3:58 AM

Настойчивое колено Чонгука властно раздвинуло сомкнутые бедра Тэхёна, и между ними возникло желанное пространство, тут же заполненное грубыми ладонями. Пальцы впились в нежную кожу внутренней поверхности бедер, пригвоздив Тэхёна к месту, лишив его и мысли о побеге. Горячее, неровное дыхание Чонгука обожгло шею Тэхёна за секунду до того, как его губы жадно приникли к коже. Это не было нежностью — это было поглощение. Он не целовал, а пожирал его с открытым ртом, посасывая, заставляя тело выгибаться в немом стоне, а зубы оставляли на нежной плоти обещание синяков. Каждый тихий вздох Тэхёна лишь подстегивал его жадность. Резкий, сдавленный стон вырвался из губ Тэхёна, когда зубы Чонгука сомкнулись на особой точке уязвимости на его горле. Мир поплыл перед глазами, и голова сама собой откинулась назад в немом приношении, в полном подчинении. Он отдавал себя, и Чонгук принимал дар, помечая его кожу клеймом — темно-багровыми пятнами. Его губы скользят вверх по подбородку, пока не находят его собственные, двигаясь с чувством срочности, словно они изголодались. Их языки сплелись в горячем, неуклюжем, но до безумия сладком танце. Руки Чонгука, будто повинуясь единой цели — максимально приблизить, стереть любую дистанцию, — скользнули вниз по бедрам, чтобы с силой обхватить их под самыми коленями. Рывком он притянул Тэхёна вплотную, и между ними вспыхнула новая молния — пьянящее, почти невыносимое трение промежностей, обещающее, что самое главное — еще впереди. — Скажи, Тэхён-а, что тебе нужно, — тихо произнёс Гук, его голос был тёплым и завораживающим, как звёзды в ночи. — Только скажи, и я сделаю это реальностью. Его пальцы, горячие и уверенные, медленно скользнули под тонкую ткань рубашки. Ладони легли на оголенные бока Тэхёна, и от этого прикосновения, едва заметного, по коже побежали мурашки, а в животе вспыхнул жар. — Я хочу... чтобы ты прикоснулся ко мне, Гук, — слова вырвались у Тэхёна невольно, подстёгнутые жарким желанием, сбивающим дыхание. Его разум затуманился, балансируя на грани сладкого забытья. И в следующий миг мир рухнул. Глаза Тэхёна распахнулись в кромешной тьме. Не думая, на чистом адреналине, он резко рванулся с кровати, как ошпаренный. Призрачное тепло рук Чонгука сменилось леденящей пустотой, а сладкий шепот в ушах — оглушительной тишиной. В висках стучало, сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. — Какого черта... — его собственный хриплый шепот прозвучал как гром среди ночи. Рука, дрожа, закопошилась по прикроватной тумбе, сметая воображаемые следы прикосновений. Пальцы наощупь, с трудом отличив холодное стекло от пластика, наконец вцепились в телефон. Слепящий свет экрана вонзился в расширенные зрачки, заставив зажмуриться. Сквозь боль он разглядел цифры: 3:58. Черт возьми. Его внимание тут же приковывает к себе настойчивая, совершенно очевидная проблема. Взгляд скользит вниз, и он видит откровенную палатку на пижамных штанах, у основания которой темнеет влажное пятно. — Да ладно, — мысленный вздох больше похож на стон. — Само пройдет. Он грубо натягивает одеяло, поворачивается на бок, с силой закрывая глаза, как будто может захлопнуть дверь перед носом у собственного тела. Но едва веки смыкаются, как память предательски подкидывает ему кадр из сна: обжигающее дыхание на шее, вес чужого тела. От этого воспоминания член предательски пульсирует, посылая волну жара по всему низу живота. — Ффф… — с раздраженным фырканьем он с силой переворачивается на другой бок, впиваясь лицом в прохладную подушку. «Усни. Просто усни». Но тело больше не слушается. Возбуждение, тугое и тяжелое, засело глубоко внизу, и с ним уже нельзя было договориться. Сдавленно ругнувшись, он повалился на спину и уставился в потолок, по которому прыгали тени. Мысли метались, пытаясь и анализировать, и забыть этот проклятый сон одновременно. И тогда, с горькой неохотой, приходит осознание: так просто это не уйдет. Придется брать дело в свои руки. Он застыл в полной прострации. С чего вообще начинают? Вся его жизнь была расписана по учебникам и конспектам, и на это — на себя — никогда не находилось ни времени, ни смелости. Да, тело иногда предательски напрягалось по утрам, но он всегда глушил это ледяным душем или просто ждал, пока само отступит. Но сейчас всё было иначе. Возбуждение пылало внизу живота тупым, настойчивым огнем, а член болезненно пульсировал в тесных пижамных штанах, и отчаянно сочащаяся головка липко напоминала о себе при каждом движении. — Черт... — его собственный шепот прозвучал как признание поражения. Рука, будто чужая, медленно и неуверенно опустилась вниз. Пальцы едва коснулись твердого бугра сквозь ткань, и от этого легчайшего прикосновения все его тело вздрогнуло, а член отчаянно дернулся навстречу ладони, жаждущей ласки. С губ сорвался сдавленный, прерывистый выдох. Пальцы поползли ниже, дразня эластичный пояс, а затем, будто против его воли, проскользнули под него. Кожа на животе встретила их прохладным воздухом, а потом кончики пальцев обожгла влажная, раскаленная плоть. Он неумело обхватил пальцами свое достоинство — такое горячее, тяжелое, пульсирующее чужой жизнью — и высвободил его из плена. Лежа в его неуверенной ладони, оно казалось незнакомым, огромным и невероятно реальным. Первый робкий взмах рукой — и по телу тут же раскатилась короткая, но яркая волна удовольствия. Глаза сами собой закрылись. Ладно... это... не так уж и плохо. Воодушевленный, он чуть сильнее сжал пальцы, и этого оказалось достаточно, чтобы из груди вырвался приглушенный стон. В ужасе он тут же шлепнул ладонью себе по рту, зажав звук. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Чонгук. Он спит в комнате напротив. Всего в нескольких шагах, за тонкой стеной, за которой — полная тишина. «Черт, а если он услышит?» Мысль обжигает, как раскаленное железо. Нет, сейчас четыре утра, он должен спать, должен... Но паника уже пустила корни. Нервы, будто живые провода под напряжением, пронзили все его тело ледяными иглами. — Чёрт... — его собственный стон, глухой и влажный, утонул в ладони, прижатой к губам. Другая рука, неумолимая, вывела навязчивый, похотливый ритм. Ладонь скользила по напряженному члену, и каждый проход через чувствительную головку заставлял все тело содрогаться в спазме. Это было приятно, дико приятно, но на грани боли — трение становилось слишком сухим, слишком грубым. Инстинкт оказался сильнее стыда. Он на мгновение отпустил свой член, рука рванулась ко рту. Глухой звук, влажный блеск слюны на ладони — его глаза закатываются от удовольствия, рука ускоряет темп, легче скользя вверх и вниз по его члену. — О, чёрт... — глаза сами собой закатились под веки, когда мокрая ладонь заскользила быстрее, легче, послушнее. Каждое движение будило внизу живота тайфун, готовый вот-вот выйти из-под контроля. И тут, как ножом по живому, — укол вины. Острая, холодная игла стыда. Но было уже поздно. Его разум, преданный собственным телом, тут же подбросил спасительное оправдание — Чонгук. Не смутный образ, а яркие, обжигающие кадры: его широкая спина, нависающая тень, которая поглощает целиком, руки, способные удержать весь мир, и его плечи... Манящие, недосягаемые. Мысли о Чонгуке пьянят сильнее любого вина. Тэхён снова ощущает ту самую, съедающую его изнутри жажду. Он представляет его руки — сильные, с проступающими венами, которые так легко могли бы поднять его, прижать к стене, лишив воли. Он вспоминает, как ткань рубашек едва сдерживала упругие бицепсы, и дико фантазирует, как бы эти большие, шершавые ладони скользили по его коже сейчас, заставляя ее гореть. Не его собственная неуверенная рука, а именно Чонгука. Мысленно он уже чувствует на своей шее горячее дыхание, а затем и влажные губы, сперва под челюстью, потом на скуле, и, наконец, жадно приникающие к его губам, заставляя сердце бешено колотиться. — Ч-Чонгук-а... — его собственный голос, хриплый и надломленный, тонет в ладони, в которую он впивается зубами, пытаясь заглушить стон. Бедра сами собой начинают встречный танец, резко и жадно подскакивая навстречу ладони. Ритм сбивается, становится отчаянным, неровным. Жар в низу живота разгорается в настоящий пожар, и когда большой палец с нажимом проводит по распухшей, невыносимо чувствительной головке, срывая с нее каплю влаги, — из груди вырывается новый, подавленный рычанием стон. — Пожалуйста, Гук...

***

Тишину комнаты прорезал едва уловимый звук — короткий, прерывистый вздох, донесшийся из-за стены. Чонгук ворочался во сне, но этот звук, словно тонкая игла, кольнул его сознание, вытаскивая из объятий дремоты. Он с трудом приподнялся на кровати, растирая слипшиеся глаза, и с тихим стоном потянулся к телефону. 3:58. Наверное, почудилось, — пронеслось в затуманенной голове. Он уже собрался снова нырнуть в тепло подушки, как замер в неестественной позе, затаив дыхание. — Черт... Тревога, острая и внезапная, сжала его грудь. С Тэхёном все в порядке? Может, ему плохо? Или... мысль заставила его сердце учащенно забиться. Или это был вовсе не кошмар? Затаив дыхание, он вслушался в тишину, и сквозь нее из-за стены донеслись обрывистые, едва уловимые звуки. Короткие, приглушенные вздохи, будто кто-то пытается заглушить собственную боль... или удовольствие. А потом — влажный, тихий звук, от которого кровь ударила в голову. Неужели Тэхён только что... сплюнул? Мозг отказывался складывать картинку, но тело отреагировало мгновенно. По щекам разлился горячий, предательский румянец. — Блять... Блять... — этот сдавленный стон вырвался сам собой. Чонгук отпрянул от стены, будто обжегшись. Ладони стали липкими. Он не может... Неужели он сейчас... там... делает то, о чем он, Чонгук, думает? Нет, не может быть. Просто не может. Но новые звуки, доносящиеся из-за стены, — уже не просто вздохи, а явные, влажные стоны, — развеивают последние сомнения. Черт. Проклятье. В тот же миг он ощутил, как горячая волна прилила к паху, а его собственный член отозвался на эти звуки дергающимся, предательским импульсом. Не должен. Я не должен этого делать. Мысль пронеслась ясной и четкой, но его тело уже не слушало разума. Рука, будто чужая, сама потянулась вниз и прижалась ладонью к набухающей плотности в спортивных штанах. От первого же нерешительного нажатия по телу пробежала судорога наслаждения. Он тихо, сквозь зубы, выдохнул шипящий звук, чувствуя, как под тканью плоть окончательно каменеет, наполняясь кровью и жаром, и полностью подчиняет себе его волю. Теперь он уже не просто слышал — он вслушивался. Каждое шуршание простыни, каждый приглушенный стон Тэхёна, пробивавшийся сквозь стену, впивались в его сознание раскаленными иглами. Эти звуки разжигали внизу живота низкий, постыдный огонь. Его пальцы вцепились в ткань, сжимая твердую выпуклость с такой силой, будто пытались через нее дотянуться до того, кто был в соседней комнате. Его бедра судорожно дёрнулись, когда палец сам собой проскользнул под пояс. Последний проблеск рассудка, словно слабый голос из-под завалов, кричал, что это — предательство. Низменное, грязное вторжение в личное пространство друга. Возбуждаться от этого... неправильно, порочно. Но мысль уже пустила корни, разрослась до навязчивой галлюцинации. Открыт ли его рот в немом стоне? Собираются ли влажные тени у его прищуренных век? Выгибается ли его тонкая спина, когда он, потерянный, впивается пальцами в простыни? Он больше не мог выносить эту пытку. С тихим, сдавленным звуком, похожим на рыдание, рука рванула пояс вниз и вцепилась в раскалённую, пульсирующую плоть. Пальцы грубо обхватили свой член, и первый же уверенный взмах снизу вверх заставил его голову запрокинуться на подушку. Мир сузился до трения кожи о кожу, до влажного звука, до огня, ползущего из основания живота. Нарастающее удовольствие становится оглушительным, почти болезненным. Кожа на его члене пылает багрянцем, запечатывая жар каждого стремительного движения руки — от тяжелого основания к чувствительной, налитой головке. Стон, дикий и неконтролируемый, рвется из горла, и он в панике засовывает в рот край собственной футболки, яростно сжимая зубами влажную ткань. Его челюсти напряжены до боли, но это единственный якорь в море наслаждения, захлестывающего его. Рука работает с выверенной, почти невыносимой точностью — не спеша, выжидающе, выстраивая каждое движение в идеальный ритм. Она медленно, методично раскачивает волну удовольствия, пока та не начинает давить изнутри, тяжелая и густая, требуя большего, требуя кульминации. И тогда он улавливает его — едва слышный, влажный звук из-за стены. Звук кожи Тэхёна, скользящей по коже. Инстинкт оказывается сильнее воли. Его ладонь сама ускоряется, отчаянно пытаясь попасть в тот же похотливый ритм, раствориться в нем. Он весь — одно большое ухо, прикованное к этому шуму, к тому, как слюна друга облегчает движения его руки. Его собственная ладонь становится мокрой, жаркой, частью этого общего, запретного действа. — Черт... черт возьми, Тэхён-а... — его имя срывается с губ хриплым, пересохшим шепотом. Веки сомкнуты так плотно, что перед глазами пляшут багровые пятна. Дышать становится нечем — воздух со свистом врывается в ноздри, но его не хватает. Бедра начинают жить своей собственной, неконтролируемой жизнью, резко и жадно подскакивая навстречу сжатому кулаку. Каждое движение заставляет набухшую головку члена проскальзывать сквозь пальцы, посылая в мозг короткие замыкания от боли и наслаждения. Футболка, мокрая и мятая, набита в рот. Язык отказывается ее чувствовать, слюна непроизвольно скапливается в уголках губ, грозя пролиться. Зубы сжимают ткань с такой силой, что челюсти сводит судорогой. Он должен оставаться тихим. Должен. Но тело уже на краю, и этот обманчивый, влажный хлюпающий звук собственных движений кажется ему оглушительно громким. Из его горла вырывается сдавленное, беспомощное хныканье, которое тонет в грубой ткани. — Мм... Тэхён-а... Боже, его воображение восстает против него, рисуя обжигающе яркие картины. Он не просто представляет друга — он видит его: запрокинутую голову, полуоткрытый рот, из которого срываются те самые стоны, тени на шее, оставленные его собственными губами. Желание становится физической болью — острой, режущей. Это он должен быть там, причиной этого безумия, а не жалким подслушивающим извращенцем. Он закидывает локоть на глаза, пытаясь спрятаться от собственных фантазий, но это бесполезно. Воздух горячими, прерывистыми порциями вырывается в мокрую ткань футболки. И тогда до него доносится новый звук. Тихий, разбитый шепот, который он ловит, как пойманный в ловушку. — Ч-Чонгуки... Мир переворачивается с ног на голову. Он... он думает обо мне. Это осознание, сладкое и запретное, разрывает все барьеры. Стон, который он пытался сдержать, вырывается наружу — глухой, животный, полный отчаяния и признания. — Пожалуйста, Гук... — его голос звучит чужим, разбитым от желания, которое больше не вмещается в него.

***

Тэхён с силой вжимается лицом в подушку, пытаясь заглушить собственные звуки. Одеяло давно сброшено на пол, и холодный воздух касается его раскаленной кожи. Ноги упираются в матрас, давая бедрам полную свободу — теперь они работают в яростном, неистовом ритме, безжалостно вгоняя его член в сжатый кулак. — Да... да... — его голос прерывистый, хриплый от наслаждения. — Так хорошо... Чонгук... Имя вырывается само собой, как молитва, как заклинание. Сознание плывет, границы стираются. Ему уже не нужно представлять — он чувствует. Чувствует тяжесть большого тела, нависшего над ним, прижимающего его к кровати. Чувствует шершавые ладони, которые скользят по его бокам, обжигая кожу. Чувствует вкус чужих губ и переплетение языков в поцелуе, который лишает остатков рассудка. Его фантазия становится единственной реальностью, и он отдается ей без остатка. Мысль ударила внезапно, заставив сердце бешено забиться в груди: А что, если Чонгук сейчас слышит каждый мой стон? Что, если эта дверь откроется, и он войдет? Вместо паники по телу разлилась волна запретного жара. Глаза сами собой закатились, а кончик языка медленно, почти бессознательно, провел по пересохшим губам. Это была не просто фантазия — это стало навязчивой идеей. Его разум, опьяненный возбуждением, лихорадочно принялся перебирать обрывки прошлого. Каждый мимолетный взгляд Чонгука, который длился на секунду дольше положенного. Случайное прикосновение к руке, которое он якобы спешил одернуть. Глубокий, внимательный взгляд, от которого по спине бежали мурашки, — все эти крошечные, украденные моменты, которые он бережно хранил в самом потаенном уголке памяти именно для таких ночей. Для моментов, когда он мог притвориться, что они значат больше, чем есть на самом деле. В том, в чем он никогда, даже самому себе, не посмел бы признаться. Он чувствовал приближение кульминации каждой клеткой — низ живота сжало в тугой, болезненный узел, а по напряженному стержню члена, яростно сочащемуся влагой, скользила его ладонь, размазывая ее по всей длине. Каждая пульсация в его руке отзывалась глухим стуком в висках, а с каждым резким толчком бедер дыхание срывалось на прерывистые, хриплые всхлипы. Он снова зажал рот ладонью — стоны уже не поддавались контролю, рвались наружу дикими, гортанными звуками. Бедра затряслись в мелкой, неудержимой дрожи, но рука, будто одержимая, продолжала свое яростное движение. И тогда его накрыло. Оргазм обрушился не волной, а шквалом, выворачивающим наизнанку. Слезы сами собой хлынули из глаз, смешиваясь с потом на висках. Сдавленный, рваный крик разорвался о его ладонь, а в следующее мгновение все тело обмякло, залитое судорогами наслаждения. Горячее дыхание обжигало кожу, и в ушах стоял оглушительный звон — звон пустоты и полного саморазрушения. Судорожные толчки бедер постепенно затихают, оставляя после себя лишь мелкую дрожь в изможденных мышцах. Сквозь спазмы он инстинктивно проводит рукой по своему члену еще несколько раз, и теплые, густые струи спермы продолжают покрывать его пальцы и живот липкими, тягучими лентами. Он беспомощно откидывается на спину, уставившись в потолок помутневшим взглядом. Воздух со свистом врывается в легкие, но не приносит облегчения. И тогда, как ледяной душ, накатывает осознание. Стыд. Он разливается по венам жгучей волной, сжимая горло и заставляя сердце бешено колотиться уже не от страсти, а от паники. Внутри все сжимается в тугой комок. «Черт». Мысль ударяет с пугающей ясностью, холодной и неумолимой: Как я теперь посмотрю ему в глаза?

***

Сердце Чонгука пропустило удар, а рука на мгновение замерла, оглушенная собственным именем, прозвучавшим из-за стены. Дикое, первобытное желание всколыхнулось в нем — ворваться туда, сломать дверь, сломать все преграды и самого Тэхёна, заставив его отдаться той буре, что пылала в нем самом. Он знает? Черт, он знает, что я слушаю? Слышит ли он, как я сейчас умираю от желания? Мысли путались, превращаясь в белый шум. Не думая, не рассуждая, он яростно ускорил руку, отчаянно пытаясь слиться воедино с тем ритмом, что доносился из соседней комнаты. Брови сдвинулись в мучительной гримасе, губы разомкнулись в беззвучном стоне. Футболка прилипла к вспотевшей груди, когда он с силой вдавил голову в подушку, пытаясь заглушить хриплый выдох, но было поздно. — Да... Да... Так хорошо... Чонгук... — его имя, словно заклинание, сводило с ума. Он больше не мог держаться. Каждый стон Тэхёна, каждый влажный, похотливый звук его ладоней сводил Чонгука с ума, подводя все ближе к краю. Оргазм подползал неумолимо, сжимая живот в тиски, и он уже ничего не мог с этим поделать. Он уже не щадит себя, его движения стали яростными, почти болезненными. Ладонь в бешеном темпе скользит по воспаленному члену, а приглушенные стоны рвутся из груди, смешиваясь с влажным звуком трения. Бедра отчаянно вращаются, ввинчиваясь в тугой кулак, впиваясь в это мнимое прикосновение, пытаясь достичь глубины, которой нет. И он слышит. Стоны Тэхёна учащаются, срываются на высокие, задыхающиеся всхлипы, теряя последние следы сдержанности. И Чонгук знает — тот на грани. Это знание поджигает фитиль внутри него самого. Напряжение в низу живота сжимается в тугой, раскаленный узел, а его собственный член отчаянно пульсирует в мокрой ладони, тяжелый и готовый к взрыву. Он из последних сил цепляется за звуки из-за стены, пытаясь сквозь них увидеть: как закатываются глаза Тэхёна, как искривляется в немом крике его рот, как все его хрупкое тело содрогается в конвульсиях наслаждения. Эта картина, яркая и запретная, добивает его окончательно. Дыхание Тэхёна перешло в частые, надрывные всхлипы, и Чонгук ответил на это глубоким, хриплым стоном, вырывающимся из самой груди. Его пальцы, мокрые и жаркие, сжали распухшую головку, выжимая из себя последние капли терпения. И тогда он услышал это — сдавленный, разбитый крик, который стал для него и приказом, и разрешением. — Давай, Тэхён-а, кончи для меня, — его собственный голос прозвучал хрипло, почти незнакомо. Это стало точкой невозврата. Тело Чонгука выгнулось в немом рыке, и он, в изнеможении, обрушился на спину, чувствуя, как по его животу растекается тепло. В ту же самую секунду из-за стены донесся окончательный, содрогающий стон Тэхёна. Они кончили одновременно, неведомо для его друга, — два тайных взрыва в ночной тиши. Несколько мгновений он лежал, захлебываясь этим знанием, этим порочным единением. Но эйфория была недолгой. Как ледяная вода, по жилам разлилось осознание содеянного. Стыд, тяжелый и удушливый, накатил, смывая все следы наслаждения. И вот он лежит, пригвожденный к кровати собственной виной, и в оглушающей тишине комнаты звучит лишь одна, навязчивая мысль: Черт. Как я теперь посмотрю ему в глаза?