Рыжий и голубой

Тициано стоит на набережной, облокотившись на парапет, и смотрит вниз, на воду. Вода мутная, блекло-голубая, небо над головой такое же тусклое, будто выстиранное, от полуденной жары. Вода в Арно постоянно идет мелкой рябью — ни ветерка, течение слабое. Воздух так же едва заметно подрагивает от зноя. В разгар дня, когда солнце печет так сильно, улицы практически вымирают, в городе становится так тихо, как не бывает даже ночами. Тициано любит это время. А еще он любит солнце, которое сейчас горячими лучами касается его обнаженных плеч и рук, скрещенных на парапете. Он смотрит на воду между собственными загорелыми пальцами. Жаркий воздух касается его и под одеждой, легко забирается под просторную майку и широкие штаны, обхватывает со всех сторон голову, через нос и рот добирается до легких и до мозга. От этого голову кружит и ведет в сторону, никакого алкоголя не нужно, чтобы поймать эффект. Иногда, когда он стоит так в полдень на раскаленной каменной набережной, он сам себе напоминает саламандру, которая живет только в огне. Быть саламандрой ему нравится больше, чем послушной марионеткой, которая в зале суда заставляет судью произнести вместо «виновен» «не виновен». В первые разы ему еще было весело от того, как краснеет и орет этот старик, не в силах произнести то, что хотелось бы. Теперь уже надоело. Зато деньги, как водится, не надоедают и всегда нужны. Карман теперь изнутри греет свернутая тугим рулоном внушительная стопка лир. Он вздыхает и снова смотрит на тусклую рябь. На солнце хорошо. Жар раскаляет и очищает все, даже мысли, и ему не хочется вспоминать плохое. За своей спиной он слышит стук шагов по камню — мимо него кто-то прошел. Мужчина, одетый в цветастую рубашку и шорты. Рубашка не из дешевых. Похож на туриста, который не вовремя вышел из своего дорогого номера в отеле и случайно забрел не в тот район. Тициано снова отворачивается, чтобы посмотреть на воду, и видит… Рыбу. Он сперва моргает, думая, что эта большая рыбина из серебристого металла в мелких водах Арно ему привиделась из-за жары. Но нет, рыба просто отплыла чуть дальше. Таких штуковин не видел еще никогда и поэтому двинулся следом за ней — и за тем же туристом, который только что прошел мимо него. Он думает, что если это обычная рыба, то она рано или поздно занырнет под воду, но где он видел обычных рыб из металла? А эта еще и плывет прямо на поверхности, никуда не сворачивая, как будто она не живая, а какой-то… механизм? стенд? Значит, должен быть и тот, кто ей управляет. Он оглядывается по сторонам, и хорошо, что в полдень здесь так тихо, потому что заметить рыжеволосого паренька на противоположной стороне набережной не составляет труда. Но, кажется, он смотрит слишком пристально, потому что рыжий тоже замечает его, они встречаются взглядами, потом тот недовольно мотает головой — короткие кудри вспыхивают вокруг лица, как язычки пламени, — и рыба исчезает. Хорошо, что мост рядом, и Тициано торопится по нему, чтобы не упустить. А рыжий, кажется, и не собирается от него убегать, стоит и ждет, привалившись к каменной набережной бедром и скрестив на груди руки. — Ты его видел, — это было первое, что он сказал, когда Тициано оказался рядом с ним. — Обычно люди его не видят. Судя по сведенным у переносицы бровям, рыжий раздосадован. Но еще — ему любопытно. Он разглядывает Тициано с головы до ног и обратно щекотным, оценивающим взглядом. — Что это такое? — спрашивает Тициано и тоже разглядывает. Среднего роста, не слишком худой, но и не широкий — ладная гибкая фигура. Дешевая черная футболка, на ее фоне рыжие волосы горят еще ярче, как и глаза — невероятного цвета лазурного моря. От них тоже кружится голова. — Моя рыбка, — улыбается рыжий. — Мой Clash. Я охотился, а ты мне помешал. Тициано мотает головой. — Что это такое? — повторяет он. Потом спрашивает по-другому: — Это стенд? Как он работает? Рыжий усмехается тихо, пожимает плечами и достает из кармана штанов маленькую бутылочку с водой. — Дай руку, — говорит он. Тициано послушно протягивает руку, рыжий берет ее — у него мягкие прикосновения и прохладные пальцы, под светлой кожей чувствуются тренированные мышцы, — разворачивает ладонью вверх и льет на нее немного воды. Тициано смотрит, как в крохотной лужице на середине ладони появляется та же самая металлическая рыбка, только очень маленькая, и кружит в воде. А потом раз — и вцепляется в кожу. Тициано чувствует резкую, но не сильную боль, и вода становится красной от его крови. — Она кусается! — говорит он почему-то шепотом, и в нем нет страха, только восторг. Рыжий выпускает его ладонь только сейчас. Тициано стряхивает воду вместе с кровью на камень под ногами. — В этом и суть, — говорит рыжий с усмешкой. — Подожди, не стирай кровь, посмотри снова. Тициано снова поднимает ладонь, сложенную лодочкой, и видит, как в набухшей на ранке капле крови появляется крошечный металлический блик — та же самая рыбка. — Подходит любая жидкость, — говорит он завороженно. Он смотрит, как рыбка плавает в капле красного. Кровь инстинктивно хочется слизать с ладони, но что делать с ней? И рыбка, как будто рыжий слышит его мысли, исчезает. Тициано кивает. Сглатывает. Губами собирает с ладони каплю, оценивает ранку — совсем маленькая, не стоит даже внимания, — потом поднимает глаза на рыжего. Тот смотрит на него своими голубыми глазищами, не отрываясь. Тициано думает, что мог бы ответить тем же. Стендов не принято показывать другим, но именно этому — очень хочется. Хотя бы потому, что тот показал своего сразу же, не скрываясь. — Хочешь, я тоже покажу тебе кое-что? — спрашивает он, откидывая с лица в сторону длинную прядь волос. Раскаленный воздух дрожит между ними, и Тициано думает, что, может быть, он просто перегрелся на солнце, а этот рыжий ему пригрезился. Ему не хотелось бы. — Покажи, — улыбается тот, склоняя голову набок. — Не совсем то слово, — Тициано смеется коротко. Даже если он просто перегрелся, пусть это продолжается. — Скорее, ты услышишь. — Рыжий вопросительно приподнимает брови, отчего глаза светятся еще ярче. — Скажи что-нибудь. Тот думает всего мгновение. — Ты такой урод, — слышит Тициано. В первую долю секунды ему очень обидно. Потом доходит, и становится еще горячее, чем было до этого. Рыжий сначала тоже пугается, прижимает пальцы к губам, как будто хочет себя заткнуть или взять свои слова обратно. — Продолжай, — кивнул Тициано, успокаиваясь, распрямляясь. — Все правильно. Рыжий выдыхает и улыбается. Кажется, он понял. — Никого уродливее тебя в жизни не видел, — говорит он снова. Тициано не может подавить улыбку. Так комплименты ему еще ни разу не делали, но ему очень нравится, потому что сам рыжий ему нравится тоже. — Не удивлюсь, что с тобой никто из города не хотел бы переспать. Я бы точно не хотел. Тициано прикрывает глаза. Воздух настолько горячий, что вдохнуть его становится невозможно. Открыть глаза тоже. Ноги сплавились с камнем под ними. Разве можно такое говорить? Разве он против? Нет, он не будет ломаться. Кажется, сегодня эта саламандра все-таки сгорит. Он слышит смех — веселый, игривый. — Мне нисколько не интересно, как это происходит. Тициано с невероятным усилием делает вдох и открывает глаза, чтобы осмотреться вокруг. Справа на обочине стоит машина с тонированными стеклами, и он идет к ней. — За мной, — говорит он. Формулирует коротко, потому что нахальные слова рыжего вымели из головы все мысли напрочь. Когда они оба подходят, Тициано кладет ладонь рыжему между лопаток, вынуждая наклониться к стеклу. Под тонкой хлопковой тканью — горячее, гибкое тело, мышцы упруго перекатываются под его пальцами. Хочется отдернуть руку, но она тоже прикипела. — Открой рот пошире, чтобы мог увидеть корень языка. Он там. Пока рыжий присматривается, Тициано не убирает руку с его спины. Ладонь уже не болит, но кровь в месте укуса горячо пульсирует. Погладить между лопаток очень хочется, но он пока не решается. Вдруг он все-таки понял не правильно. Хотя что тут можно неправильно понять? Ему прямым текстом сказали. Он гладит осторожно, на пробу, пальцами рисует между лопатками круг, затем еще один. — Мерзкая штука, — говорит рыжий. Поводит лопатками, как кот, которого гладят. — Не убирай. Сходу соображать не так-то просто, но Тициано все же понимает, о чем речь, и отзывает стенд. — Его зовут Talking Head, — говорит он, когда рыжий выпрямляется, и в его глазах плещется восторг. — Ты сам увидел, что он делает. Рыжий кивает. Снова оглядывает его с ног до головы тем же самым оценивающим взглядом. — Пойдем, покажу тебе кое-что еще, — говорит он. На губах — мягкая усмешка, и Тициано понимает, что это «кое-что еще» уже не относится к стендам. Он кивает, и рыжий, на мгновение замявшись, отворачивается и быстро уходит, сворачивает в одну из подворотен, скрытых в темной, влажной, прохладной тени. Они не уходят далеко. Еще один поворот, и рыжий прижимает его спиной к стене, наваливается сверху, широкой раскрытой ладонью ведет по груди, спускается вниз, рука находит и обхватывает член под штанами. Тициано кладет руку ему на затылок, пропускает между пальцами яркие кудри. Думает, что в тени старых домов должно было быть прохладнее, но он до сих пор как будто на раскаленном солнце, и ему это нравится. Еще одно солнце, намного более жаркое, сейчас загорается там, где его так уверенно касается рука рыжего. Он притягивает к себе голову рыжего и целует. Губы мягкие, на удивление нежные, от них не хочется отрываться ни на секунду. Что вообще с ним происходит? Почему так быстро? Он никогда… — Руками или ртом? — спрашивает рыжий, на мгновение вырвавшись из поцелуя. — Руками, — выбирает Тициано. — Вдруг ты тоже кусаешься. На самом деле, он просто не хочет прекращать целоваться. — Еще как, — смеется ему в губы рыжий. Тициано понимает, что до сих пор не знает, как его зовут. Но сейчас не лучший момент, чтобы спрашивать, да и так ли это важно на самом деле? Рыжий уже развязывает тесемки, которые удерживают его штаны на бедрах, и, даже не спуская их дальше, забирается рукой под них, обхватывает плотно, плавно двигается вверх и вниз, доводя парой движений до того, что все тело сводит от возбуждения. Тициано шумно и долго выдыхает ему в губы и скорее чувствует, чем слышит, как рыжий очень довольно смеется. Тициано хочет, чтобы рыжий не смеялся, а стонал так же, как и он, и тоже пробирается ему под штаны — там резинка, ему даже развязывать ничего не пришлось. В голове еще успевает мелькнуть мысль, как он будет разочарован, если сюда кто-нибудь не вовремя заявится, а потом ни одной мысли уже нет, только пульсирующий жар в паху, который все нарастает и нарастает, пока не вспыхивает новым солнцем внизу живота, а под закрытыми веками темнеет. Он сам ускоряется, и вскоре рыжий кончает тоже, удерживается свободной рукой за плечо Тициано. Потом успокаивает дыхание, положив лоб ему на плечо, облизывая ключицу кончиком языка. Тициано губами касается мокрой от пота шеи, чувствует во рту соленое, а еще — неизвестно откуда взявшуюся нежность. Секунды длятся и растягиваются, как резиновые, пока рыжий медленно, как будто бы с неохотой, не отлепляется от него. — Ну, мне пора, — говорит он, подтягивает штаны, разворачивается и убегает быстро. Тициано, может, и хотел бы его остановить, но тормозит сам себя. Да, рыжий прав, ему пора, и Тициано тоже пора. Они неплохо провели время, но это не повод для знакомства. Тициано подтягивает штаны и только сейчас замечает: из правого кармана исчезла пачка купюр. Все становится понятно. Но от этого обидно не меньше. Он злится на рыжего, но еще больше — на самого себя, на свою глупость и невнимательность, и даже на собственную обиду. А чего он хотел? Чистой и искренней любви в подворотне? Он стискивает зубы и выходит на солнце. Следующие несколько дней Тициано пытается забыть, отпустить, выплюнуть из горла и груди тот горький, едкий осадок, который лежит грязной тиной и никак не хочет уходить. Пару раз он спрашивает у знакомых ребят, знает ли кто-нибудь такого рыжего, с голубыми глазами, с металлической рыбой-стендом, но про него никто не слышал, и вскоре Тициано перестает спрашивать, потому что это уже похоже на одержимость, и на него скоро начнут коситься. Было и прошло. И черт бы с ними, с деньгами. Надо бы забыть, но такие губы забыть сложно. Не спустя пять дней, по крайней мере. — Тут про тебя спрашивали, — говорит знакомый, когда Тициано опять думает об этом. Напряжение приходит мгновенно. Обычно, когда про тебя спрашивают, ничего хорошего это не сулит. Или проблемы, или очередной заказ. — Кто спрашивал? — выдает Тициано скучающе, смотрит вбок. — Да ты не напрягайся, говорит, он просто денег тебе должен. Какой-то рыжий. Он странный только какой-то, взял у тебя деньги, не зная имени. Я сказал, что ты будешь на площади Микеланджело. Мы подстрахуем, если что, вдруг он тебе не понравится. «Понравится», — думает Тициано и старается сдержать улыбку, которая так и рвется на губы. — Не надо, я справлюсь, — говорит он. — Я знаю, кто это. Он половину дня одергивает себя. Если рыжий решил вернуть ему деньги, то это неплохо. И все. И все? Какой карманник просто так будет пытаться вернуть заработанное своей жертве? Тициано пытается не думать о том, что он тоже понравился рыжему. Выходит очень плохо, и от этого все время хочется улыбаться. Вечером, когда солнце красным шаром опускается за Дуомо, Тициано уже сидит на скамейке на площади и ждет. Думает, что это глупо. Что рыжий его обманул. Может, его вообще никогда и не существовало, он просто перегрелся в тот день слишком сильно. А потом чувствует на своем плече ладонь. — Ты сказал, как зовут твой стенд, но не тебя самого, — слышит он знакомый голос, уха касается теплое дыхание. — Из-за этого пришлось искать дольше. Но теперь я знаю, что ты Тициано. Тициано очень хочет накрыть его пальцы своими, но он знает, что за ними могут наблюдать, и со стороны это будет выглядеть очень странно. Поэтому он поворачивает голову, но и так получается не лучше — они с рыжим почти сталкиваются носами. — То же самое могу сказать и про тебя, — Тициано качает головой и не спешит отодвигаться ни на сантиметр. — Но я не думал, что еще раз тебя увижу. Ты убежал с моими деньгами слишком быстро. — Я Сквало. — Тициано смотрит в его глаза, и голова снова начинает кружиться. Сердце колотится, как сумасшедшее, выпрыгивает из груди. — Прости, я был не прав, но иногда мои руки действуют быстрее меня. Не то чтобы ты был против. И больше я не буду кусаться, обещаю. Тициано смеется, все же сдвигается, хотя сидеть нос с носу с рыжим — со Сквало — ему нравится больше. Хотя еще лучше — не сидеть, по крайней мере, на людной площади. — Пойдем, теперь моя очередь тебе кое-что показывать, — говорит он и поднимается на ноги. Пару мгновений он медлит, не решаясь, но потом все же берет за руку, чувствуя, как его пальцы и пальцы Сквало переплетаются.