Призрак прошлого.

Он снова молод и глуп, в своём забытье он может быть всевозможного возраста и вида. Сны были редкими гостями его уставшего разума, но изредка посещали его светлую головушку аморфными кошмарами. Глаза режет темнота, гулкой лощины окутанной, холодящим открытые участки тела, взвесью тумана. В дали, где-то за сгущающейся чащей чернильной лощины раскалённым золотом растекался горизонт. В ухе зашипело слегка скрипучим, наверняка прокуренным, тихим шёпотом, тот пытался донести до его затуманенного разума, в котором было только здесь и сейчас. Голос был смутно знаком, казалось он слышал его вчера, а может и десяток лет назад. Откуда-то он знал, что слышал его именно десяток лет назад. После этого осознания пришло осознание, что голос не прокуренный, а сам по себе хрипловатый, словно сорванный от криков, но он знал, что обладатель голоса ни разу в жизни своей тона с этого полушёпота не поднимал, но парень глас которого был слышен уже над самым ухом, был всё так же непонятен. Личность странного невидимого провожатого оставалась непонятной и неопознанной. А между тем непреклонный к раздумьям Борей начал задувать под легкую для конца осени одежду. Стоять на месте подобно смерти и высокий, спортивного телосложения юноша двинулся к золотому зареву в далёком горизонте. По мере продвижения его всё больше били влажные, как после дождя ветки и суки, казалось, что одна из веток с коротким свистом влетев в лицо попала в ничем не защищённым глаз, а ощущений от этого не было. Золото в горизонте казалось не приблизилось ни на ли, но ощущение, что ему надо именно в это раскалённое марево, прибавлялось и становилось всё ощутимее, сейчас его в буквальном смысле тянуло в такую ощутимую, но недосягаемую даль горизонта. И стоило этой мысли полностью сформироваться в его туманном сознании, как деревья расступились и перед мутным взором встало пшеничное поле, на удивление к концу осени поле было не то что не убрано, пшено было зелено-жёлтым, до сей поры сохраняя грань между цветом и засухой. В середине поля на небольшой возвышенности находился худосочный, ниже его самого, парень. Чем-то этот человек был похож на него, но увидеть его лица так и не удавалось. Подойти ближе снова не удавалось возможным и попытки приблизится или хотя бы обойти фигуру, так что бы можно было увидеть лик незнакомца. Но незнакомец решил остановить его бессмысленные попытки, он повернулся сам и в момент стал настолько близко, что ближе уже некуда. Лицо знакомое и знакомое до нельзя… Это был его родной брат. Человек, который пропал без вести десять лет назад и уже давно считается мёртвым, оформлен и похоронен в пустой могиле. Лицо напротив скривилось в кривой усмешке, его младший не умел улыбаться, даже самая искренняя улыбка была похожа на хищный оскал, и вот сейчас перед его глазами лик брата искривляется в искреннем оскале. Постепенно в лице его родственника меняется, уголки губ рвутся, окропляя бледное лицо алой, почти черной кровью. Уголки губ переходят на щёки оголяя белые, зубы, перепачканные кровью вперемешку со слюной, а челюсть начинает потихоньку клацать, с каждым разом всё быстрее и быстрее и вот это животное клацанье челюстями давало понять, что это не его непутёвый младший братик, а существо, которое могло лишь ненадолго повторить облик близкого ему человека, но не дождалось, пока его жертва уже клюнет на приманку, решило перейти к крайним мерам. На этом моменте, тело решило поддаться под бессознательное желание проснутся. Уйти от того страха и существа притворяющегося его близким. Но возможно он проснулся от бесцеремонного толчка откуда-то справа. Не отдохнувший мозг не сразу сообразил кто рядом, и что происходит. Электронные часы, стоящие на тумбочке рядом с кроватью, оповещали, что сейчас было где-то пол четвёртого утра. Человек рядом ещё раз толкнул его, что-то сипло высказывая о том, что Цзюнь У, скотина такая, в хер знает сколько времени вскакивает и будет его бедного Мей Наньцина, а ему вообще-то вставать в 7 утра и, если ещё такое повторится он выгонит его спать на коврик у двери. Говорить, что на эту тираду он тратит сил больше чем на то, чтобы повернутся и спать дальше, но Мей любящий поворчать, что все и вся «твари штопаные и вообще всё не так делают» не упустил бы случая отчитать друга только за факт его существования, но Цзюнь У решил, что не сильно желает в пятом часу утра слушать какая он паскуда. Свалился на кровать, поминая под себя Мея стискивая его в объятьях, уткнулся носом в изгиб шеи. Мужчина бы хотел начать лекцию об его ужасном поведении, но его прервала фраза, выдохнутая над самым ухом. - Мне снова снился Бай У Сянь. *** «Утро начинается не с кофе». Его-Ци Жуна, утро началось с горького кошмара, эти игры разума, которые как всегда работали против него, часто преследовали его, но не сегодня. Сегодня сон был другим, липко знакомым и этот запах трав, валежника елей и полусухой пшеницы окончательно убедил его, что это был именно то ужасное сновидение, которое не давало спать и изводило пока Ци Жун не начинал жёстко галлюцинировать, или сваливаться в обмороки от усталости, но даже в забытье этот худосочный силуэт не отпускал его. Имя силуэта он выковал в памяти колючим серебром, холодящим жилы и заставляющее задыхаться об одной мысли о нём. Бай У Сянь, в этом имени был и страх прошлых лет и настоящего. Заставляло его всеми силами избегать сна, но в любом случаем безуспешно безуспешно, в прошлый раз Баю ничего не помешало… а в прочем не нужно вспоминать об этом. В комнате кроме него никого не было и это точно было благословение богов, в такой момент его жизни он может не выставлять себя безумным дурачком, пугающегося каждого шороха, да и в принципе рандомных предметов, витрин и самого ужасного зеркал. На руках чесались старые шрамы, успокоить их могла лишь ледяная как арктическая стужа вода. В общежитии такого не найдётся, но простой холодной воды может хватить на какое-то время. В пятом часу утра в общежитии много кто спал и если не спал, то по душевым уж точно шорохоться не будет, тем более мужским. Волосы чуть жирной капной стекли по плечам укрывая от утренней прохлады осени, в общежитие отопление подать должны были где-то к середине декабря, очередные аварии на станциях и похуизм чинуш не давали достаточного тепла. В шортах и футболке было холодно, но накидывать кофту сверху юноша не стал, этот холод он воспринимал как некий «анти-похмелин», он снимал усталость от недостатка сна, заставлял разум работать быстрее и четче, но этого оказалось недостаточно. Всё-таки, заставляющую в поджилках кровь вставать, послевкусие сновидения он не мог, он делал только хуже. Заставлял вспоминать его и перекручивать на повторе: все действия, все события, все чувства. Прошаркать в душевые удалось незамеченным, предплечья уже не просто зудели, они горели пламенем. Обожённые нервы пульсировали под кожей, отдаваясь дрожью в пальцах, тремор – предвестник нервного напряжения взял верх, и душевая лейка в руке тряслась так, что становилось страшно её выронить. Но вода пошла тёплая, чёрт. С привычками, а особенно такой обыденностью ничего не поделаешь, но сейчас это было совершенно некстати, в предплечьях пламя вспыхнуло, как будто в него от души плеснули бензином. А он чуть не раскрыл своё присутствие гулкой тишине спящего здания, но зло прошипеть, а не громко выругаться на собственную нерасторопность. Но наконец-таки ледяная жидкость мощными струями ударила в разгорячённую плоть в мгновение остужая её и принося благостное чувство облегчения. Сидеть так хотелось часами, но дел на день было по горло, и не дал бы ему никто такой возможности. Посидеть так можно было ещё минут пятнадцать, но Сяо Цзин выбрал умыться в тишине и собраться с мыслями. Всё-таки привести разум в порядок было необходимо, жизненно необходимо. Такой же ледяной водой он плеснул себе в лицо от чего начало сводить скулы, но постепенно мысли начали вставать на свои места и то, о чем Ци Жун старался не думать откинулись в такие дебри разума, что, если бы можно было покопаться в них, пиздюлей бы он за всё, что там было получил бы знатных, а может и какой-никакой срок. По спине несколько раз хлопнули, прося его оторваться от столь завораживающего и успокаивающего занятия. Таким смелым и одновременно нежным был в его жизни только Ши Циньсюань. Не любил этот пацан наносить людям боль, всегда относился к людям с доброй и не с такой лицемерной «добротой» с которой его брат пытался вмешиваться в жизнь его сына и в принципе людей к которым был приближен. Циньсюань в отличии от него с Се Лянем был искренним и в искренности своей уязвимым, но пользовался этой уязвимостью только его брат, пытался защитить пацана от всех бед мира своей особенной заботой на грани фола, и справедливости ради получалось у него до этого момента отлично если бы младший Ши не начал общаться с одним из давних знакомых Ци Жуна, про существование которого он забыл, как страшный сон. Хэ Сюань, которого Ци Жун ласково называл Сяо-Хэ, в виду меньшего возраста, был как говорится «костью в горле» у Ши старшего, но упрямый младший брат, так и не прислушивался к разумным доводам своего родственника, и наверно на зло продолжал видеться с угрюмым парнем в черной вечно мятой одежде и грязных армейских берцах. Вообще стиль Сяо-Хэ Ци Жуна поражал, сложно знаете ли балансировать на грани аккуратной готики и грязного панка. Думать об этом было легко, обмусоливаем насущных тем добавляя в них новые факты всегда отвлекало от того страшного, что таилось в глубине груди, заставляя хотеть вжаться в какой-нибудь угол и перестать дышать. Сяо Цзинь разогнулся над краном и кинул заискивающий взгляд на парня, стоящего перед ним. А от парня несло перегаром и чем-то дымно сладким, которое оказалось вишнёвым флёром сигареты, которая была у Циньсюаня в руке. -Смотрю кутили вы долго-Сипловатым баритоном отозвался Ци Жун откидывая с плеча мокрой рукой волосы и взмахнув ей перед лицом друга обдавая его довольное лицо мириадами маленьких капель. А Циньсюаню хоть бы хны, лишь сильнее заулыбался, балбесина. - Сяо-Ши от тебя перегаром несёт пиздец, можешь не дышать на меня. – Бледное лицо скривилось, показывая всё отвращение, но всё это было такое напускное, что хотелось только улыбаться. -Ци-сюн, ты как всегда, - насмешливо заметил пацан и обратил внимание на посиневшие от холода руки, бледная кожа стала ещё светлее, а вены синим переплетением сейчас можно было увидеть невооружённым глазом. – Что это ты тут делал в пятом часу утра? Ты же вроде не записывался в ряды жаворонков. –Вопросы Циньсюань умел задавать виртуозно и тактику познавания информации всегда подбирал разные и все эти тактики работали на каждом. Но с Ци Жуном они начали общаться по причине того, что этот своеобразный дар полемики не сработал на нём. В данной ситуации Ши не хотел задавать всё что его интересует в лоб, решил зайти издалека, не пугать этого мальчишку так сразу. По лицу мальчишки было видно, что его и так уже что-то гложет, а общение в течении 3 лет с ним давало понять, что просто так этот скрытный человек ничего не скажет. – Ци-Сюн у тебя такое лицо будто ты мертвяка увидел, что случилось? -Ничего. – Раздражённо выплюнул длинноволосый парень и собрался уходить, но рука с зажатой меж аккуратных пальцев вишнёвой сигаретой встала перед ним, а потом схватила за плечо. Перед лицом снова возникло лицо этого наглого пацана, вьющиеся, слегка отросшие волосы его слегка качнулись и встали в таком положении, что закрыли глаза младшего Ши и чуть залезли в рот. Лицо мелкого паршивца скривилось, и он в конце концов встал перед ним и отхаркавшись от так предательски поступившей чёлки, решил всё-таки сказать, что ему надо от «фонаря». -Ци-Сюн, пойдёшь со мной в универ?