Ниже дна

Их встреча не была случайной. В мире их академии, где ценность человека измерялась баллами за стрельбу и холодной расчетливостью, такие вещи просто так не случались. Сонджун заметил Гюджина в первый же день. Его спину, ту самую, что сгорбилась, когда на них кричал инструктор, пока другие новобранцы, включая самого Сонджуна, напрягались, пытаясь скрыть робость под маской бравады, Гюджин казался готовым провалиться сквозь землю. Он был живым воплощением уязвимости, и Сонджун, чья душа с детства была изъедена необходимостью быть сильным, почувствовал к нему жгучую, нездоровую тягу : как коллекционер к редкому, хрупкому насекомому. Буллинг начался с малого : "случайно" опрокинутая тарелка в столовой, "забытый" учебник, оказавшийся в мусорном баке, едкие замечания, которые только Сонджун и Гюджин слышали. Сонджун наблюдал, как Гюджин втягивает голову в плечи, как его глаза наполняются влагой, которую он отчаянно пытается сдержать. Это зрелище было для Сонджуна наркотиком, оно давало ему ощущение контроля, власти, которого ему так не хватало в тени его собственной семьи. Но ему стало мало слез, ему захотелось чего-то большего от отчаяния до признания и принадлежности. Воздух в подсобке библиотеки был густым и спертым, пахлым пылью старых бумаг и затхлостью. Парень прижался спиной к стеллажу с ветхими архивными папками, пытаясь стать частью этого беспорядка, раствориться в нем. Он знал, что прятаться бесполезно. Сонджун всегда находил его, всегда, без исключений. Это была часть их ритуала, обволакивающего сознание ржавыми цепями, сжимающего чувства до мелкой точки - ожидания. Дверь открылась беззвучно, пропуская в щель длинную тень. Гюджин зажмурился, как ребенок, верящий, что если не видеть монстра, то его и нет, но запах дорогого табака и чего-то металлически-холодного, что всегда витал вокруг Сонджуна, ударил в ноздри, заставив сжаться лёгкие. — Гюджин-а, - голос Сонджуна был ласковым, почти певучим, и от этого по спине Гюджина побежали ледяные мурашки. — Ты что тут делаешь? Пытаешься спрятаться? От меня? Гюджин не ответил, его мутный взгляд устремился прямо в пол. На ботинках Сонджуна не было ни пылинки, а его собственные кроссовки были потрепаны и грязны. Контраст был унизительным. Длинный палец поддел его подбородок, заставив поднять голову. Глаза Сонджуна были темными, как бездонные колодцы, а в них плясали веселые, колкие огоньки, он улыбался, он всегда улыбался в эти моменты. — Я задал тебе вопрос. — Я просто разбирал книги, - прошептал Гюджин, чувствуя, как предательски дрожит его голос, он ненавидел этот звук, ненавидел себя за это. — Врунишка, - Сонджун цокнул языком, словно журя шаловливого ребенка, его рука переместилась с подбородка на шею Гюджина, просто легкое, но неоспоримое предупреждение. Ладонь была теплой даже через перчатку, даже лишком теплой. — Ты прятался от меня? Разве я тебе не друг? Твой единственный друг. От этого слова в горле Гюджина встал ком. Друг. Сонджун был его личным богом и дьяволом, тюремщиком и единственным источником кислорода в ледяной воде. В первые недели Гюджин пытался пожаловаться, найти поддержку, но Сонджун был слишком харизматичен, слишком влиятелен. Кто поверит тихому, забитому новичку против золотого мальчика академии? Ответ был очевиден: никто. И Гюджин смирился, его отчаяние стало тихим и глубоким, как подземное озеро. Сонджун прижал его сильнее к стеллажу, приблизив свое лицо так близко, что Гюджин видел каждую ресницу, каждую пору на его идеальной коже. — Сегодня ты опять опоздал на общую тренировку, - прошептал он, и его дыхание пахло мятой. — Рассеянный ты у меня. Думаешь о чем-то своем. О том, как сбежать? Гюджин пытался что-то выпалить в ответ, но парень оборвал его на полуслове. — Молчи, — Сонджун провел большим пальцем по его кадыку, и Гюджин сглотнул. Страх парализовал его, но под ним, глубоко внизу, копошилось что-то телое и липкое, что-то, в чем он боялся себе признаться. Это внимание, пусть и такое уродливое, было единственным, что он получал, и иногда, по ночам, вспоминая пристальный взгляд Сонджуна, он чувствовал прилив стыдливого жара. Это было самое большое предательство по отношению к самому себе. Сонджун вынул из кармана сигарету, не отпуская Гюджина. Ловко зажег ее одной рукой, не сводя с него глаз. Дым струйкой вырвался из его губ и окутал лицо Гюджина, заставив того закашляться. — Не нравится? - притворно-огорченно спросил Сонджун. — А я думал, мы разделяем все, и боль, и удовольствие, — он намеренно сделал акцент на слове "все". Он взял сигарету двумя пальцами. Гюджин замер, зная, что будет. Он видел этот взгляд много раз - предвкушение. Оно было странным. Вроде одинаковым, остекленевшим голодным, но каждый раз ощущалось по разному. В нем было любопытство, желание проверить, как далеко можно зайти. — Держись, щенок. Это за твое непослушание. Раскаленный кончик сигареты медленно, с легким шипением, прижался к коже чуть ниже ключицы Гюджина. Боль была острой, обжигающей и пронизывающей. Парень вскрикнул, пытаясь вырваться, но сила Сонджуна была абсолютной. Он придержал его, наслаждаясь конвульсиями, слезами, выступившими на глазах жертвы, изучал его, как живой экспонат. Когда Сонджун убрал сигарету, на нежной коже остался аккуратный, черный по краям след. Клеймо. Он внимательно его рассмотрел, словно художник, оценивающий свой мазок. — Красиво, — прошептал он. — Тепло. - Затем он наклонился и прикоснулся губами к ожогу. Этот контраст: жгучая боль и вдруг прохладная, влажная ласка языка, заставил Гюджина вздрогнуть всем телом. В горле перехватило. Это было отвратительно, унизительно до слез. Но в самый пик боли, когда он готов был разорваться от ужаса, это прикосновение стало.. Своего рода.. облегчением? Невыносимым и долгожданным. Внутри все оборвалось, и на секунду он перестал бороться, его тело обмякло, предательски подчиняясь. Сонджун почувствовал это. Его улыбка стала шире, торжествующей. Он оторвался от ожога, его губы были влажными. — Видишь? Тебе нравится, когда я за тобой ухаживаю, - он говорил тихо, но убедительно, вкладывая в слова яд, который медленно отравлял рассудок Гюджина. — Ты без меня пропадешь. Противная, дрожащая, маленькая проблема. Он отпустил его. Гюджин чуть не упал, схватившись за полку. Слезы текли по его лицу сами по себе, беззвучно. Он ненавидел себя за ту долю секунды, когда его тело откликнулось на прикосновение. Ненавидел слабость, которая липла к Сонджуну, как смола. Сонджун поправил перчатки, его лицо снова стало спокойным и невозмутимым, будто ничего и не произошло. Преступление было совершено, и субъект уже забыл о нем. — Убирайся, и завтра не опаздывай. Мне будет скучно, - он бросил на него последний взгляд, полный собственничества. — И никому не показывай наш секрет. Понял? Он вышел так же бесшумно, как и появился, оставив Гюджина одного в пыльном полумраке. Тот медленно сполз по стеллажу на пол, поджав колени. Дрожь становилась только сильнее. Он прикоснулся пальцами к ожогу. Было больно, невыносимо больно. Больнее было осознавать, что в этом ужасе, в этой грязи, он нашел свою единственную, извращенную точку опоры. Он сидел там, в пыли, пока не стемнело, прислушиваясь к завыванию ветра за окном и к тихому эху шагов Сонджуна, которые, он знал, будут преследовать его вечно. Гюджин видел опасность не в сигарете и не в силе Сонджуна, а в тихом шепоте где-то в глубине души, который твердил, что эта боль, это внимание - лучше, чем полное, всепоглощающее, безразличное одиночество. Он был отмечен, и это было ужасно. Это было единственное, что у него было.