Розовое счастье

Какаши с улыбкой вспоминает, какая Сакура была милая, как глупо она прикрывала свой «большой лоб» и хлопала своими зелеными глазами, уставившись на своего новоиспеченного сэнсея. Он помнит, какие у нее были красивые розовые волосы, переливающиеся на солнечном свету. Припоминает, какое нелепое каре осталось от них после экзамена на чуунина. Он помнит ее совершенно крохотной, несуразной и нелепой, заливающейся краской перед вечно ходящим особняком ото всех Саске. Сакура была очаровательна и мила, особенно для двенадцатилетки. Только Сакуре больше не двенадцать. Какаши не может отвести взгляд с ее волос и тонких губ, оставляющих едва уловимый розовой отпечаток на тяване. А с каким трудом он смотрит обратно в книгу, тяжко вздыхая, лишь бы не глазеть на бедра девушки, неспешно и аккуратно качающиеся при ходьбе. Какаши морщится от вида ее грустных глаз и смазанного взгляда в никуда, стоит лишь Наруто вскользь упомянуть про исчезнувшего из Конохи пару лет назад Учиху. Он тяжело сглатывает, пытаясь сбросить балласт тяжелого кома в горле, неприятной до дрожи в поджилках тошноты, когда она думает о нём так, как не думала никогда о Хатаке. Ему больно от той грязной мысли, засевшей в его белесой голове, вытекающей мерзкими, дурацкими и абсурдными умозаключениями в три часа ночи. Какаши прекрасно осведомлен о четырнадцатилетней разнице между ними. Он знает, что это неправильно и кончено, он уже тысячи раз пожалел, что вообще думал об этом, пусть вскользь и невзначай. Пусть лишь перед тем как провалиться в царство Морфея и увидеть вновь её, ближе, чем он только мог когда-то позволить. Об этом никому не расскажешь, ничего не поделаешь и, наверное, унесешь с собой в изрядно заросшую и одинокую могилку. — А вы счастливы, Какаши-Сенсей? — слышит он вопрос, закрывая глаза, пока женские пальцы тянутся к нему в волосы и поправляют повязку с тяжелой металлической бляшкой на голове. Этот запах, переливающийся где-то глубоко, застрявший в ноздрях и на подкорке, сводящий с ума нутро и тело. Сакура пахнет сакурой, как бы глупо это ни звучало, и от этой мысли ему самому хочется лыбится как дураку. Сакура пахнет цветущим садом, мягкостью выстиранных шелковых простыней и чем-то давно утерянным. Она пахнет домом, нежным цветком и кислой вишней на губах, вкус которой никогда бы и не снился сбежавшему дураку-Саске. Он тянет ее ближе к себе в теплые мужские объятия и оставляет тысячи крохотных поцелуев россыпью по лицу, минуя позыв зареветь на радости прямо ей в макушку. — Я счастлив, Сакура, — тянет он, зарываясь носом в желанные волосы. Он счастлив даже больше, чем может предположить.