Amabile opus

Пахло пылью, жженной резиной, горелым мусором; солнце припекало, несмотря на ранний час, загустевший воздух дрожал от зноя, и с каждым часом будет раскаляться все сильнее, пока оставаться на улице станет невыносимо. В загоне протяжно мычали растревоженные брамины и толстороги: кротокрысов, устроивших гнездо рядом с фермой, вытравили, однако животные ещё волновались. Где-то рядом негромко играло радио, лаяли собаки, в бледном небе кружили стервятники: чуяли падаль. Золушка запрокинула голову, глядя на тёмные, далёкие силуэты птиц, паривших на одной высоте с облаками. Ухватившись за цепи покрепче, она оттолкнулась носком ботинка, взметнув облако жёлтой пыли, и балка прогнулась, заскрипев, колесо мерно закачалось, и девушка подставила лицо ветру. Сидеть на колесе от довоенной грузовой машины было совсем не так удобно, как в детстве, но эти старые качели — единственное, что осталось от её отца. От остального мачеха давно избавилась; даже от трофейных голов когтей смерти и ночных охотников. Золушка поджала губы; старая сука. Пришла в их дом приживалкой, но, овдовев, почувствовала себя хозяйкой. Не будь Золушка так подавлена смертью отца, она бы сразу поставила мачеху на место, однако растерялась, заблудилась в своём горе, и в итоге мачеха подмяла под себя ферму. Ферму, которая должна принадлежать Золушке. Однако все, что у неё осталось, это качели на старой автомобильной свалке, а дочери мачехи, безобразные настолько, что ими побрезговали бы даже рейдеры, носили шляпки с вуалями и кружевные перчатки. Уперевшись подошвами ботинок в землю, Золушка раскачалась на колесе сильнее; голубая юбка взметнулась, обнажив её ноги выше колен, лязгнули цепи, балка натужно заскрипела. — Осторожнее, малышка. Мужской голос, низкий, прокуренный, вибрирующий, прокатился волной мурашек по коже; после смерти отца Золушка редко видела от кого-то заботу и ласку: мачеха думала только о себе и дочерях, а сводные сестры Золушку никогда не жаловали. Ещё неизвестно от кого прижила их мачеха; судя по их физиономиям — от супермутанта. Смуглая мозолистая рука ухватилась за цепь, останавливая качели; Золушка строптиво дернулась, зашипев, но сморщилась, отвернулась, когда крестный щёлкнул жилистым пальцем её по кончику носа. — Побереги свою шейку, — попросил мистер Гуд, — будет обидно, если ты её свернешь, свалившись с качели. — Ты же меня поймаешь, — убежденно заявила Золушка, поймав серый взгляд крестного; мистер Гуд усмехнулся. — Мои руки уже не такие крепкие и ловкие как прежде. — Но они ещё способны на чудеса, верно? — Золушка накрыла его пальцы своей ладонью, и мистер Гуд потёр её запястье большим пальцем. — В последнее время с чудесами приходится быть осторожнее: в Мохаве становится… напряжённо. — Но ты же не уйдёшь, правда? — Золушка взволнованно облизнула губы. — Ты же не бросишь меня? — Я обещал твоему отцу, — мягко напомнил крестный, и Золушка стиснула зубы, ощутив, как под веками вскипели слезы. Ей до сих пор больно думать об отце; когда его не стало, Золушка сама едва не умерла. Боль была такой сильной, что унять её могли только винт и Мед-Х. Подсела Золушка тогда плотно; дни и ночи сливались воедино в наркотическом дурмане, а в моменты пробуждения тело терзало и ломало от жажды очередной дозы. Как она тогда не умерла? Почему мачеха не убила её? Это же было легко: задушить, зарезать, оттащить в пустыню, пока Золушка была без сознания под действием винта. Но это же так грязно, грубо, пачкать руки совсем не хотелось, а сбыть неугодную падчерицу работорговцам было куда изящнее. Даже интересно, за сколько мачеха тогда сторговалась; но мистер Гуд, приехавший на ферму в лень сделки, молчал, а мачеха и вовсе утверждала, что Золушке просто все приснилось. Действительно, чего только не померещится под винтом. Однако сплетни работников фермы и письма на старом терминале говорили об обратном. Мачеха хотела продать Золушку, будто брамина, потому что только она стояла между второй женой отца и фермой. — Если бы отец знал, что так выйдет… — голос Золушки сорвался, и она судорожно выдохнула, опустив ресницы. Тёплая ладонь мистера Гуда опустилась ей на затылок, поглаживая и перебирая волосы. — Если бы он знал… он бы все равно женился? — Золушка верила, что если бы не мачеха, все сложилось бы иначе. Отец был бы жив, Золушка бы не подсела… да, мачехе с её связями в «Красном караване» удалось спасти их ферму, находящуюся на грани разорения, но Золушка не сомневалась, что отец бы справился! У них бы все получилось! Но он привёл в дом эту лживую, алчную суку, и все разрушилось… — Он старался ради тебя и ради фермы, — заверил мистер Гуд, — а твоя мачеха… — Она его убила. Я уверена, — выдавила Золушка, качнувшись навстречу крестному. Уперевшись лбом в его грудь, девушка прикрыла глаза. — Она никогда его не любила. Она хотела получить ферму, и я ей мешала. Ей было выгодно, когда я начала употреблять. Наверное, надеялась, что я умру от передозировки. Золушка хрипло рассмеялась. — Но я оказалась крепкой… тогда она решила меня продать. Как вещь. Как скотину. Если бы не ты… — Тише, — прошептал мистер Гуд, поглаживая её шею под волосами, — теперь тебе бояться нечего. Ни она, ни твои сестры больше не причинят тебе вреда. — Они точно не вернутся? — соскользнув с колеса, Золушка вцепилась в рубашку крестного, требовательно всматриваясь в его лицо; обе его щеки перечеркивали шрамы, а в бороде соли было больше, чем перца. Золушка прижалась к мистеру Гуду, высокому, несгибаемому, словно скала; рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Когда крестный обнял её, бережно поддерживая под спину, кровь в её жилах вскипела. — Нет, малышка. Не вернутся. — Расскажешь, что с ними?.. Они мертвы? Или в «Гоморре»? — мысль о том, что мачеха и сестры закончат свои дни в борделе вырвался из груди Золушки истеричным смехом. Её мачеха, такая холеная, и избалованные, изнеженные сестры, будут вынуждены ублажать всякого, у кого найдётся достаточно крышек… Постепенно надрывный хохот перешёл в сухие рыдания, Золушку затрясло, и она безвольно обмякла в объятиях крестного. — Все будет хорошо, — заверил мистер Гуд, — теперь все будет хорошо. — Да, — Золушка требовательно оплела обеими руками его шею; её все ещё колотило, и от внезапно нахлынувшей паники захотелось выпить. Или уколоться; всего один укол Мед-Х… но нет, нельзя; она уже почти три года чистая. Нельзя срываться; теперь у неё на руках ферма. — Потому что ты обещал отцу заботиться обо мне. Ты же позаботишься? Позаботишься ведь? — Золушка крепче прильнула к крестному; его тяжелый вздох влажно осел на её щеках. — Зачем я тебе, малышка? Ты теперь можешь получить кого угодно. Какого-нибудь богатого наследника… — Зачем он мне, если у меня есть ты? — выпалила Золушка; она достаточно ждала, достаточно вытерпела. Теперь она будет делать все, что захочет. И с кем захочет. А если кто-то решит ей помешать… для этого у неё есть мистер Гуд.