познакомиться с ними лично. Сказать честно, Двалин и без мальчишеских распросов не мог не думать о Торине, переступая порог этого дома. Не только потому, что Дис – его родная сестра, не потому, что семейный альбом всегда лежит на полке возле телевизора... Просто дети, Фили и Кили, так похожи на своего дядю, что Двалину порой кажется, будто Торин не умирал. Кили – практически точная копия молодого Океншильда, такого, каким Двалин встретил его в старшей школе. Та же улыбка, тот же хитрый прищур, такой же смех и непослушные волосы того же цвета. Даже характером Кили точь-в-точь: взрывной, громкий, весëлый, импульсивный и местами вспыльчивый, но чуткий и искренний, когда это нужно. Фили же внешностью и характером больше пошëл в отца. Но именно его Двалин готов был случайно назвать другим, до боли знакомым именем. Всё дело в глазах. Точно такие же, небесно-синие, внимательные и задумчивые. Родные. И сколько бы лет не прошло, всякий раз, заглядывая в гости к Дис, Двалин шëл, чтобы встретиться с ним. Он говорил много и слушал не меньше. Когда-нибудь они с Торином встретятся иначе, за гранью человеческой жизни. И тогда... О, тогда Двалину будет, что ему рассказать.