l'aspiration

С момента воскрешения Одри прошло уже немало времени, но жить снова она будто так и не научилась. Возможно, никогда и не умела. Само её воскрешение было эгоистичным желанием Малека — о чём он не сказал Шепфамалуму. Он ему объяснил необходимость этого решения как то, что Малеку очень нужна помощь в вербовке. А кто может справиться с этим лучше, чем дитя культа имени его? И так долгожданный покой Одри был нарушен снова. Снова кем-то со стороны. Перед апокалипсисом Малек приглашал её в Париж. Говорил, что Париж выглядит очень красиво осенью. Глядя на разрушившиеся строения, Одри тщетно пыталась в своей голове воссоздать образ величественного города, но не получалось. Поскольку существование под началом Шепфамалума для неё было невыносимым, Малек позволял ей некоторые вольности. Например, она могла путешествовать куда хотела, и для этого ей не было нужно его присутствие. Это Малек тоже объяснил Шепфамалуму тем, что так они смогут обратить в свою веру больше людей. Если Одри сможет быстро перемещаться от нового храма к храму. Но Одри редко использовала этот дар по назначению. Чаще она отправлялась подальше от всех, где не было людей, где ничто не могло бы нарушить её кратковременный покой, к которому она так стремилась. Поправив рукава, Одри прогуливается по тому, что осталось от легендарного кладбища Пер-Лашез. Многие надгробия разрушены, постаменты выдраны с корнем, но всё же неуловимый флёр этого места продолжает витать в воздухе. Одри убирает комья земли и читает надпись — «Анна Карина, 22 сентября 1940, Фредериксберг, Дания — 14 декабря 2019». Она неожиданно для самой себя улыбается и вспоминает сцену из фильма, который не смотрела, в котором мужчина заявляет, что не способен влюбиться в женщину с первого взгляда, спорит на деньги, но появляется героиня Анны, машет волосами, и мужчина молча отдаёт свои деньги другу, признав поражение. Одри хотела бы так же. Хотела уметь так же попадать в сердце с первого взгляда. Впрочем, может, это она и умела. И это дало ей возможность жить снова, чего та же Анна Карина не получила. Возможно, просто оказалась не там и не тогда. Одри садится у другого надгробия на землю, обняв колени, и читает уже следующее: Симона Вейль. Это имя тоже кажется ей смутно знакомым. — Это Симона Вейль, психоаналитик. Писала много книг о религии, в том числе, — его голос прорезал мёртвую тишину резко и безжалостно, как тюль ножом. — Если бы ты ходила на мои лекции чуть чаще, чем никогда, ты бы её знала. — Ты всё равно забрал себе тело настоящего профессора, но не его знания. Поэтому толку в твоих лекциях особо не было. Если только ты не научился забирать тела вместе со знаниями и опытом. Кому угодно другому такую резкость Малек бы не простил, но в этом он даже резкости не видит. Скорее, это его даже умиляет. — Я столько прожил и видел, что хватило бы на несколько династий таких профессоров. И, когда ты не ограничен во времени, можешь прочитать всё, что захочешь. Самообразование — свет. Я и лекции о религии вёл, например, о древнегреческих мифах. — Следовательно, миф об Аиде и Персефоне тебе знаком? — впервые за долгое время на губах Одри появляется подобие улыбки. Малек не может не ответить на неё тем же. — Это знакомо любому пятилетнему ребёнку, милая. Хочешь обсудить влияние древнегреческих мифов на психоанализ? Это интересно, давай начнём с Эдипа... Одри опускает глаза и улыбается чуть шире. Интересно, Малек осознанно подставился, упоминая именно миф об Эдипе, учитывая его отношения с матерью, или всё же это случайность? Случайно ли вообще хоть что-то рядом с Малеком? — Ты начала про Аида и Персефону... — ласково говорит он, облокачиваясь о мрамор — Тебе их ситуация кажется похожей на твою нынешнюю? Хочешь поговорить об этом? — И что Вы хотите за свою консультацию, профессор Синнер? — Стандартная оплата, ты же знаешь. Деньги мне не нужны. — Моё тело? — Тело это, безусловно, хорошо. Очень хорошо. Твоё тело особенно прекрасно. Но меня не меньше завлекает тёмный омут внутри твоей красивой головы. Иногда я жалею, что не могу вскрыть её, как Шепфамалум, и прочитать твои мысли. Каждую мысль на мой счёт, чужой, любой. Хотя, честно скажу, многие твои эмоции написаны у тебя на твоём прелестном лице, которое не тронуло разложение, как и всё остальное, что не может меня не радовать. Голос Малека сливается с шёпотом ветра, шелестом травы и шумом деревьев. И в нём, как и всегда, слышится смерть. — Ты вспомнила про Аида с Персефоной, чтобы наречь меня Аидом, который отпускает прекрасную деву только раз в году? Я бы отпускал чаще, если бы мог. И неужели тебе мало моих имён, что ты решила добавить мне ещё одно? Малек улыбается, гладя Одри по голове и нежно смотря ей в глаза. Жест, который больше никто не видит. — Да, я злодей во всех их нарративах, а ты героиня... — Я предательница. Малек впервые раздражённо цокает языком и закатывает глаза: — Нет, и я тебе это уже говорил. Ты никого не предала. Вообще никого из нас, из них, из кого бы то ни было. Ты лгала только мне, но, так уж и быть, я тебя прощаю. Одри зябко кутается в пальто, и смотрит ему в глаза. Он снова играет с ней или нет? Да, снова. — Скажи, ты всё ещё испытываешь страх ко мне? — Да. Одри даже не колеблется и продолжает: — Боюсь, что ты в любой момент ты можешь свернуть мне шею. И я не ты, у меня нет запасных тел, чтобы воскреснуть как Феникс. Только моё, слабое. Неспособное тягаться с ангелами, демонами и полубогами. Каждый из вас может случайно неловким движением прихлопнуть меня как муху, и я даже не успею закричать. Она осекается, и в её голосе звучит звон невыплаканных слёз, хотя, ей казалось, что слёз у неё больше не осталось. Лицо Малека приобретает странное выражение, она такого раньше не видела. Он делает резкий шаг вперёд и сгребает Одри в объятия, после чего шёпотом говорит на ухо: — Да, ты права. Ты абсолютно беспомощна. И именно поэтому тебе стоит быть подле меня. Потому что никто не заинтересован в твоей сохранности больше, чем я. Больше никто. Одри чувствует подступающую волну тоски, ведь именно он был с ней, когда на неё напал Фурий, когда она умерла, и когда она воскресла. И больше никого. И даже ему она не может до конца доверять, но он продолжает: — И я сделаю всё, найду любое тело, лицо, что угодно, чтобы твоей беспокойной и лисьей натуре было куда переселиться, и полюблю это тело и лицо снова. Даже если всё вокруг развалится, сгорит, обратится в пепел и развеется по ветру. Умрут все, умрут люди, звери, города, континенты, всё, всё, всё исчезнет. Но не ты. Ты останешься незыблемой. Даже более незыблемой, чем небесные светила. Не останется ничего, только ты. Как напоминание о том, что этот мир заслужил шанс спастись твоими молитвами. Только твоими. И Одри впервые за долгое время позволяет себе упасть на колени и захлебнуться слезами. Малек подхватывает её на лету и вытирает слёзы. — Ну же, поплачь, высвободись, тебе станет легче. Я верну нас домой... — Нет, не возвращай. Я хочу ещё немного побыть здесь. — Мне оставить тебя на время? Потому что я не хочу. — Не оставляй. — Не оставлю. Малек улыбается, поцеловав девушку в макушку, и убаюкивая её как ребёнка. Как никогда не убаюкивали его ни Баал, ни Астрея. Существо, лишённое любви, пытается воспроизвести её. Повторить. Кто бы мог себе такое представить? Когда он прижимает её к себе, обняв, Одри шепчет одними губами, едва касаясь его уха: — Спасибо.