Shadows of desire

Ночь выдохнула клубный шум где-то за спиной и стала ровнее. Воздух у реки был другой: прохладный, с тонкой влажной терпкостью, как у свежего яблока. Лампочки на набережной висели жёлтыми бусинами, вода снизу шуршала и шипела, отражая размытые квадраты города. Вдалеке перекинулся мост, редкие машины проплывали как светлячки, и каждый их звук казался отдельно завернутым в бумагу. Они вышли из двора «Eclipse» и молча свернули к набережной. Минджи держала дистанцию — полкорпуса между плечами. На ней была лёгкая чёрная куртка, под ней — простой тёмный топ, на ногах — кеды. Волосы, собранные выше обычного, всё равно выбрасывали непослушную прядь на щёку при каждом порыве ветра. Чимин убрал руки в карманы; тёмно-красный свитер казался слишком тёплым для этой прохлады, но он не жаловался. Работал привычный внутренний термостат — «контроль, держи ровно». — Сюда часто ходишь? — спросил он, когда тишина успела стать комфортной. — Иногда, — ответила она. — Когда надо проветрить голову. Или ноги. — Пауза. — Вообще… когда надо быть не чьей-то «Герой» и не чьим-то «тренером». — Справедливо, — кивнул он. — У меня для этого ночь в офисе, когда все разошлись. Хотя звучит как хрень. — Звучит как ты, — фыркнула она. — «Контроль, графики, стаканы ровно». — Обожаю, когда меня цитируют, — ухмыльнулся он. — Это подтверждает мою значимость. — Твою самоуверенность, — поправила она. — Значимость тебе не я подтверждать должна. — Согласен, — легко. — Но от тебя приятно. — Господи, — она покачала головой, но без злости. — Ты всегда такой? — Какой? — Болтаешь полушутками, чтобы не показать, что нервничаешь. — А я нервничаю? — приподнял бровь. — Немного, — сказала она и мельком посмотрела в лицо. — У тебя уголок губ дёргается. Он поймал себя на том, что действительно. Улыбнулся шире. — Ладно. Чуть-чуть. — Расслабься, — бросила она. — Я тебя сейчас не оценивать вышла. — Слушаюсь, трен… — Только попробуй, — сразу. — Молчу, — послушно. Они прошли ещё немного. Вдоль перил сидела пара рыболовов; один зевал, второй копался в коробке. Собаки где-то плюхали лапами по плитке, велосипедист тихо просвистел мимо. Город делал вид, что спит, но правда — просто смотрел на себя в воду. — Ты в клубе… — начал он осторожно. — Когда смотришь в зал. Ты видишь людей или оцениваешь сектора? — И то, и другое, — честно. — Сначала — свет и траектории. Где безопасно, где есть лишняя рука, где дурак, где нормальный. Потом — лица. Но это уже как игра. Видишь, кто в каком состоянии. Кто пришёл выпить, кто — спрятаться, кто — поесть глазами. Кто — уважать. — А я куда попадаю? — спросил он ровно, не вымогая комплимент. — В тех, кто смотрит внимательно, — сказала она. — Это как раз и бесит. — Почему? — Потому что кажется, будто ты записываешь в блокнот и поставишь себе галочку «сделано». — Угу, — он кивнул. — Профдеформация. Я правда записываю. Не галочки. Скорее… маршруты. Куда ещё идти, что можно понять. — Смешно, — отозвалась она. — Танцы ты тоже так планируешь? «Маршрут: не быть бревном, развилка: не упасть на повороте». — Почти, — хмыкнул он. — «Риск: упасть на повороте возле тренера и получить выговор». — Там не выговор, там планка, — автоматически. И он слышит, как в этом слове у неё включается любимый режим «порядок». Его по-своему это радует. Ветер ухнул сильнее, и она машинально прижала ладонью край куртки к животу. Он заметил движение периферией, не предложил свою — запомнил. Ему часто хочется сделать жест, но он уже знает: с этой девушкой любой шаг должен быть осознан и дозирован. «Не лезь, держи темп». Они заколебались у перил; вода ковыряла отражение моста, будто пыталась запомнить узор. Минджи опёрлась локтями на холодный металл, посмотрела вниз. Он встал рядом, не касаясь. — Почему ты вообще согласилась выйти? — спросил он через минуту. — Не про еду. Просто… почему «да»? — Потому что задолбалась быть правильной нон-стоп, — сказала она спокойно. — И потому что ты спросил нормально. Не «пошли, детка», не «я тебя угощу», не «обязанность клиента». Просто спросил. Я это уважаю. — Спасибо, — тихо сказал он. — Постараюсь не обосраться. — Уже неплохо, — кивнула она. — Мало кто может вслух это признать. — Я вообще сегодня какой-то честный, — усмехнулся он. — Это от тебя. — Ну не знаю, — отмахнулась. — Списывать не надо. — Ладно, — согласился. — Тогда пусть будет так: рядом с тобой не хочется говорить дерьмо. Она молчит, но на лице мелькает выражение «слышала». Ей эта формулировка понравилась, хоть она и не признается. Они двинулись дальше, и тут случился их новый маленький бой без правил — там, где в прежней жизни вырвалось бы про «фиолетовый». — Ты знаешь, — сказал он, глядя на реку, — я пытался сегодня понять, почему у тебя всё получается так чётко. И пришёл к выводу. — Бояться мне уже? — насторожилась она. — Ты ходишь по жизни, как по разметке, — пожал он плечом. — Даже когда ветер, ты держишь линию. Это… чертовски красиво. — Фу, — поморщилась она, но улыбка соскочила раньше, чем она успела её поймать. — Скажи ещё «лысина луны над водой» и «я утонул в твоих глазах». Давай, добей меня. Он споткнулся на собственном рту и рассмеялся — искренне. — Блин, ладно. Засчитано. Я не поэт. — Ага, — она хмыкнула. — Ты — инвестор. У тебя всё таблицами. — И, бросив взгляд на его свитер, добавила: — Скажи честно, бордовый надеваешь, чтобы казаться мягче? — Ты охренеть подлая, — почти с уважением сказал он. — Да. — Поймала, — довольна она. — Расслабься, тебе идёт. Не такой страшный становишься. — Я и так не страшный, — возмутился он вполголоса. — Ты — заноза, — поправила она. — Но в разумных дозах терпимо. Он пожал плечами, всё ещё чуть ошарашенный её «поэзией наоборот», и улыбка у него получилась тише, чем обычно. Маленькая, человеческая. Которую она, конечно, заметила — и ничего не сказала. — Любишь клубы? — спросила она уже спокойнее. — По-настоящему. Или это мы продолжаем твой квест «проверить границы»? — Люблю, — честно. — За шум и анонимность. Там все честнее, чем в кабинете. В переговорах все играют в «мы цивильные». В клубе хотя бы понятно, кто кто. И да, — он глянул на неё, — там свет иногда хороший. — Сегодня был, — кивнула она. — Щадил. И резал. — Как ты, — снова сорвалось. Она перевела взгляд на него. Секунда — прямо в глаза. Там не вызов, там признание. — Ты опять, — сказала она. — Ладно. Приму как рабочий комментарий. — Рабочий, — согласился он. Они пошли дальше вдоль воды. Ряд бетонных клумб с какими-то невнятными кустами так и не понял, в каком он сезоне. Ночь становилась легче: то ли ветер поменялся, то ли они оба привыкли к этой тишине. — А дома у тебя… — начал он и сразу поправился: — не отвечай, если не хочешь. Я не про адрес. Про… порядок. — Порядок, — повторила она и улыбнулась краешком губ. — Есть. Не во всём, но в основном. И да — я люблю, когда вещи лежат там, где им положено. И да — знаю, что это иногда звучит как занудство. Но мне так спокойнее. — Нормально, — кивнул он. — У меня рубашки висят по цвету. — Пиздец, — честно сказала она, не сдержав смех. — По цвету? — Да, — абсолютно серьёзно. — Белые-светло-голубые-синие-чёрные. Внутри — по плотности ткани. Она рассмеялась громче, чем собиралась, прикрыла рот кулаком. — У тебя фетиш на контроль. — Сто процентов, — не спорил он. — Но я лечусь. Танцами. — И бросил на неё косой взгляд. — Тогда не пропускай разминку, — отбила она автоматически. — И растяжку. — Это ты мне угрожаешь? — Предупреждаю. Я строгая, но честная. Если выкладываешься — я тоже. — Справедливо, — кивнул он. Их разговор лёг в тот редкий ритм, когда не надо вытягивать слова. Иногда они шли молча по пару десятков шагов, ловя звуки города: как проезжает такси, как загорается зелёный, как кто-то кричит «эй» на другом берегу и смех мгновенно хрустит, как стекло. Иногда парой коротких фраз они сбивали друг друга с намеченной дорожки — просто чтобы проверить, устоит ли. — Кстати, — сказала она вдруг. — В зал не опаздывай. Понедельник, девятнадцать ноль ноль. И без твоих комментариев в первые двадцать минут. Мне нужно разогнать группу, а не ловить твои реплики. — Я попробую держать рот, — пообещал он. — Если сорвусь, разрешаю штраф. — Штраф — это пять кругов вокруг зала, — сообщила она. — Договорились, — сразу. Они дошли до следующей лестницы, которая спускалась к воде. Минджи на шаг приблизилась к перилам, посмотрела вниз. Там темнота шевелилась течением, редкие пузырьки всплывали, лопались. Он стоял рядом и вдруг поймал себя на том, что ему комфортно молчать с ней. Никакого «надо произвести впечатление». Просто «есть». Не случается у него часто. — Ты меня всё равно бесишь, — сказала она очень спокойно. — Нормально, — отозвался он. — Ты меня тоже. — Вот и супер, — кивнула. — Значит, никто не расслабится. — Мы же и так не умеем, — рассмеялся он. — Да, — согласилась. — Но иногда можно делать вид. Они повернули назад — уже по другой стороне аллеи. Город тут же снова стал привычным: вывески у поздних кофеен, звук капучинатора, кто-то тащит стулья на веранду, уборщик катается на маленькой машине и чертит мокрую линию. Ночь умывается. — Я тебя провожу? — предложил он, когда они вышли к улице, где свет фонарей был теплее. — Нет, — сразу. — Сама. — Я не из «мужиков, которым надо», — спокойно. — Просто предложил. — Знаю, — сказала она. — Но нет. Я живу недалеко, и… — она поискала слово, — я люблю идти домой одна. Это как часть ритуала. — Уважительно, — кивнул он. И не настаивал. Они остановились у перехода. Красный. Ветер дёрнул её куртку, она удержала край. В этот момент он мог бы подать свою — жест «я рядом», но не сделал. Сдержал себя. И по-идиотски гордился этим. — Ну, — подытожила она, не глядя. — Вышло не так тошно, как я ожидала. — Приятно удивлять, — улыбнулся он. — Не привыкай, — предупредила. — Я не привыкаю, — сказал он. — Я запоминаю. — Ещё хуже, — пробормотала она, но глаза улыбнулись. Загорелся зелёный. Они перешли дорогу. У следующего перекрёстка начиналась улица, которая вела к её дому; здесь у них дорожки расходились почти механически. — Понедельник, девятнадцать ноль ноль, — напомнила она. — Буду, — коротко. — Вовремя. — Без фокусов, — добавила. — Хорошо, — послушно. Она шагнула на свою тропу, махнула рукой — жест короткий, бытовой, почти смешной в своей простоте. — Спасибо за воздух, — бросила через плечо. — И без философии. — Приму к сведению, — отозвался он. — Спокойной. — До понедельника, ученик. — До понедельника, тренер. Она не оглянулась. Он постоял две секунды, пока её фигура не смешалась с чужими тенями, а потом выдохнул — как после задержки дыхания. Телефон в кармане был тёплым и тяжёлым. Захотелось написать «спасибо». Он не стал. Запомнил. Повернул обратно к реке: хотелось пройтись ещё квартал, чтобы растянуть ощущение того, как рядом с кем-то случайно становится легче. Вода внизу шептала, как будто подтверждала сделку. Понедельник — девятнадцать ноль ноль. Никаких фокусов. И ровно столько «огрызков юмора», сколько она позволит. Остальное — работа. И чуть-чуть жизнь. Квартира встретила их честным бардаком переезда: башни из коробок, скотч хвостами висит, в коридоре торчит ковёр-рулон, на кухне голый столешник без ножек, у окна — пепельница и стакан с отвёртками. На середине комнаты царственно устроился кот Тори — прямо в крышке от коробки, как на троне. Мигая жёлтыми глазами, он оценивал обстановку с мордой человека, который всё это оплатил. — Проходи, не убейся, — предупредила Чо-хи, подхватывая одной рукой коробку «ПОСУДА», другой придерживая дверь. — Шаг влево — обувь, шаг вправо — смерть. Это шутка. Наверное. — Уже люблю, — сказала Минджи и протиснулась внутрь, пихая вперёд пакеты с водой, салфетками и лейкопластырем. — Куда это? — На кухню кидай, — отмахнулась Чо-хи. — Воду сюда, салфетки туда. Нет-нет, не туда — туда. Да, вот так. Всё, ты великолепна. Мы сегодня сделаем дом из этого ада. Она шлёпнула коробку на столешницу, ртом откусила скотч, чиркнула ножом и раскрыла крышку, как иллюзионист. Запахло новыми тарелками и газетой. — Я принесла перчатки, если надо, — сказала Минджи. — Мне надо сигарету, — честно сказала Чо-хи, щёлкнула зажигалкой, встала у распахнутого окна и выпустила дым наружу. — Не смотри так. Окно открыто, коту не дую. Я добрая мать. Тори демонстративно отвернулся, изобразив моральное превосходство. Минджи фыркнула. — Ладно, командуй, — сказала она. — Я таскаю, ты — капитан корабля. — Обожаю, — оживилась Чо-хи. — Значит так. Эти две — в спальню, но не ставь у стены с розеткой, там будет комод. Вот эту — в ванну. Это — в кладовку, но аккуратно, там уже половина моей прошлой жизни лежит. И если увидишь что-то с пометкой «ЗИМА» — швыряй в дальний угол, я буду делать вид, что её не существует. Минджи кивнула и без вопросов подхватила коробку, потом ещё одну. Работали в ритме, где каждая знала свою роль: Чо-хи распечатывала, комментировала, распределяла, Минджи молча таскала и спрашивала ровно по делу: — Вешалки где? — Вон та плоская коробка — это они. Да, туда. Правый шкаф — верх, левый — низ. — Ножки от стола? — У стены, в пакете. Винты в баночке из-под варенья, не перепутай с вареньем. Шучу. Варенья нет. — Куда книги? — На пол пока. Пол — это полка, пока полка не стала полкой. Логично? Нет. Идём дальше. Кот важно перелез из крышки в коробку «КУХНЯ» и начал интенсивно шуршать картоном. Чо-хи на автомате: — Тори, блин, не жри коробку. Тот сделал вид, что не понял. Минджи улыбнулась краем губ. — Нравится мне твой метод «командуй и кури», — сказала она, возвращаясь из спальни. — Как ты вообще всё это одна тащила? — Я — богиня, — без смущения ответила Чо-хи. — И у меня есть грузчик на полставки по имени «я сама». Давай вон ту, тяжёлую, вместе — мозгами подумаем, руками возьмём. Раз, два… Они подхватили «КНИГИ», донесли до зала, в угол. Чо-хи приоткрыла, увидела сверху сборник стихов с чужими закладками и проворчала: — Переехало со мной, блин. Ладно, оставим. Для антуража «я культурная». — Ты культурная, просто вид у тебя… — начала Минджи. — Как у человека, который ругается красиво, — закончила Чо-хи. — Да, знаю. Эй, Тори, отойди, пожалуйста. Спасибо, господин. Час — в коробках. Второй — в мелочах. Они вместе прикрутили ножки к столешнице; Чо-хи держала, материлась, смеялась; Минджи закручивала ровно и быстро. Под конец обе сели на пол у дивана — на половине разобранного пледа — и синхронно вздохнули. — Пить, — констатировала Чо-хи и сграбастала бутылку воды. — Холодная, блаженство. Хочешь? — Дай, — Минджи сделала пару глотков, прислонилась затылком к дивану. — Чо-хи, а где у тебя потом мусор складировать? — Вон там мешки. Я ещё не решила, какой у меня сакральный угол для мусора, но сегодня он — там. Завтра — посмотрим. Они помолчали. Телевизор из соседней квартиры бубнил ток-шоу; лифт звякнул; в открытое окно лез шум вечерней улицы. Чо-хи затушила сигарету, крутанула пустую зажигалку в пальцах и, как будто мимоходом, кинула взгляд: — Ну? Как прогулялись? — Нормально, — сказала Минджи. — Свежо. — «Свежо» — это прогноз погоды, — покачала головой Чо-хи. — Я про него. — Мы просто шли, — честно. — Болтали. Без цирка. Честно — стало легче. — «Стало легче», — повторила Чо-хи, как будто дегустировала фразу. — Ставлю этой формулировке восемь из десяти. Два снимаю за скуку. — Отвали, — Минджи улыбнулась и уткнулась взглядом в бутылку. — Не раздувай. — Я не раздуваю, я уточняю, — лениво. — Куда ты делась потом — ты знаешь. А меня в тот вечер куда дели, догадываешься? — Я как раз хотела спросить, — Минджи подняла глаза. — Ты исчезла. Куда пропала? Чо-хи хмыкнула, откинула голову на диван и посмотрела в потолок. — Тэхён уволок, — сказала просто. — Мы встретились у бара, поболтали. Он: «Пойдём покурим». Я: «Пойдём». И тут бонус-уровень: признаётся, что это его — цитирую — «немного попросил друг». Чтобы ты… ну… чтобы вы вдвоём остались. Минджи моргнула. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило. Щёки легонько вспыхнули — как будто кто-то на секунду подкрутил тепло. — Он прямо так и сказал? — медленно. — «Попросил друг»? — Ага, — подтвердила Чо-хи. — Без пафоса. И без «делаю добро миру». Просто: «Отвлеки подругу, пожалуйста». Вот я и отвлеклась. С чувством, толком, расстановкой. — Она усмехнулась. — Не благодари. — Я и не… — начала Минджи и осеклась. — Чёрт. — О-о, — протянула Чо-хи сладко. — Загорелся маячок. Щёчки, привет. Всё, всё, молчу. — Она подняла руки, но глаза сияли. — Слушай, я, конечно, не романтическая фея, но факт остаётся фактом: он не полез на сцену, не махал деньгами, не строил «смотри на меня». Он попросил у друга помочь вам остаться вдвоём и потом просто — просто — подошёл и спросил, хочешь ли ты выйти. Это редкий вид мужика в природе. — Он может быть не самым плохим, — признала Минджи сухо. — Но это не меняет основного: отношения мне сейчас не нужны. Совсем. Мне надо держать студию, группу, свои мозги. Я знаю, как я сгораю, если пускаю кого-то близко. И я — не хочу туда. — Имеешь право, — удивительно мягко кивнула Чо-хи. — Я не продаю тебе сказки. Просто иногда можно… ну, идти рядом, не обещая. Ты же вышла погулять — и мир не рухнул. — Мир не рухнул, — согласилась Минджи. — И я не прыгнула в омут. Всё ок. — Вот, — закончила Чо-хи и снова щёлкнула зажигалкой, просто чтобы было что-то в руках. — Короче. Если он начнёт бесить — скажешь. Я влезать не буду, пока не попросишь. Но попросишь — влезу. С битой или словом. Что быстрее. — Я знаю, — сказала Минджи тихо. — И наоборот. Если ты с Тэхёном… — О, — оживилась Чо-хи. — Переходим к интересному. Он меня хочет — это факт. И это даже как-то трогательно: делает вид, что весь такой ленивый и всё видел, но как только начинаешь шутить чуть ниже пафоса — у него глаза становятся нормальные. И он слушает. Слушающий мужик — это вообще редкость, если что. — Она усмехнулась. — А я, как честный демон, подумаю, не подержать ли его на медленном огне. Пусть поварится. Посмотрим, из чего сделан. — Ты хочешь его подразнить, — констатировала Минджи. — Да, — спокойно. — Но не ради игры. Ради проверки. У меня нет сил прямо сейчас на «мы вместе». Но вот «мы общаемся, и мне с тобой не хочется умирать от тупости» — это я готова. И если выдержит пару моих «съезжу по нервам» — поговорим. — Только не перегни, — сказала Минджи. — Он вроде не дурак. — Я не ломаю, — обиделась Чо-хи. — Я тестирую. И да — я курю при открытом окне, как видишь: не безмозглая. — Это комплимент, не привыкать, — улыбнулась Минджи. Тори в этот момент с достоинством переполз в коробку «ОДЕЖДА (зима)», грозно на неё посмотрел и уткнулся мордой в край. Коробка тихо зашуршала. — Тори, не начинай, — попросила Чо-хи. — Эта зима меня и так достанет. Кот сделал вид, что осознал ответственность, и замер. Секунду спустя вытянул лапу и всё-таки поддел картон когтем. Чо-хи театрально вздохнула: — Знаешь, иногда мне кажется, что он мой кармический менеджер. Если я начинаю врать себе — он жрёт коробки. — Тогда ты сегодня честная, — заметила Минджи. — Коробок целых много. — Ну вот видишь, — довольно сказала Чо-хи. — Давай, последние тяжёлые — и я официально житель. А потом — пиццу. И кофе на завтра. Я буду счастлива и липкая от скотча. Они поднялись и ещё полчаса таскали молча, только с короткими командами от Чо-хи: «это туда», «это назад», «стой-стой-стой — уронишь». Минджи не спорила — просто помогала, как умеет: ровно, точно, без истерики. Когда закончили, комната вдруг стала похожа на место, где можно жить: диван со сбитым пледом, стол с ножками, книги стопками вдоль стены, на кухне — два тонких бокала (в них вода действительно была вкуснее, и Чо-хи это доказала глотком). В ванной — зубные щётки, на полке у окна — растения в смешных горшках. — Пицца, — сказала Чо-хи, телефон уже в руке. — Половина — острое, половина — грибы. Возражения? — Нет, — сказала Минджи. — Соус — отдельно. — Обязательно, — ткнула в приложение Чо-хи. — И, блин, салфеток побольше — я уже липну как стикер. Пиццу привезли быстро. Они сидели на полу, ели из коробки, пили воду из «вкусных» бокалов, говорили всякую ерунду. Соседка с бигудями где-то ругалась на доставку, лифт тренькал, откуда-то издалека тянуло жареными пельменями и попсовым припевом. — Слушай, — сказала вдруг Чо-хи, уже подмигивая сном, — а если он тебе напишет — не морозься сразу. Можно же ответить «занята». Это не клятва. Просто… оставь себе дверь приоткрытой. — Он мне не пишет, — ответила Минджи, застёгивая куртку, — и слава богу. Мне сейчас так проще. — Пока не пишет, — зевнула Чо-хи. — Потом напишет. Они такие: сначала молчат, потом приходят с глазами «вселенная меня предала». Я видела. — Ты слишком любишь драму, — усмехнулась Минджи. — Я в ней живу, — философски ответила та и потянулась. — Ладно, валяй. Спасибо, что помогла. Без тебя я бы споткнулась о свою самостоятельность и умерла красиво. — Пожалуйста, — сказала Минджи, подхватывая сумку. — Не спи кота коробками. — Он нас всех переживёт, — уверенно заявила Чо-хи и почесала Тори за ухом. Тот замурлыкал так громко, что затрещал воздух. — Видишь? У нас тут всё под контролем. — Как всегда, блядь, «под контролем», — тихо рассмеялась Минджи. — Иначе скучно, — хохотнула Чо-хи и вытянула ладонь. — Дай пять и вали. В воскресенье — кофе. Если забудешь — я приду в студию и буду ныть. — Ужас, — сказала Минджи, хлопнула по ладони и пошла к двери. — Ладно. До связи. В коридоре пахло картоном, свежей краской и чьим-то кофе. Лестница глухо принимала шаги. На площадке на секунду стало слишком тихо, и Минджи вдруг поймала себя на лёгкой улыбке — не из-за чьих-то слов, а потому что всё наконец-то движется. По-своему криво, с коробками, матом, упрямым котом и одинаково упрямыми людьми — но движется. На улице вечер сглатывал огни. Тонкий лунный ноготь висел над домами. Телефон в кармане коротко вибрировал — уведомление от студии. Никакого Чимина. Минджи усмехнулась: — И хорошо, — сказала себе вслух. Она натянула капюшон и пошла к остановке. Квартира дышала тишиной — той, где всё ровно, все углы подсчитаны, стакан на столике стоит чётко по центру подставки, а плед на спинке дивана сложен так, будто его собирались фотографировать для каталога. Чимин сидел на краю дивана, локоть на колене, в ладони — телефон. Свет — один торшер в углу, мягкий и тёплый. На фоне шёл плейлист из тех, что он включает, когда нужно «выключить голову» — где-то посреди треков мелькнул The Weeknd, потом какая-то старая балладка, потом внезапно тишина между композициями, и эта тишина оказалась самой громкой. Он поймал себя на идиотской привычке — большим пальцем проводил по нижней губе, будто так можно отмотать день назад и заново посмотреть любой момент. В голове крутились «встречи», как короткие ролики. Студия: как она говорит «опора — на всю стопу», не поднимая голоса, но так, что внутри сразу выстраивается позвоночник. Как ставит руки ему — не мягко, но аккуратно, — разворачивает таз, поправляет плечо и отходит на шаг, даже не глядя, уверенная, что он понял. Как раздражённо шепчет «без цирка», а он всё равно ухмыляется и нарывается на «планку». Как он три раза подряд ловит нужный угол, и её «да» звучит как премия. Клуб: фиолетовый, резаный свет, её взгляд на секунду дольше, чем «для зала», — и это «дольше» больше похоже на удар, чем на паузу. Его смешной рефлекс облизывать губу — да, дурак. Как он не двигается с места, не машет купюрами, просто сидит и смотрит — и ему впервые реально не хочется «делать вид». Набережная: влажный воздух, хрумкая тишина, её «я не твой проект» и его странная честность, которая обычно дома у него не живёт. Её редкий, короткий смех там, где он, кажется, наконец лажанулся со своей «поэтичностью». Как она сказала «не стало тошно» и будто чиркнула по нему ногтём — не больно, но запомнилось. Как отказалась от «провожу», и он внезапно гордился тем, что не стал уговаривать. Всё это, как аккуратно пронумерованные папки, лежало у него в голове уже без хаоса. И рядом — пустой чат. Не совсем пустой: там было дурацкое «Ок. До понедельника», обрывки их служебного короткого обмена. Но теперь в пальцах зудело. Хотелось написать что-то, что не звучит, как отчёт, и не лезет, как дурак под закрытую дверь. Он взял телефон крепче, вдохнул. Усмехнулся себе: тридцать лет, а сидишь, как студент, который не знает, как начать. Ничего. Начни просто. Он смахнул уведомления, открыл чат с «Minji». Пустой курсор мигнул раз, два. Написал. Скриншот переписки Он перечитал последние строки, чуть прищурился. Доброй, заноза. Вот от этого короткого — «заноза» — по спине пробежал еле заметный ток. Сдержанная, как всегда. Но всё-таки ответила. Не «иди в жопу», не «оставь меня», а — доброй. Он откинул телефон на диван, провёл рукой по лицу и рассмеялся — тихо, сам с собой. Встал, выключил торшер. Квартира осталась в полутьме, только окна изредка мигали светом от фар. Прошёл на кухню, отпил воды, посмотрел в отражение стекла. На лице — дурацкая, довольная улыбка. Ну вот, блядь. Влип. Он пошёл в ванную, на ходу стягивая свитер. Вода шумела, отражаясь от плитки. Пар поднимался, смывая остатки вечера, а вместе с ним и попытки не думать. Перед зеркалом он всё ещё усмехался. Без маски, без показухи. Она ответила. Этого оказалось достаточно, чтобы ночь вдруг стала правильной. Он залез под одеяло, положил телефон рядом и уснул быстрее, чем за всё последнее время — с тем самым идиотским ощущением, что где-то по городу другая упрямая душа лежит и, возможно, улыбается тоже.