Shadows of desire

Парк был таким, каким он бывает только днём в будни: относительно пустой, не слишком шумный, с редкими людьми на скамейках и собаками, которые тянут поводки и живут лучшую жизнь. Ветер шевелил листья, но не холодно — просто чуть свежо, чтобы организм проснулся. Минджи шла медленно по дорожке и честно делала вид, что просто гуляет. С виду — идеальная картинка. Чёрный обтягивающий гольф с высоким горлом подчёркивал линию шеи и талию. Светло-голубая клетчатая мини-юбка-шорты сидела ровно на бёдрах, так что ноги выглядели бесконечно. Накинут белый объёмный кардиган, но он больше просто висел на плечах, чем грел — как будто она помнила про «ну надень что-то тёплое», но не то чтобы слушалась. Высокие чёрные сапоги до колена, маленькая чёрная сумка на цепочке. Волосы уложены, макияж спокойный. Шла как человек, у которого всё под контролем. Если не знать, что у неё внутри сейчас бардак. Рядом шла Чо-хи. Контраст — как всегда. Чёрная майка в облипку, поверх — бордовая клетчатая рубашка/джекет, чуть оверсайз, с опущенными рукавами и мягкими складками на локтях. Порванные деним-шорты с грубыми краями, ремень на талии. На шее цепочка, на губах — почти ничего, просто тёплый оттенок. Волосы собраны небрежно, но так, что это выглядело как нарочно. У неё был тот самый вайб: «я не старалась, но почему-то все смотрят». И сигарета, зажатая между пальцами, но пока не зажжённая — уважение к подруге, чтобы не дымила ей в лицо. Они шли молча секунду. Две. Пять. Чо-хи первой не выдержала. — Окей. Что за лицо. — Какое лицо, — автоматически отрезала Минджи. — Вот это, — Чо-хи показала свободной рукой в воздухе кривой овал. — Лицо «я всё контролирую» плюс «я сейчас сдохну». Ты так ходишь, когда у тебя стресс. Или когда у тебя что-то личное. А сейчас это не студия. Значит — личное. Я права? Минджи вдохнула носом, выдохнула медленно, посмотрела куда-то мимо, будто на дерево. Дерево, конечно, вообще не было проблемой, но оно помогало не смотреть прямо на Чо-хи. — Ты бесишь, — сказала она спокойно. — Обычно да, — кивнула Чо-хи, даже не споря. — Я умею. Продолжай. Они прошли мимо мамы с коляской, мимо парня в наушниках, который пытался уговорить овчарку не грызть палку. В парке пахло мокрой землёй и чем-то сладким со стороны уличной тележки. День был такой нормальный, что от этого только злило сильнее. Минджи наконец сказала: — Я чуть не поцеловалась с Чимином. Чо-хи остановилась на середине дорожки. Просто встала и уставилась. — …Прости, что? — Мы, — Минджи залипла в одну точку, даже не шевеля руками, — чуть не поцеловались. — А-ха-ха-ха, — выдала Чо-хи, но не как смех, а как нервный звук «погодипогодипогоди». — Стоп. Стоп. Стоп нахер. Подожди. Это уже не тренировочный режим? Вы не просто играли во «вот я подойду ближе», да? — Нет, — сказала Минджи сухо. — Это было не «игра». Тон у неё был ровный, почти деловой. Это у неё всегда так, когда внутри всё скачет и она держит это силой воли. Чо-хи развернулась к ней корпусом, одной рукой придерживая край своей рубашки от ветра, другой закинула сигарету обратно в карман. — Рассказывай. Сейчас же. И если ты скажешь «ничего особенного», я клянусь, я тебя укушу. Минджи провела ладонью по волосам, будто проверила, не выбилась ли прядь. На самом деле — просто нужно было занять руку. — Свет вырубило в студии, — начала она. — Полностью. Ни музыки, ни кондиционера, ничего. Управляющий сказал: «электрик будет утром». Группу я отменила. Он пришёл раньше времени — за пятнадцать минут до… ну, до нашей тренировки. Чо-хи фыркнула. — Ну конечно пришёл раньше. Он же твой упёртый. — Мы остались вдвоём, — продолжила Минджи, делая вид, что не слышит. — Света не было, только из окна чуть шёл. Сели на пол. Просто, ну… сидели. Разговаривали. — О боже, вы разговаривали, — тихо и театрально сказала Чо-хи. — Это уже почти секс по вашим меркам. — Можешь не спорить, — не глядя бросила Минджи. — Не спорю, я наслаждаюсь, — она сделала жест «я молчу». Минджи выдохнула, неожиданно честно: — Он был другим. — В смысле «не таким, как обычно» или в смысле «тихий, нормальный, без этого своего самодовольного рта»? — Второе, — Минджи чуть кивнула. — Без цирка. Без «я самый умный в комнате». Просто… говорил нормально. Слушал. Вопросы задавал не для того, чтобы подвести к себе. А просто… ну, просто. Удивительно, но он может. Оказывается. Чо-хи приподняла уголок рта. — И тебе это понравилось. Не вопрос. Констатация. Минджи помолчала. Это молчание было типа «да, и я не собираюсь произносить это вслух, спасибо». Они двинулись дальше. Дорожка шуршала мелкими листьями под сапогами Минджи. Кардиган на ней чуть колыхался от ветра. Чо-хи шла с чуть расстёгнутой рубашкой, как будто ей вообще не холодно, потому что «а мне пофиг, я сильная». На них оборачивались. Оба типа. И девушки, и парни. Само собой. — И потом, — тихо сказала Минджи, — стало как-то… не знаю. Тихо. И близко. Я даже не поняла когда. Просто сидели ближе и ближе, а я не сказала «стоп». — Это ты такая? — Чо-хи сразу повернулась. — Ты?! Которая всегда «дистанцию держим и не дышим на меня громко»? Не сказала «стоп»? Минджи кивнула ещё раз, коротко. — Угу. — Охереть, — уважительно выдала Чо-хи. — Так. И потом? Минджи сглотнула. Голос у неё стал тише, но не дрожал. Она вообще не из тех, кто дрожит. Она из тех, кто просто становится ещё жёстче, когда что-то сильно. — Потом мы… потянулись. Ну типа… это не было «он накинулся», не было «я полезла». Это было как… как будто мы оба просто двинулись вперёд. Без мозгов. Очень медленно. Чо-хи прикрыла рот ладонью. — Ай, мать моя женщина. — Тихо, — прошипела Минджи сразу. — Не устраивай концерт в парке. — Извини, извини, — быстро согласилась Чо-хи. — Я культурно офигею. — И офигела, да, но молча. Глаза большие, губы в тонкую линию, как будто она на премьере. Минджи снова вдохнула, плавно, и договорила: — И вот буквально… ну буквально ещё немного, и было бы. Я… — она впервые чуть сбилась, — я закрыла глаза. Чо-хи очень медленно убрала ладонь от рта. — Ты закрыла. Глаза, — повторила она. — То есть ты хотела. Ты была «окей». — …да, — признала Минджи. Это «да» вышло почти беззвучным. И от этого — ещё реальнее. Пару секунд они просто шли. Шум деревьев, лай где-то далеко, стук мебели от уличного кафе. Минджи смотрела вперёд, будто ей надо сосчитать каждый куст в парке, чтобы не сойти с ума. Чо-хи смотрела на неё. Потом Чо-хи сказала спокойнее: — И что помешало? — Телефон, — сухо. — Классика, — хмыкнула Чо-хи. — У кого? — У меня, — Минджи вздохнула. — Управляющий написал, что свет вернут только утром. Телефон завибрировал, я дёрнулась. Он тоже дёрнулся. Всё. — И всё? — Чо-хи откровенно страдала. — То есть даже не… ну вообще? Даже не… — Даже не, — подтвердила Минджи. — Мы оба остановились. И всё. Чо-хи остановилась второй раз и уставилась на неё так, как смотрят на подругу, которая только что призналась, что чуть не вышла за миллионера и сказала «подумаю». — Слушай меня внимательно, Минджи, — сказала она медленно. — Ты сейчас понимаешь, что это пиздец какая опасная точка? — Да, — спокойно. — Это уже не просто «он меня раздражает, но я терплю». Это не просто «он красивый и меня бесит». Это уже «я хочу его по-настоящему». Это уже тело само пошло. Это уже не игра. Ты понимаешь? — Да, — повторила Минджи. — Понимаю. — И? — Чо-хи приподняла подбородок. — Ты в панике, да? Признай. Минджи на секунду даже не попыталась изобразить гордость. Она просто выдохнула коротко: — Мне страшно. Чо-хи мягко кивнула. И вот тут у неё в голосе впервые за всю прогулку исчез стёб. — Окей. Это честно. Минджи чуть сжала ремешок сумки в пальцах. — Я не хочу, чтобы это всё грохнуло мне работу, — выговорила она. — Студию. Голову. Режим. Я только подняла всё в норму. Я не могу себе сейчас позволить развалиться из-за какого-то… мужчины. Это тупо. — Это не «из-за мужчины», — сразу, резко сказала Чо-хи. — Это из-за тебя. Потому что ты впервые за долгое время хочешь не только выживать, но и жить. Вот это тебя пугает. Минджи перевела на неё взгляд. — Сука, — сказала она тихо. — Почему ты права. — Потому что я умная, блин, — гордо. — Ну да, конечно, — Минджи закатила глаза, но улыбнулась уголком губ. Они свернули к скамейке под деревом и сели. Минджи аккуратно подогнула ноги, стянула кардиган с одного плеча. Чо-хи развалилась как была — нога на ногу, локоть на спинку, вид «да, я заняла скамейку целиком, и что». — Что он сделал после? — спросила Чо-хи тише. — Как себя повёл. Это был важный вопрос, и обе это знали. Минджи повела плечом. — Сказал, что уйдёт первым. — То есть не полез снова? — уточнила Чо-хи. — Нет. — Не давил? Не «ну давай продолжим»? Не «ты сама хотела»? — Нет, — Минджи покачала головой. — Ничего такого. Он стал… неловкий. Это было странно. Он никогда не неловкий. И он сказал, что напишет завтра «доброе утро» без сердечек. И ушёл. Чо-хи медленно откинулась на спинку скамейки и заулыбалась. По-настоящему. Мягко-мягко. — Бляяяядь, — протянула она с восхищением. — Минджи. Это хорошо. — Почему? — тут же вскинулась та. — Почему это хорошо? Это ужасно! Если бы мы поцеловались — было бы понятно. Мы бы это сделали, я бы получила ответ, нравится мне или нет, и всё. А сейчас я как идиотка. Я, блядь, впервые в жизни жалею, что не поцеловалась. Понимаешь это? Я должна сидеть и думать «фух, хорошо, что не случилось», а я — злая, что не случилось. — Знаю, — кивнула Чо-хи. — Именно поэтому это хорошо. — Объясни, — потребовала Минджи. — Потому что, — Чо-хи повернулась к ней, уткнулась локтем в колено и нависла чуть ближе. — Если ты сейчас уже жалеешь, что этого не случилось — значит, ты хочешь этого не головой, а всем остальным. Значит, тебя реально к нему тянет. Не как к опасности. А как к… месту. Поняла? К месту, где тебе спокойно. И это не хрень «он альфа-самец» и не «у него деньги». Я видела этих типов. У тебя не на это реакция. У тебя реакция «мне рядом хорошо». Минджи молчала. Губы сжаты, взгляд в сторону. Щёки чуть теплее. Это было правдой. И это её пугало. — И ещё, — добавила Чо-хи мягко, — он тебя не стал ломать. Это пиздец важно, Мин. Он не накинулся «раз уже почти». Он не сделал вид, что ничего не было. Он не сел тебе в голову с «ты же хочешь, признайся». Он просто принял стоп. Это очень, очень редкая штука. Особенно у таких, как он. Минджи тихо хмыкнула. — «Таких, как он» — это каких? — Красивый, самоуверенный, знает, что нравится, привык, что хотят. У таких обычно мозг отключается, когда доходит до тела. Типа «она же готова, чё париться». А твой красавчик, — Чо-хи улыбнулась уголком рта, — тормознул. Сам. Значит, у него в башке не только эго, но и нейроны. Минджи на этом всё-таки не выдержала и усмехнулась. Тихо, но тепло. — Ты ему симпатизируешь, да? — А чё нет-то, — пожала плечами Чо-хи. — Он же не кусает тебя. Ну, пока. — Она наклонилась ближе, щурясь: — Значит так. План. — Боже, — вздохнула Минджи. — Нет. — Да, — уверенно сказала Чо-хи. — Слушай сюда, тренерша. Сегодня среда. У тебя с ним тренировка вечером. Ты идёшь. Ты ведёшь себя как обычно. Не меняешь правил, не начинаешь внезапно краснеть, не лезешь целоваться первой — не надо, не твой стиль. Но. Если он приблизится и ты захочешь — не отпрыгивай просто из принципа. Договорились? Минджи уткнулась взглядом в свои колени и тихо сказала: — Мне страшно, Чо-хи. Чо-хи вытянула руку и одним пальцем толкнула её в бок. Очень мягко. — Бояться — норм. Он не выглядит как мудак. Если окажется мудаком — я лично выбью из него все манеры. И из его друга тоже, просто чтобы солидарно. — Пауза. — Но если он не мудак, если он реально с тобой, если он правда бережно… Мин, ну ты же живая. Ну дай себе пожить хоть чуть-чуть. Минджи закрыла глаза буквально на пару секунд. Вдох-выдох. — Иди ты, — сказала она без злости. — Люблю тебя тоже, — автоматически ответила Чо-хи и тут же полезла в карман за сигаретой. — Можно я сейчас? Я прям заслужила. — Курить — через три шага от меня, — приказала Минджи. — Мне потом в студию. Я не хочу вонять. — Да, да, мадам дисциплина, — отозвалась Чо-хи, но поднялась. — Ладно. Итог: ты чуть не поцеловалась. Ты хотела. Он хотел. Вас остановил только тупой мир. Сегодня вы увидитесь. И у тебя уже не просто «он бесит», а «я злая, что не поцеловалась». Всё, это официальный новый уровень игры. Аплодисменты. — Замолчи, — сказала Минджи, но уже улыбалась. Чо-хи встала со скамейки, стянула рубашку чуть ниже на плечо — ветер тёплый, можно, — щёлкнула зажигалкой на расстоянии. Сделала глоток своего кофе из бумажного стакана, который она притащила с собой. Повернулась через плечо: — Я, кстати, ему уже симпатизирую, — сказала она как факт. — Так что не обламывайся раньше времени, ладно? — Я попытаюсь, — тихо. — Вот умница, — кивнула Чо-хи. — Всё, мне надо домой к королю. Он после клиники ещё играет роль «я хрупкий больной», я буду носить его как младенца. Пиши, как пройдёт вечер. — Посмотрим, — сказала Минджи. — Не «посмотрим». Пиши, — повторила Чо-хи уже тоном «я старше, не спорь». — И если он тебя обидит — скинь адрес. Я приеду и сожгу ему машину. Шучу. Наверное. Минджи фыркнула. — Иди уже, психопатка. — Ага, — Чо-хи подмигнула. — А ты иди, влюбляйся потихоньку. — Нет, — резко. — Уже, — парировала Чо-хи, улыбнулась ей открыто, тёпло, и пошла по дорожке вперёд, поправляя свою бордовую клетку и расстёгивая ворот так, будто весь парк принадлежит ей. Минджи осталась на скамейке ещё на минуту. Ветер трогал кончик её кардигана, цепочка на шее переливалась в свете. Она сидела ровно, спина прямая, как всегда. Лицо — спокойное. Но внутри было очень громко. Она поймала себя на том, что сердито дёрнула губами не потому что «как он посмел так близко подойти», а потому что они не успели. И от этого стало одновременно страшно и… странно приятно. Вечером тренировка. И она уже знала, что будет делать вид, будто всё как всегда. И она уже знала, что это — пиздёж. Свет уже вернули, зал был нормальный — не тот мягкий полумрак, где можно свалить всё на «атмосферу», а обычный яркий свет, в котором всё видно. Зеркала во весь рост, ровный пол, коврики у стены, колонки в углу. Всё привычно. Кроме воздуха. Воздух был не привычный. Минджи стояла у центра зала, руки скрещены, подбородок чуть приподнят. Рабочий вид, чёткий, собранный. На ней светло-розовая обтягивающая футболка, короткий рукав, мягкая ткань, которая сидит по телу так, что это даже бесит; белые свободные спортивные штаны на завязке, волосы убраны в аккуратный хвост, чтобы ни одной пряди в лицо. На лице — спокойствие. Внутри — нет. Она слышала его шаги ещё до того, как он вошёл. Он всегда идёт так, как будто вошёл раньше мысли: уверенно, чуть быстрее, чем надо, но не топает. Дверь открылась, и он просто оказался там. Чимин. На нём сегодня чёрные спортивные штаны, сидят низко, свободно. Белая футболка, поверх — тёмно-серая толстовка на молнии, не застегнул. Волосы чуть взлохматил рукой, будто по дороге. Он выглядел… уставшим, но не убитым. Скорее так: как человек, который весь день держал маску «я контролирую рынок», а сюда пришёл сбросить плечи. Глаза — тёплые, но настороженные. И он тоже пытался выглядеть нормально. Они встретились глазами. На секунду. Дольше, чем надо «привет». Слишком долго для «ученик — тренер». Настолько долго, что у неё сердце сделало дурацкий, очень предательский толчок. И он, конечно, сразу попытался спрятаться за шутку. — Так, — сказал он, закрывая за собой дверь и делая вид, что всё абсолютно стандартно. — Мы сегодня опять будем ломать мои бедра ради искусства, или на этот раз ты проявишь милосердие? — Милосердие к тебе — не в плане моей работы, — отрезала Минджи. — Разминка. Быстро. — Понял, капитан, — он вскинул ладонь к виску, как будто отдаёт честь. Она бы закатила глаза, но не стала. Потому что если она закатит глаза — это будет уже почти флирт, а она сейчас не хотела открывать этот ящик. Хотя, честно? Он уже был открыт. Они подошли в центр. Она дала счёт: «раз-два-три-четыре», и он начал разминку. Шея. Плечи. Руки. Корпус. Тишина была огромная. Обычно он сразу забивает воздух разговорами. Сейчас он молчал первые минут пять. И то, как он молчал, было громче, чем когда он не молчит. Он двигался лучше, чем в первый день. Это её бесило. Плавнее. Чище. У него уже не было того «деревянного я, помогите». Он слушал тело. Он слушал её. Она это видела и чувствовала, как гордость поднимается где-то там же, где её вообще-то быть не должно. — Плечи вниз, — сказала она тихо. — Не поднимай. Ты не броня. Он опустил плечи сразу. Даже не спорил. Даже не: «я не поднимаю», не: «это всё футболка». Сразу. Просто сделал. И она почувствовала, как это её выбивает из равновесия. Потому что сейчас он не играл с ней. Сейчас он делал то, что она просит. Она обошла ближе. — Корпус. Центр ниже. Колени не блокируй, — она говорила ровно, как всегда. Хорошо отработанный «режим тренера». Голос даже не дрогнул. А внутри в это время: не подходи так близко ко мне, не дыши на меня так, не смотри так, не смей так смотреть, не смей. Потом он всё-таки открыл рот. — Ты сегодня злая или такая же, просто свет ярче, — бросил он вполголоса. Она даже не повернула голову. — Я сегодня работаю. — О, — он хмыкнул, — значит, злая. Она выдохнула носом. — Если хочешь, чтобы я была доброй, — произнесла спокойно, — перестань делать вид, что ты спокоен. Он замер на секунду. Это попало. Он даже отвёл взгляд в пол и усмехнулся с каким-то коротким «чёрт». И это «чёрт» прозвучало искренне. Она услышала. — Ладно, — он снова поднял глаза. — Я нервничаю. Устраивает? Она не ответила. Потому что её устроило. Они перешли к связке. Медленный акцент на корпус и бедро, перенос веса. Ничего «пошлого» технически, реально обычная отработка. Но то, как это выглядит со стороны — честно, не очень прилично, если не знать контекст. Она встала рядом и показала медленно: шаг, бедро, плечо, корпус мягко по диагонали, вернуть. Он повторил. Проблема была одна. Он делал это уже недостаточно плохо, чтобы она могла к нему относиться как к проблеме. Он делал это достаточно хорошо, чтобы ей стало неприятно от мысли «я слишком много знаю, как двигается его тело». Это не должно её волновать. Это волновало. — Стоп, — сказала она. — У тебя центр убегает. Чувствуешь? — Немного, — он признал. Даже честно. — Куда нести? — Сюда, — она подошла к нему вплотную и встала сбоку, их плечи почти касались. — Я положу руку. Не дёргайся. — Даже не думал, — выдохнул он, и это прозвучало хрипло. Он попытался это скрыть смешком, не вышло. Она поставила ладонь ему на живот, чуть ниже солнечного сплетения, второй рукой придержала его талию сзади, чтобы не заваливался. Это была чистая коррекция. Это она делала сотню раз. Это не должно было быть ничем. Ага. Ей было тепло от него. Прямо под пальцами. Движение мышц под кожей — живое. Дыхание — неровное, не тренерское, а именно «я сейчас стараюсь не облажаться и ещё стараюсь не схватить тебя руками». Это чувствовалось буквально. И он тоже почувствовал. Потому что он резко перестал шутить. Он вообще перестал дышать на секунду. — Дыши, — отрезала она. Он втянул воздух. Слишком глубоко. Ключицы поднялись. — Не грудью, — автоматически. Она прижала ладонь чуть сильнее. — Вот так. В сторону. Спокойно. Он слушался. И вот этот момент был страшнее всего. Не то, что он типа «ух, тискает меня глазами». Не то, что он «подкатывает». Нет. Страшнее всего было то, что он не делает ничего лишнего. Он не двигается к ней ближе специально. Он не смеётся ей в ухо. Он не давит. Он просто стоит и делает то, что она говорит, и держится так, будто она реально важна. И это разрывало её к чертям. Она убрала руку и обошла перед ним. Сейчас нельзя было смотреть ему в глаза. Она знала это. Она всё равно подняла взгляд. Глаза. Всё. Он смотрел на неё не как до этого, когда «я тебя раздену взглядом, а ты ничего не сделаешь». Не хищно. Не по-пацански «мм да ты посмотри на себя». Нет. Он смотрел мягко. Тепло. Слегка напряжённо, да, но не в стиле «вожделение», а в стиле «я не могу прекратить думать о тебе, и я не знаю, что с этим делать». Это, мать его, хуже. — Что? — она бросила резко. Слишком резко. — Ничего, — он ответил сразу. — Тогда не смотри так. — Как «так»? — Как будто я тебе нравлюсь. Пауза. Он чуть приподнял уголок губ. Не ухмылка. Не вызов. Просто признание. — А если это так? — спокойно. Она в этот момент реально чуть не сказала «блядь, заткнись», но успела проглотить. — Смена, — сказала она вместо этого. — Идём в партер. — О господи, — простонал он. — Растяжка. — Не ной, — привычно отрезала. — Сядь. Они сели на коврики. Он — ноги врозь, одна согнута, вторая вперёд. Она — напротив него на коленях. Классическая фиксация бедра и корпуса. Она делала это сотни раз. Это рутина. Это не интим. Это техника. Она себе это повторила в голове как мантру. Она положила ладонь ему на бедро, второй рукой зафиксировала таз. Дала команду: — Вдох. На выдохе наклон вперёд. Не рви, иди плавно. Я придержу. — Если я умру — запиши меня красиво, ладно? — пробурчал он. — Тебе рано умирать. Тебе завтра на работу, — фыркнула она. — Не напоминай, — он закатил глаза. — Я весь день сегодня хотел просто не быть там. Она краем рта усмехнулась. — А где хотел быть? И тут она поняла, что вопрос вылетел сам. Без фильтра. Не как тренер. Вообще не как тренер. Он поднял на неё взгляд. Медленно. И если до этого было тепло — сейчас было электричество. — Здесь, — сказал он так, будто это очевидно. Всё. Её дыхание просто сбилось. Гладко, без пафоса, без давки. Просто «здесь». Как будто он назвал адрес. Чёрт. Она отвела взгляд сразу. — Спину не округлять, — холодно сказала она, словно это сейчас главная проблема вселенной. — Ровно. Вот так. Молодец. Руки её всё ещё были на нём. Его дыхание билось в такт. Его плечи были расслаблены. Его колени, бедро, шея — всё под руками. Это было почти слишком интимно для зала. И одновременно — вообще ничего такого. Технически. Вот в этом вся жесть. Она почувствовала, что он чуть подался ближе, буквально на пару сантиметров. Не так, чтобы «я на тебя наваливаюсь», а так, чтобы их лица были ближе. Чтобы она слышала его дыхание. Чтобы он мог видеть её глаза из этого положения снизу вверх. И да, она осталась. Она не отодвинулась. Вообще. Они зависли так на секунду. Две. Три. Её пальцы всё ещё лежали на его бедре. Его взгляд был прямо у неё на лице. И было так очевидно, что через буквально половину движения он мог бы просто поднять голову и поцеловать её, и она не уверена, что отступила бы. Это и сломало. Она дёрнулась, резко поднялась на ноги. — Всё, — бросила она. — Довольно. Он моргнул, посмотрел вверх на неё снизу, всё ещё сидя на полу. — Уже? — попытался он сделать шутку, вытягивая слово, как обычно. Но голос у него был чуть хриплый. И неуверенный. И вообще очень не «обычно». — Угу, — сказала она коротко. — На сегодня хватит. Я не хочу перегрузить твои связки. Он ухмыльнулся автоматически: — Мы про какие связки сейчас? Она не повелась. — Поднимайся. Он поднялся. Немного медленно, как будто сам не до конца верит, что всё. Взял с пола свою сумку. Перекинул через плечо. И тут повисла тишина. Та самая. Они стояли друг напротив друга. Не впритык, но близко, почти на расстоянии одного шага. Она — с руками на бёдрах, лицо нейтральное, но глаза выдают всё. Он — с сумкой на плече, рука в кармане штанов, голова чуть наклонена. Они смотрели друг другу в глаза. И воздух между ними был, как перед грозой. Он открыл рот — не сказал. Закрыл. Чуть усмехнулся, но не так нагло, как обычно — мягче, тише. — Тогда… до пятницы? — выдал он. Голос неуверенный, но тёплый. Она кивнула. — До пятницы. Девятнадцать ноль-ноль. — Я буду, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. Он кивнул ещё раз. И тут самое странное: он не подошёл. Не коснулся. Не сделал ничего. Он просто посмотрел на неё в последний раз так, что у неё реально внутри что-то сжалось, и повернулся к двери. — Спокойной ночи, Минджи, — сказал всё-таки, тихо. Её сердце дернулось. — Спокойной, — выдавила она. Дверь щёлкнула, он вышел. Тишина. Мгновенно, как только дверь закрылась, у неё с лица спало всё. Прямо всё. Она с силой выдохнула, как будто держала воздух все эти сорок минут. Провела руками по лицу. Сказала вслух, в пустой зал: — Пиздец. Второй выдох. — Просто пиздец. Она развернулась, стукнула ладонью по своему же зеркалу (не сильно, просто «сука»), и уткнулась лбом в холодное стекло. Она злилась. Не в смысле «он мудак». Нет. Это другая злость. Она злилась, потому что её тянет так, что прям физически. Потому что она, Минджи, которая всегда делает вид, что ей никто не нужен, вообще-то сейчас стояла в центре собственного зала и ждала, что он к ней подойдёт и поцелует. Ждала. Не «случайно окажется рядом», не «ой, ой, ой что происходит». Реально ждала. И он не поцеловал. И это было хуже всего. — Ненавижу, — прошептала она куда-то в отражение. — Ненавижу, что я этого хочу. Она должна была быть в духе «фух, обошлось». Это безопасный вариант. Профессиональный. Правильный. Не смешивать, не путать, держать дистанцию. Она должна была радоваться, что он не полез и не сделал глупость в её зале. Она не радовалась. Она чувствовала провал. Пустоту. Как будто её подвесили на крючке и оставили там. Как будто у неё в груди сжало кулак, и теперь этот кулак просто крутит. — Ещё и смотрит, как будто, блядь, заботится, — процедила она, стягивая резинку с волос и закидывая хвост рукой назад. — Зачем ты так смотришь? Кто тебя просил быть вот таким? Она тихо рассмеялась — без радости, просто чтобы не заорать. — Чёрт возьми. Она села прямо на пол, вытянула ноги и уткнулась лицом в колени. Пару секунд просто сидела так, дышала, пытаясь вернуть себе мозг. Факт был фактом. Она хотела его поцеловать. Она хотела, чтобы он её поцеловал. Она хотела это настолько сильно, что это уже не игра и не раздражение. Это уже внутри. Это уже живое. И это пугало больше всего на свете. Она подняла голову, стёрла большим пальцем что-то, чего на самом деле не было (конечно, она не плакала, да ну), и тихо, злым шёпотом сказала пустому залу: — Пятница. Если ты меня не поцелуешь в пятницу, я тебя сама поцелую. Чимин думал, что сможет просто лечь. Серьёзно. Он пришёл домой после тренировки, стянул толстовку, кинул её на стул, прошёл на кухню, налил себе воды, сделал пару глотков. Потом сел на диван и выдохнул, как будто наконец-то. Но тело не расслабилось. Голова тоже нет. Он сидел полубоком, в серых свободных брюках и светлой майке без рукавов. Рука на спинке дивана, другая на бедре. Часы на запястье мерцали мягким светом. Он выглядел спокойно. Снаружи — да. Но внутри всё зудело, и это было не «бля, сделка не закрылась», не «завтра отчёт», не то. Это было другое. Он всё ещё чувствовал её пальцы у себя на животе. Голос в башке, противный, но честный: она держала тебя. Она стояла к тебе так близко, что ты слышал, как она дышит. Она не оттолкнула тебя. Она не сказала «отвали». Она ждала. Чимин провёл ладонью по лицу, откинулся назад и уставился в потолок. — Пиздец, — сказал он в пустоту квартиры. Вот честно: он за свою жизнь хотел женщин. Много раз. Иногда просто из-за тела, иногда потому что «интересно», иногда из эго. Это — не то. Сейчас он хотел не «получить». Сейчас он хотел дотронуться до неё так, чтобы она не убежала. Он хотел поцеловать её и посмотреть, что будет после. Вот что его пугало. Он хотел не просто залезть ей под кожу — он хотел, чтобы она сама пустила. И это было вообще-то очень нехорошо для его психики. Он вспомнил, как она на него смотрела, когда он поднял голову с пола во время растяжки. Это был взгляд типа «если ты сейчас ко мне потянешься, я не уверена, что я тебя остановлю». И он, сука, не потянулся. Он отпрянул. Он вёл себя правильно. Молодец. Ответственный. Умничка. Премию ему. Только почему от этого сейчас внутри так пусто? — Да пошло оно, — выдохнул он. Минджи вообще-то сказала ему «до пятницы». До пятницы. До пятницы, блядь. Это сколько? Два дня? Два дня для него сейчас казались как год. Он посмотрел на время. Было поздно, но не ночь-ночь. У него в телефоне уже горел значок переписки с «Минджи», но он не стал писать. Она сама сказала «не заёбывай». И ещё — он знал, где она будет. Тело решило за него. Он встал. Никаких долгих сборов. Он просто поменял штаны на другие — не спортивные, а чуть лучше сидящие серые брюки с нормальной посадкой, которые подчёркивали линию таза и талию так, как ему нравилось. Часы оставил. Майку без рукавов — оставил тоже. Плечи открыты, руки как надо. Простая майка цвета сливочного молока, мягкая, чистая. Волосы пальцами — чуть пригладил, но не слишком аккуратно, пусть лежат свободно. Запах — лёгкий, тёплый, не душный. Он не делал «я иду кого-то снимать». Он просто шёл к ней. Он сам себе не признался, что это значит «я еду в клуб». Он уже оказался в такси, а потом — на знакомой улице. Клуб «Velvet Room» дышал басом. Никакого «романтик». Это был жирный, густой, уверенный свет. Фиолетовые, красноватые, тёплые переливы по стенам. Подиум блестит. Металл пилона холодно отсвечивает белым. Воздух пах сладким алкоголем, кожей диванов и чем-то ванильным-пудровым, женским. По залу гул: мужской смех, свист, кто-то хлопает, кто-то переговаривается. Всё привычно. Он вошёл так, как будто это его место. Потому что это уже почти становилось его местом. Он даже не смотрел по сторонам. Он сразу пошёл туда, куда всегда: столик, который ближе всего к сцене, почти у подиума. Он бросил короткий кивок охраннику. Охранник кивнул в ответ. Он сел в пол-оборот, скинул телефон на стол, откинулся в кресле, нога на ногу. Взгляд у него был спокойно-хищный. Вот этот, его фирменный. С виду: «мне нормально, я просто отдыхаю». Внутри: я пришёл за ней. Он чувствовал странное. Не азарт «щас посмотрим, как она двигается». Не чисто желание. Это было спокойное, очень чёткое «это моя девочка, я пришёл на неё смотреть». Хотя она была не его, вообще-то. Она была своей. Ну, официально. Он провёл ладонью по подбородку, сжал челюсть, заставил себя не скакать глазами по залу, а ждать. Он ждал. И когда свет сменился с общего красного на мягкий розовый, когда диктор протянул в микрофон растянутое: «Дамы и господа, на сцене — Гера», — у него просто остановилось всё. Она вышла. И зал, который секунду назад был громкий-громкий, для него просто вырубился. Гера — не Минджи-тренер. Это вообще другая женщина. Это не «дисциплина», не «четыре-восемь», не «держи корпус». Гера — это она, сброшенная с цепи. На ней было нежно-розовое кружевное боди, почти прозрачное, с белыми вставками по линиям груди и бёдер. Тонкие бретельки. Маленькие металлические сердечки, соединяющие вырез по центру. И этот цвет — не вульгарный, не «дешёвый розовый», а мягкий, чуть игрушечный, который на ком-то другом был бы милым, а на ней был убийственным. Потому что у неё тело не «милая девочка», а «я знаю, что ты на меня смотришь, и ты будешь смотреть столько, сколько я разрешу». Волосы распущены, падают мягко. Губы блестят. Подбородок поднят. Спина прямая, походка медленная, как будто весь зал принадлежит ей и она никуда не спешит, потому что ей не надо. Она подошла к пилону, коснулась его ладонью, обогнула, дала корпусом волну — и он всё. Он просто выключился. Чимин поймал себя на том, что сидит, чуть подавшись вперёд, локтем на стол, пальцы у губ. Вообще не играет. Вообще не строит «я весь такой расслабленный». Он смотрел, не моргая. Она двигается мягко, телом, бёдрами, животом, линией спины — медленно заворачивает корпус, прогибается, скользит вниз по шесту так плавно, что вообще непонятно где там сила, где баланс, а где просто демонстрация. И да, она делает то, что обычно делает стриптизёрша: проводит руками по бёдрам, по талии, оставляет ладонь на груди, делая акцент. Поднимается, изгибаясь. Садится на корточки и толкает бёдрами вперёд, плавно, мерно, как музыка. Но не в этом дело. Дело в том, как она смотрит. Потому что в какой-то момент она подняла глаза — и нашла его. И всё. Она видела его. Не зал. Не толпу. Не деньги, не жадные взгляды, не руки, тянущиеся к сцене. Его. И так как она — очень жестокая девочка, она не отвернулась. Наоборот: она держала этот зрительный контакт. Она смотрела на него так, как будто стягивает с него слой за слоем. Медленно. Как будто гладит им взглядом. Специально. Медленно провела пальцами по своей шее, опустила их по ключице, по вырезу боди — и всё это время не моргала почти, не убирала глаз. Чимин словил в груди такой удар, что ему реально пришлось глубже вдохнуть, чтобы не выдать это лицом. Там, где зал свистел, бросал купюры, комментировал, он вообще не слышал ничего. Был только её взгляд и её тело в этом розовом кружеве, которое двигается с уверенностью «я знаю, что у тебя в голове прямо сейчас, и я не боюсь этого». Она подалась к пилону спиной, прогнулась, закинула руку за голову, провела ладонью по волосам, потом по губам. Затем медленно присела, коленом к полу, вторая нога выведена вперёд, корпус наклонён на сторону, бёдра делают короткую вибрацию, ритм, пульс. Она снова подняла голову. И снова — на него. И Чимин в этот момент понял. Очень спокойно, очень чётко. Он хочет её поцеловать. Не как фантазия «было бы неплохо». А как физическая потребность, как «мне надо». Как жажда. Он поймал, как сглотнул. Поймал, как неосознанно провёл языком по нижней губе. Глаза у него потемнели. И она это тоже увидела. Потому что, сука, конечно она это увидела. Она улыбнулась ему чуть-чуть. Не клиентскую улыбку. Не «играю роль». А такую, очень-очень короткую, которая из серии «ага. вижу». Он был уже всё. Песня добила кульминацию. Она сделала оборот на шесте, перевернулась, корпус вниз, ноги вверх, плавно, как будто ей это ничего не стоит. Спустилась снова, мягко, как вода, встала на колени на сцене, выгнулась к залу — и в последний раз посмотрела прямо на него. Как будто пообещала. Потом встала. Свет погас на секунду. Аплодисменты, свист, купюры — всё пошло фоном. Чимин поднялся из кресла. Решение было настолько простым, что он почти удивился, почему он вообще сидел и думал до этого. Он пошёл к коридору, к которому ведут девчонок после выхода. Его там уже знали. Это было удобно. Он не лез руками, он платил, он не устраивал сцены — его пускали. Он сказал охраннику тихо: — Приват. Гера. — Знаем, — кивок. Деньги он уже кинул без вопросов. Это был не вопрос денег. Это было «мне нужна она, прямо сейчас». Его провели в комнату. Комната для приватных танцев была маленькая, тёплая, с мягким неоновым светом и диваном вдоль стены. Никакого пафоса. Просто розовый подсвет с тёплым, приглушенным свечением, чтобы лица были мягче, тени глубже. Музыки ещё не было — тишина, только глухой бас сквозь стену с основного зала. Чимин сел на диван. Сел не как клиент «ну давай удиви меня», а как человек, у которого пульс стучит в горле. Ладонь сжалась в кулак и разжалась. Он осознал, что нервничает, и это его чуть выбесило. Серьёзно? Я нервничаю? Я, блядь? Да. Дверь открылась. Она вошла. И вот там уже всё реально перестало существовать. Минджи — нет. Гера. Волосы свободно спадают на плечи. Кожа — тёплая в мягком свете. Это розовое кружевное боди сидит на ней так, будто придумано именно под её тело: тонкие бретели на плечах, вырез по животу, белые вставки подчёркивают грудь и линию бёдер. Она закрыла за собой дверь и встала у неё, не делая ни шага вперёд. Пауза. Они просто смотрели друг на друга. Глаза в глаза. Ни музыки, ни реплик, ни «правил». Просто она в розовом кружеве, он — в светлой майке без рукавов и серых брюках, плечи напряжённые, дыхание сбитое. Он сглотнул. — Привет, — сказал он хрипло. Она хмыкнула. — Ты серьёзно сейчас? «Привет»? — Ну а ты мне что предложишь, — он чуть усмехнулся, но это вышло нервно. — «Добрый вечер, уважаемая Гера»? — Закрой рот, — сказала она тихо. У него дёрнулось внизу живота просто от того, как она это сказала. Она медленно подошла. Без этого сценического шага «я иду красиво ради клиента». Не. Она шла как Минджи. Прямо. Уверенно. Не колыхая специально бёдрами, не играя. Просто подошла. Это почему-то было в сто раз сексуальнее. Он сидел, смотрел на неё снизу вверх. Она остановилась прямо перед ним. На расстоянии одного шага. Её колени почти касались его коленей. Он поднял глаза. Она смотрела на него так, как смотрела со сцены. Без страха. Чисто. Прямо. Как будто говорит глазами: я знаю, что ты хочешь. и да, я тоже. — Ты пришёл, — сказала она. Не вопрос. — Ага, — ответил он. — Зачем? Вопрос. Он выдохнул через нос, чуть усмехнулся — не отводя взгляда, как упрямый. — А ты не поняла? Она молчала секунду. И в эту секунду он видел, как у неё дрогнули губы. Она не улыбалась. Это было не про улыбку. Это было про срыв контроля. Она сделала полшага ближе. Всё. Ему больше не надо было думать. Он поднял руку и дотронулся. Очень аккуратно. Пальцами к её талии, там, где кружево встречается с кожей. Никаких рывков. Просто касание. Проверка. Можно? Она не отстранилась. Её дыхание стало короче на секунду. Этого было достаточно. Он встал. Почти рывком, но не резко в неё — он поднялся плавно, как будто боялся спугнуть. Теперь они были вровень. Она ближе. Он ближе. Между ними — буквально ничего. Они смотрели друг на друга. Глаза в глаза. Губы — близко. Он выдохнул ей прямо в рот, почти не касаясь. — Скажи «стоп», — прошептал он. Она сказала: — Иди сюда уже. Он сорвался. Это не было аккуратно. Вообще не аккуратно. Это было резко, честно, голодно. Он поймал её за талию обеими руками и притянул. Она толкнулась навстречу сама, без паузы, без сомнений. Их рты встретились сразу, горячо, жадно. Он поцеловал её так, как будто ему наконец разрешили дышать. Не играл. Не красиво. Не «правильно». Настояще. Губы к губам — плотный, уверенный нажим. Он сразу углубил поцелуй, не сдерживаясь, наклоняя голову, чтобы поймать её полностью. Она ответила. Вот прямо сразу ответила, раскрылась навстречу, дала ему доступ и сама потянулась ближе, как будто это ей было нужно не меньше, чем ему. Руки. Его ладони легли на её талию, скользнули чуть выше по спине, по голой коже между лентами кружева. Большие пальцы на её рёбрах, притягивают, ставят её ровно там, где он хочет её держать. Дыхание у него стало рваным, у неё — тоже. Она подняла ладони и ухватила его за шею, чуть в волосы, притянула ближе, заякорила. Не играла в «я нежная цветочная нимфа». Нет. Она держала крепко, как будто не собиралась отпускать. Головы наклоняются глубже, поцелуй становится жёстче, теплее, горячее. Это не про вежливость. Это уже чистая жажда. Он сжал её талию сильнее, она сделала шаг вперёд и оказалась полностью прижатой к нему, линией тела к его груди, животом к его животу. Тепло, контакт, никакого воздуха между ними вообще. Он чуть оторвался на миг, буквально на вдох. У обоих дыхание сбитое. Их лбы почти соприкасаются. Он смотрел на неё так близко, что видел, как у неё дрожит нижняя губа. Голос у него был севший, низкий, почти рычащий: — Скажи… — он сглотнул, пальцы на её талии напряглись, — скажи, что ты тоже этого хотела. Она смотрела ему прямо в глаза. И отвечать долго не стала. — Да, — выдохнула она. Одно слово. Без защиты. Без «ну я не знаю». Без маски. У него просто дернулась челюсть. — Да? — переспросил он тихо, будто ему нужно было услышать это ещё раз, чтобы не сойти с ума. — Да, — повторила она. И это «да» прозвучало почти злым. Будто она сама злилась, что это правда. — Хотела. Он выдохнул что-то невнятное, похожее на «блядь», и снова закрыл ей рот своим. Поцелуй сорвался во вторую волну, ещё горячее. Глубже. Нет уже осторожности. Он поцеловал жадно, с шумом, с тихим стоном в горле, который он даже не успел держать. Она ответила так же — руки снова на его шее, потом выше, в его волосы, потянула и чуть развернула его голову под своим углом, будто это была не просто «он целует её», а «они целуют друг друга вместе». Его пальцы сжались на её талии, потом легли чуть выше, на линию рёбер, кончиками в кожу — не больно, просто крепко, как «ты здесь». Она на секунду выгнулась к нему, ближе, ближе, бедром к нему, животом к нему, грудью к его груди, и в этом было всё: злость, желание, то самое бешеное «наконец-то». Время пошло к чёрту. Никто из них не думал, как это выглядит. Никто не думал, «правильно ли это», «стоило ли», «что будет потом». Они оба просто наконец взяли то, что висело в воздухе днями. Потом они всё-таки оторвались. Не потому что хотели. Потому что им банально нужно было вдохнуть. Дыхание у обоих было шумное. Она ещё держала его за шею. Он всё ещё держал её за талию. Они стояли вплотную, лбы почти соприкасались, губы всё ещё касались в уголках, как будто никто не хотел отпустить окончательно. Он посмотрел на неё. Без улыбки. Без маски. Очень близко. Она посмотрела на него в ответ. Щёки розовые. Губы распухшие. Глаза тёмные. И в этой тишине стало понятно сразу две вещи. Первое — они оба в эту секунду ни капли не жалели. Второе — после этого уже не вернуться к «ученик-тренер, ничего не было». Вот и всё. Он тихо, почти неслышно выдохнул: — Минджи… Она положила палец ему на губы, не отводя взгляда. — Не говори, — прошептала. Он кивнул. Медленно. И снова притянул её ближе.