Холод её тела.

— Ненавижу. Она стискивает зубы, ощущая неподдельный гнев и поистине удивительную своей интенсивностью ярость; глаза с искренней неприязнью очерчивали чужое бледное лицо, не выражавшее сожаления, а руки — тряслись от силы, с которой Седьмая сжимала их в кулаки.

Как она могла так поступить?

Зачем?

За что?

Чем Сандроне успела провиниться, чтобы претворять один из её самых страшных кошмаров в жизнь, повторяя каждую малую деталь? Да, она грубая и бестактная, как в словах, так и в действиях — но так мучить её за земные “грехи“? Это слишком жестоко. Это неправильно... нет, нет, наверняка, она снова, пока “спит“, просто вновь проигрывает один и тот же сценарий — и проигрывает тому, от чего старалась откреститься всю свою жизнь. Та мерзкая девчонка всегда умудрялась достучаться до эмоциональности где-то в глубине её души — если та вообще была и функционировала после всего, что она сделала, — и заставить быть слабой перед ней. Это просто смешно! Как какая-то противная девчушка с длинными, словно щупальца Кракена, смоляными волосами, вечно ошивающаяся рядом, может быть _морально_ сильнее идеального механизма имени Гильотена? Но вот она, эта надуманная _идеальная_ форма жизни, стоит рядом с Субреткой и практически воет от досады из-за того, что она взяла и... ушла. Ушла, как сама Сандроне её и просила, нет, требовала, нет — в какие-то моменты приказывала уйти! О, как она раздражает, давит на нервы, манипулирует чужими чувствами и постоянно находится на грани меж безумием и здравым смыслом — однако день за днём не наблюдая в своей лаборатории мелькающий перед глазами светлый силуэт, Седьмая поймала себя на мысли, что... она не этого хотела. Вернее, нет, она хотела, чтобы Коломбина исчезла из её жизни. Хотела настолько, что убить собственную коллегу — коей она не считает её до сих пор — казалось правильным решением и закономерным исходом событий. Но это было так давно, что уже и не вспомнить, насколько она привязалась к постоянному ощущению чужого присутствия: к пристальному взгляду, обжигающим прикосновениям — банально звуку дыхания.

_Её_ дыхания.

— В этот раз я точно не отступлю. Марионетка, как и всегда, сдаётся первой: тянет к ней холодные руки, смыкает пальцы на чужой шее, да надавливает посильнее. Будто само по себе это действие приносит невообразимое облегчение и чувство удовлетворения от... мести? Пожалуй. Она не из тех, кто откажется от возможности “вернуть должок“, искалечив кому-нибудь жизнь или и вовсе отняв её — в конце концов, это жестокий мир. Стоит ли ей ограничивать себя, когда насилие стало актом милосердия? Девушка хмурится, скалится, шумно выдыхает воздух через нос; чувствует, как содрогаются плечи, стоит вновь перестать отдавать себе отчёт о том, что издевательски спокойное лицо напротив отказывается синеть. Ей просто хочется...

Успокоиться.

Найти смирения.

Снова обрести шумную и надоедливую мелкую тварь, что будет своим назойливым присутствием отвлекать её от прошлого. Но нет! Конечно ответом будет “нет“ — Коломбина никогда не чувствовала и, по сути своей, не была ограничена клетью ожиданий и желаний Седьмой. Свободолюбивая птица, что уж тут: ни привязать, ни поймать, ни удержать её рядом не представлялось возможным.

В отличие от самой себя.

Больно осознавать, когда человек, которому ты, преодолев отрицание, гнев и торг, сознаёшься в своей обречённости, оставляет тебя наедине с собой, что является худшей пыткой из всех существующих. Там, где ты сам, там и твои страхи: прошлое и те, кто его населял, улыбчивыми лицами режа не хуже ножа.

Он предал её тогда.

Сандроне пообещала себе не привязываться.

Она появилась в её жизни и предала.

Сандроне покрепче прижалась к ощущению её присутствия и пообещала себе отомстить. — Я убью тебя, слышишь?

Тишина.

— Убью. Внутри бурлила целая смесь неописуемых эмоций, что, словно кони при четвертовании, разрывали изнутри: злость, печаль, тоска, обида — и все им сопутствующие, долгое время не существующие для неё чувства, наконец, нашли выход из идеального тела. Марионетка сменила хватку — ответа не было. Она склонилась ближе — снова молчание. Сжала покрепче, опустила голову к плечу Коломбины — и поняла, что осталась одна. — Тварь... пернатая тварь, — сквозь пелену непонятных ощущений, нагружающих систему, и ощущения под руками холодной кожи, было трудно осознавать собственную речь, — какого чёрта ты со мной сделала?.. Статуя сохраняла единство своего спокойствия и слушала, не перебивая. — Это ведь ты. Это... это всё твоя вина. Голос срывался на крик, даже несмотря на то, что лагерь был разбит буквально за холмом. — Ты как он. Пальцы, наконец, расслабились, оставив мраморную кожу в покое; сползли ниже, к тонкой — в точности, как у оригинала — талии, безвольно обхватив её. — Предательница... лгунья... как я сразу не... Однако скульптура, по крайней мере, не станет следовать моему примеру: она останется здесь навсегда. Я оставила её для тебя. Красивая, правда? Как это грустное выражение на твоём прекрасном лице. — Я ненавижу тебя... Даже слишком для того, кому всё равно.