Когда строились корабли

Лицо сэра Эдуарда Харланда было белее мела. Он не произносил ни слова, но взглядом можно было замораживать Лаган или вообще весь залив. Время шло к полуночи, а он еще и не думал покидать рабочий кабинет. Усталым, впрочем, он не выглядел. Он выглядел злым. — Как вы говорите, мистер Мур, обстояло дело? Стоявший перед ним помощник, вытянув руки по швам, хотя военными не были ни начальник, ни подчиненный, и докладывал о последнем происшествии в сборочном цехе. Бледное лицо мистера Харланда вытягивалось по мере того как Мур в подробностях рассказывал о драке. Бог свидетель, он привык и не к таким вещам, своими глазами наблюдавший, как срываются с лесов рабочие, видавший ошпаренные металлом руки и ноги клепальщиков, оторванные конечности и черт знает, что еще. Но всякий раз, когда дело касалось Билли Пирри… Пожевав губами, но ничего не произнося вслух, Эдуард Харланд кивнул помощнику: — Благодарю вас за откровенность. Можете идти, мистер Мур. На сегодня вы свободны. Пожалуйста, сообщите мистеру Пирри, что я хотел бы видеть его у себя завтра поутру. Да, сразу, как объявится в чертежных. Возможно, Мур что-то еще хотел спросить или добавить, но смолчал, кивнул на прощание и выскользнул за дверь. За тяжелым деревом и красивым матовым стеклом со снежными узорами замелькал огонек спички. Сигары были страстью Густава, поэтому мистер Харланд держал у себя парочку — на всякий случай. Он осторожно надрезал край и сделал первую затяжку — еще незажженная, сигара уже дарила терпкий аромат. Откинувшись в кресле, Эдуард Харланд безучастно вглядывался в темный, полностью зашитый резными панелями потолок, по новой моде — как в средневековых замках. Клубы дыма от сигары, о которой Харланд успел позабыть в изящной подставке, поднимались вверх, к этому черному дереву. Он уже давно не доверял внешности — только точный расчет. Жесткий и тонкий, отчего-то напоминающий хищную птицу, Эдуард Харланд никогда не ошибался в людях. Он умел с ними работать. И с Билли Пирри тоже. Чутье –бабьи сказки, для детей или доверчивых пьянчужек за стаканом эля, интуиция — это всегда результат обширного знания и опыта. И тем, и другим мистер Эдуард Харланд обладал с лихвой, сумевший превратить заштатный двор по ремонту барж в процветающее предприятие. Билли Пирри… Мальчишкой он знал не лучшие времена, когда семье пришлось возвратиться из Квебека в родной Белфаст, благодаря стараниям матери учился в Куинс-колледже… Несмотря на то, что ректором был муж родной тетки, из кожи вон лез — так старался преуспеть в науках. Это мистер Харланд понимал, в конце концов, сам проходил похожие горнила. В семействе Монтгомери-Карлайлов Билли Пирри чувствовал себя бедным родственником, как ни старалась быть доброй и радушной к нему тетя Кэти. У ректора колледжа подрастал сын, Александр, и тщательно скрываемая, не признаваемая даже самим Билли зависть к двоюродному брату переросла в отчаянное, глухое соперничество по мере того, как мальчики взрослели. Это мистер Харланд отлично понимал. Зависть — отличное топливо для амбиций, если бы корабли могли плавать на чистой зависти! Он принял на службу молодого и амбициозного Пирри, разглядев в нем недюжинный потенциал еще во время ученичества, а потом, тем же манером, и Александра Монтгомери Карлайла, кузена и предмета искренней ненависти Билли Пирри. Хуже всего было то, что Карлайл-младший прекрасно считал и уже сейчас, едва закончив свое ученичество, обещал стать отличным судостроителем. Превосходным. Таким, которым любая верфь дорожит. Эдуард Харланд умел рассчитывать все до мелочей. Он знал, что еще даже не рассветет, в чертежных только-только зажгутся лампы, как Уильям Пирри, Билли, будет стоять в его кабинете. Эдуард Харланд сумеет убедить его в том, что он не может и не должен упускать такой талант, как Карлайл-младший. Что во имя их общего процветания… И прочая романтически-возвышенная чушь. Можно было бы даже на родственные чувства подналечь. Но в самом крайнем случае. Мистер Харланд был уверен, что умный Билли поймет его с первого раза. А в награду за разумное поведение и послушание Билли Пирри будет предложено место партнера — не просто сотрудника, как Мур, Честер, Оквилл, проектировщики и чертежники. Нет. Эдуард Харланд был уже немолод. Пришло время передавать дела — и в отсутствие родных племянников почему бы и не этот мальчишка?.. Он прикрыл глаза, окутанный бесполезным сигарным дымом.

***

Тетя Кэти спустилась как раз к моменту начала очередной драки. По ковру перед камином, схватившись не на жизнь, а насмерть, катались Билл Пирри и Александр, пыхтевшие, молча и звонко наносившие друг другу удары. Джон Карлайл, сидевший в дальнем кресле у окна и слабо освещенный последними лучами солнца, перелистнул страницу газетного бюллетеня. — Мистер Карлайл, — шепотом позвала она мужа, надеясь, что ее тихий голос возымеет больше действия, нежели безобразная драка сына и племянника. — Да, моя дорогая, — сухопарый и чопорный, Джон Карлайл, ректор Куинс-колледжа, поднял взгляд от газеты. — Что вы хотите, чтобы я сделал? Она посмотрела на сбившийся ковер и то и дело мелькавшие по нему ноги, руки, фалды щегольского сюртука Билли, полы рубашки Алекса… Вздохнула, поднимая очи горе. Чуть отступила назад, когда неловким движением молодые джентльмены едва не задели оборку на юбке ее домашнего платья. Но мистер Карлайл-старший только головой покачал. — Я бы на вашем месте, — поправил он пенсне и нахмурился, — был более обеспокоен тем, что читает Маргарет и с кем она водит знакомство. Миссис Карлайл обреченно выдохнула. Речь шла вовсе не о тихой и беззаботной еще, совсем по-детски Элизе Пирри, сестре Билли. Барышни Карлайл и Пирри много времени проводили в играх и чтении, но они взрослели, круг знакомств расширялся, и родители Маргарет вовсе не одобряли некоторых новых подруг дочери. В особенности Летишу Уолкингтон. Несмотря на совсем ранний возраст, мисс Уолкингтон уже была заражена этой суфражистской мерзостью и, вне всяких сомнений, делилась открытиями с их Маргарет. Миссис Карлайл уже не была уверена, что они смогут хоть как-то повлиять на дочь. Что ж, совсем скоро наступят летние каникулы, и после Святой Троицы семейство могло отправляться в Баллимену. — Брэк! — отрывисто скомандовал мистер Карлайл клубку из схватившихся мальчишек таким тоном, что зазвенел хрусталь в соседней столовой. — Довольно. Ваше поведение, джентльмены, прощается вам исключительно в той мере, что вы оба проявили выдающиеся способности в обучении — и я не желаю вести себя по отношению к вам, как к паршивым щенятам, хотя вы сейчас изрядно испортили настроение миссис Карлайл, покусившись на ее бесценный исфаханский ковер. Шатаясь и исподлобья поглядывая друг на друга, оба поднялись. Мальчишки — было громко сказано. Уже давно не мальчишки. Билли Пирри совсем скоро стукнет двадцать семь — в конце мая, а Алекс, хоть дело и шло всего к двадцати, уже вовсю трудился на верфи — получая только высшие похвалы от руководства и мистера Харланда лично. Джон Карлайл скептически оглядел обоих. Только вот почему-то проницательный и многомудрый Харланд не Александру предложил место партнера предприятия, хоть и ставил его постоянно в пример. Не так уж удивительно, что эти двое постоянно грызлись. В этот раз он даже не стал спрашивать, в чем было дело — в последний раз они схватились из-за названия строящегося проекта «83» и едва не разнесли такелажный цех, если бы по счастью не случилось рядом самого мистера Харланда. В сопровождении мистера Густава Вольфа, редкого явления в рабочих цехах, он немедленно ввязался в гущу событий, и талантливых молодых судостроителей немедленно развели в разные стороны. Быстро выяснив, за чем дело стало, Эдуард Харланд приказал немедленно подать бумаги на проект к нему в кабинет, и обоих дарований сопроводить туда же. — Па… То есть, мистер Карлайл, — кашлянув, произнес Александр, — Билл явился сообщить, что хочет перевести меня в свое подразделение. Подплывший глаз, расцветающий на скуле синяк и потеки крови от разбитой губы на рубашке выглядели в сопровождении этих слов вызывающе, однако следовало выслушать обе стороны. — Вы уверены, мистер Пирри, что желаете видеть этого остолопа каждый божий день? Билли, тоже не лучшим образом выглядевший, поправил сбившийся широкий галстук и кивнул. Он отлично умел извлекать уроки из всего, с чем сталкивался, и в первую очередь — уроки мистера Эдуарда Харланда. Уильям Пирри считал Карлайла-младшего заносчивым маменькиным сыночком, но по мере того, как кузен взрослел и показывал недюжинные таланты там, где даже сам Пирри — к собственной досаде! — не сумел, приходилось с ним все больше считаться. Мистер Харланд всегда говорил, что машина должна работать — иначе незачем ее конструировать. О, уроки мистера Харланда милосердием не отличались. Но Билл Пирри усваивал их на совесть. Джон Карлайл не обманывался благопристойным видом ни одного, ни второго. Эти бульдоги еще сцепятся, и да поможет Господь, пусть они окажутся на одной стороне. Он коротко кивнул, поднимая глаза на супругу. Тетушка Кэти в ответ повернулась к столовой — пора было подавать ужин.

***

Эдуард Харланд управлял верфью железной рукой и несгибаемой волей. Бульдоги или болонки — какая в сущности разница, если от них можно было добиться результата. В тот же день, после происшествия в такелажном цехе бывший «Хелленик» был переименован в «Британник», а его собрат, еще не сошедший со стапелей — в «Германик». В конце концов, их многолетний союз с Густавом требовал формальной фиксации, пусть даже вот такой, с возвышенным, если не выспренным обоснованием. Два роскошных громадных корабля не просто возьмут на борт больше пассажиров и грузов — они станут править этими водами, поднимая престиж компании на недосягаемую высоту. Июньское небо, высокое и пронзительно синее, как в зеркале отражалось в спокойных водах бухты. Лучшего дня для прощания с «Британником», отправлявшимся в Ливерпуль, и придумать нельзя было. На пристани, полной зевак и принарядившихся по такому случаю строителей, а также их жен и детишек, яблоку негде было упасть — такого красивого лайнера здесь еще не видели, а мастера, гордо улыбаясь, добавляли, что и не строили. Харланд в красках представлял себе лицо старика Швабе, который ни за что не упустит случая приветствовать новенький «Британник» прямо у порта, сам притащится, несмотря на возражения своей драгоценной Хэлен. Чудо техники, первый двухтрубный лайнер — гордость обеих фирм, и судоходной компании, и верфи. Никто и во сне не мог представить, что подыхающая «Уайт Стар Лайн» сможет заказывать такие — каких-то пять лет назад. Праздничное убранство играло на ветру, перебиравшем разноцветные флаги. Толпа шумела и вздыхала, ожидая финального гудка. Впервые за много лет Харланд почувствовал что-то сродни тоске прощания. Не с судном, нет, с неукоснительным и жестоким бегом времени — и тем, как отчаянно люди пытаются за ним угнаться. Новый, роскошный корабль уйдет за море, его детище, его гордость. Не только. Рядом с его — подтверждающими, стояли подписи Уильяма Пирри и Александра Карлайла. Возможно, сэр Харланд просто стареет. Он бросил прощальный взгляд на слепящее солнцем море, яркий свет резанул по глазам. Нет. Не теперь. Руки мистера Харланда сжались вокруг перил небольшого балкона, откуда было так хорошо видно бухту. На мизинце сверкнул синевой фамильный перстень, изящный и довольно скромный, как пристало тем, кто не принадлежит к наследственному дворянству. Господин Эдуард Харланд превосходно чувствовал нюансы.

***

Пожар начался внезапно. Случайность — искры попали на необработанные элементы внутренней обшивки, и с нижних палуб в мгновение ока повалил черный дым. Потом — люди, спотыкаясь и путаясь в снятом такелаже, они бежали наверх, по приставным и внешним лестницам — многие внутренние переходы во время ремонта были заперты. Перебросив в руки мистеру Муру и мистеру Уилсону планшетку с вырисовками из чертежей, Билл Пирри бросился вниз, по пролетам единственного открытого прохода для экипажа. Навстречу валил смрад пожара и еще легкие клубы дыма. И люди. Те, кто помоложе и не сталкивались с таким, просто бежали, кто постарше и поопытнее — несли инструмент. В случае чего верфь и взыскать могла за потерю. Но самых опытных мастеров Пирри не увидел — конечно, они в глубине, борются с огнем. Но первым, кого он встретил на месте происшествия, оказался его заклятый двоюродный брат. Встрепанный, с лицом, покрытым сажей, задыхающийся, прокричал на бегу, что переборки закрыты — они с мистером Огилви и ребятами уже спустили рукава, сейчас начнет поступать забортная вода. Пирри прикрыл глаза. Этот идиот рискует сгореть заживо, а распоряжается так, словно командует гуляньем на свадьбе. Но для драки время было неподходящее, да и на разговоры его не было, поэтому, сбросив потяжелевшее под мартовской моросью пальто на пол, Пирри бросился вдогонку. Закатав по локти рукава белоснежной рубашки и где-то позабыв свои нарукавники, Алекс Карлайл наравне с дюжими рабочими таскали рукава, вручную удерживали заслонки в переборках, проверяли непроницаемость воздуховодов. Их детище, их прекрасный «Британник», оснащенный по последнему слову техники еще не виданной системой вентиляции, рисковал всех их удушить, если не углядят и допустят дым в заборники. И их, и всех наверху. Дым становился все гуще, люди начали кашлять, и кое-кого начали выпроваживать наверх, если требовалось — с подзатыльниками. Мастера отправляли подмастерьев, молодых мужчин, мальчишек. Пирри посмотрел на кузена, зажимавшего рот какой-то тряпкой, и едва не разразился бранью — синие глаза недоумка весело сияли, так, словно он улыбался. Черное от копоти, блестящее от пота лицо, как у мавра, и этот искрящийся весельем взгляд. — Вода пошла! — объявил он, отнимая ткань от лица. Под ней оказалась светлая полоса, не затронутая гарью. — Воздухозаборники! — рявкнул Пирри в эту непрошибаемую наглость. — Все в порядке! Система предохранителей сработала, они перекрыты вместе с переборками. Пирри, не понимающий, что сейчас выглядит примерно так же, свысока оглядел братца. — Я же их проектировал, — как назло подбоченился тот, и Пирри непроизвольно сжал кулаки. Ну и черт с ним, время для хорошей потасовки всегда найдется… — Кончай работу! — раздался сверху зычный голос бригадира. Это значило, что пожар потушен — теперь помещения следовало проветрить и очистить от последствий. Тяжело дыша, Пирри потащил брата к боковой приставной лестнице. Нельзя его тут оставлять, к сожалению, а на палубе уже и подраться нельзя будет — молодой и подающий надежды партнер фирмы, с блестящими перспективами и политическими амбициями не должен бить морду талантливым братьям, даже если это его собственные. Даже если нахально напрашиваются.

***

Мистер Харланд высоко оценил усилия обоих по спасению его корабля. Теперь у него было больше времени — стоянка затянется, и он предложит судовладельцам кое-что действительно новое. Мистер Харланд был уверен в том, что интуиция — всего лишь результат обширных знаний и богатого опыта. И он точно знал, что она его не подведет. Пассажиры были готовы платить за скорость, а судовладельцы — за быстрые суда. К осени «Британник» следовало сделать достаточно быстрым для главной схватки — Голубой ленты Атлантики.

***

Ну что ж, ковру тетушки Кэти было не впервой. Пустой и темный дом, гулкий в полуночном молчании. Мебель, укрытая саванами чехлов, маячила в гостиной. Драка — на пустом месте, как обычно, слово за слово, хватка — бульдожья, яростная, мгновенно вскипевшая кровь. Семейство Карлайл в полном составе уже отчалило в Баллимену — как делало каждое лето, и сейчас, только-только отпраздновав двадцать первый день рождения Маргарет — и заодно ее помолвку с Биллом Пирри, укатило в нескольких колясках, прихватив прислугу. Молча — до разговоров ли, дрались, как и работали, споро, на совесть. Ни звука, ни слова. Удары — точные, инженерные, с балансовой массой. Даром что не боевые корабли строили — бить умели оба. И талантливый синеглазый Алекс, и лучший ученик всесильного Харланда — Билл Пирри. Не хотел даже победы — так, заткнуть на время, чтобы не лез, куда не просят, стереть улыбочку с лица, уже не из ненависти или зависти, по набившей оскомину привычке. Ненавидел этого идиота, и себя еще пуще ненавидел — за то, что не мог простить ему его талант и этот синий-пронзительный взгляд, как морская глубина на рассвете. Бил — за то, что простить не мог, себя, себя. Уплыть бы под парусом — да в никуда, в пучины, сгинуть в ладони Божией, так хоть забывшись. Но не теперь, когда им предстояло породниться еще ближе — и уже навсегда. Поэтому бил сладко, с оттяжкой, как и любил бы его, этого дурака синеглазого. Была бы воля — спустил бы в него горячего, да так, что в ушах только звон стоял, не как с девицей, нет, хуже, страшнее и ласковее. Бил, катая по вытертому за столько лет восточному ковру, представляя себе недозволительное — как входит в него, запретно и жарко, как заполняет — до крика. Больно обоим, и рычат оба, как схватившиеся в уличной грызне шавки, и член скользит в сопротивляющуюся плоть, закрепляя триумф. Больно. Пирри бил сам и принимал удары всласть, и челюсть ныла, грудь хрипела надломленным воем, и возбужденно-сладкий азарт хлестал по разведенным ляжкам. Опомнился быстро, сдержался, не ударил — иначе бы не только ударил. Гнев схлынул, отпуская хватку на глотке. Дышать. В ответ тоже удара не последовало, только насмешливый этот взгляд, да еще и слишком понимающий. Сели рядом, спина к спине, не смея пошевелиться, не имея сил, на заляпанном кровью ковре, и какое несчастье, что снова нужно будет оправдываться перед тетушкой — вновь приключилась безобразная потасовка. Когда Алекс, все так же молча, поднялся и, пошатываясь, направился в сторону задних помещений — там прислуга оставляла воду, несколько галлонов на всякий случай, и можно было умыться, Билл откинулся на спину и уставился в старый, серый в сумерках, покрытый трещинами потолок. Застежки на брюках остались нетронуты, но в них самих расплывалось основательное липкое и теперь уже холодное пятно. Алексу лучше не знать. Как и то, сколько Джон Карлайл дал приданого за Маргарет — чтобы устроить карьеру племяннику жены, а если и не карьеру, то безбедное существование до конца дней. Алексу лучше не знать, как относится к нему будущий зять. Потому что Билл Пирри, лучший ученик, отлично усвоил некоторые уроки непревзойденного мистера Эдуарда Харланда. Когда, все так же неверной, словно пьяной походкой он возвратился из кухни, мокрый до пояса, со стекающими с коротких волос каплями ледяной воды, с расцветающими на лице и плечах кровоподтеками, в гостиной уже никого не было. Мебель расставлена, как и была — по нитке, ковер, украшенный затейливым восточным ковром, лежал перед камином, и пятен крови не было видно на нем. Словно ничего и не случилось. Но горло все еще саднит внутри, огнем от тяжелой хватки, и Алекс тяжело дышит, выгоняя из памяти разозленного до искр из глаз кузена, сожалея, быть может, что они так и не смогли подружиться.

***

Маргарет сбежала на следующий же день после свадьбы. Билл Пирри, теперь — Уильям Джеймс Пирри, респектабельный домовладелец, судостроитель и владелец неплохого состояния и политических амбиций, объявил семейству, что это теперь их с Маргарет личное дело, и он не позволит никому вмешиваться. Пожалуй, в первый раз за все время знакомства — с детства, — во взгляде его новоиспеченного шурина мелькнуло уважение. Искреннее. Даже если сбежала Маргарет к своей драгоценной Тиш, и все в Белфасте до последней собаки знали, что они обе нашли временное пристанище у господина Густава Вольфа. Никто не смел задавать вопросов — и Уильям Пирри запретил каким-либо образом тревожить его молодую супругу, поручив лишь изредка справляться о ее здоровье, самочувствии и нуждах. В светских кругах судачили на все лады, но мистер Пирри своим спокойствием и благородной выдержкой быстро унял все слухи, дав понять, что таким образом проявляет нежную заботу о супруге, которой несколько тяжело расставаться с прежними прогрессивными занятиями, включая кружок суфражисток, давая ей время свыкнуться с новой ролью жены и, как знать, быть может, матери. Новое десятилетие уже стояло на пороге, бурлили трансатлантические линии — в прямом и переносном смысле, банкротились компании и тут же вырастали новые. Оба младших Карлайла тоже затеяли семейное дело, основав маленькую «Блю Стар Лайн», обслуживавшую в основном ближневосточные и средиземноворские перевозки — для Атлантики они все еще были слишком малы, а фрахт судов становился все дороже. Эдуард Харланд старел, строил суда, опекал своего Густава. Вслед за Пирри отпраздновал свадьбу и второй партнер фирмы — Уилсон женился на Саре Уинн, окончательно осев в Белфасте. Маргарет, под совместным влиянием семейства, за исключением устранившегося от деликатных дел Джона Карлайла, вернулась в дом к супругу и, к восторгу и одновременно ужасу, проявила и живейший интерес, и характерную Монтгомери деловую хватку. Элиза Пирри, нынче замужем за Томасом Эндрюсом, стала частой гостьей в их с Биллом доме, к вящей радости тетушки Кэти. Она была счастлива видеть внука и, кроме этого, уверена, что пример тихой и увлеченной семейными делами Элизы окажет на Маргарет благотворное влияние. К ужасу своему, выяснилось, что все оказалось ровно наоборот, когда обе дамы, прихватив едва начавшего ходить кроху Томаса-младшего, выразили желание посещать верфь и принимать участие в делах рабочих. Тихо и незаметно ушел из жизни патриарх семьи, Джон Карлайл, и Пирри, как-то незаметно для окружающих, но вполне ожидаемо для себя, занял эту роль, исподволь руководя делами обоих семейств. Время шло, строились на все растущей верфи корабли, уходили в море. Тонули, как «Атлантик», или преуспевали, как «Селтик». Ставились на чертежах рядом подписи: свободный росчерк «Пирри» и обыкновенная, скорая «А.Карлайл». Десятилетний сын Элизы Пирри, Томас, готовился к поступлению во все тот же колледж, нынче называвшийся Королевским институтом, и все больше времени проводил на верфи, у дядюшек. Драться в присутствии племянника было именитым судостроителям совсем не к лицу, поэтому Пирри и Карлайл выказывали большое дружелюбие и радушие, изредка — даже друг к другу. А парнишка любил море, не по возрасту вникал в строки серьезных книжек, сам что-то чертил, рисовал и моделировал. Складывал из бумаги парусники, а из деревяшек мастерил пароходы. Эдуард Харланд не терял живости и хватки, но не мог не признать, что приходит эпоха запредельных скоростей, ворчал про то, что скоро «голубая лента» будет переходить к новому кораблю каждую неделю — так быстро бились рекорды. Гончие «Сити оф Бостон» и «Сити оф Пэрис» смущали его око смелыми изогнутыми линиями и того более — трехтрубной конструкцией. На стипендию, которую не замеченный ранее в благотворительности Харланд под благовидным прикрытием своего многолетнего партнера передал на нужды девушки, мисс Летиша Уолкингтон, первая женщина в Ирландии, получила ученую степень по юриспруденции. Маргарет Пирри, все еще не чуждая передовых идей и все еще близкая подруга мисс Уолкингтон, была вместе с ней на вручении документов. Неслыханно. Обе лучились радостью. Густав Вольф, также приглашенный, аплодировал, и никто не смел выказать недовольства — воля Эдуарда Харланда была непререкаема и далеко за пределами его верфи. Летом того же года у достроечной стенки уже стоял огромный «Тевтоник», а на стапелях — его младший брат, «Маджестик». Оба должны были выйти в море совсем скоро, и Эдуард Харланд, сидевший на маленьком балконе собственного кабинета, уже понимал, что это его последний большой проект — здоровье подводило, и на чистой железной воле уже не держалась ни больная спина, ни ослабевшие колени. Мало кто, впрочем, об этом догадывался, кроме верного Густава — но все чаще и чаще вместо него на производстве, на церемониях и на деловых встречах появлялся Пирри. Он вполне уверенно чувствовал себя в роли наследника империи, и в кои-то веки не раздражал шурина — в их отношениях наступило относительное потепление. Обзаведшийся заморской супругой и одним за другим тремя отпрысками, Алекс все никак не мог взять в толк, за что же неугомонный Билл так его ненавидел. Но вопросов не задавал, да и не мог себе представить, зачем бы он стал спрашивать. Теперь-то они вместе строят корабли, вместе их разрабатывают и доводят до ума чертежи, сдают заказчикам готовые суда… Маргарет, возможно, и догадывалась кое о чем, но тоже не собиралась вмешиваться. С «Тевтоником» и «Мажестиком» окончательно пал рекорд размеров, и призрачный профиль Изамбарда Брюнеля потихоньку растворялся в памяти. Сгнивший «Грейт Истерн» наконец порезали на металл, с облегчением выдохнув — что-то в этом исполине было не от мира сего. Такие размеры — точно от дьявола. Не удивительно, что ему выпала такая невеселая судьба, перемигивались рабочие. Новые корабли поражали не только размерим и скоростью. Они были воплощением уже не только гениальной мысли, искры над бездной, но многомесячного труда и насущной необходимости — все больше людей пересекало океаны, и нужно было дать им сколь возможную скорость, удобство и комфорт. Томас Эндрюс-младший, не успевший захватить строительство только что спущенного «Тевтоника», выглядел расстроенным. Он только пару дней как пришел на верфь — и хоть знал ее с детства, не мог теперь не чувствовать гордость, теперь он был здесь не гостем, не мешающимся под ногами ребенком… Теперь он стал частью этой вечно занятой команды, беспокойной, веселой, много и тяжело работающей. Он уже успел пройти боевое крещение, уронив охапку чертежей под ледяным взглядом мистера Харланда и наказанный за это трехнедельной уборкой чертежных и кабинета помощников. Но вынес все стоически, и Пирри, глядя на него, одобрительно кивал про себя. С помпой и торжественностью прошла Всемирная выставка — и кайзер Фридрих, еще не утерявший интерес к жизни и не успевший обрати державной костью, живо заинтересовался и большими размерами «Тевтоника», и его богатым убранством. Повосхищался по-немецки, что-то рыкнул секретарю на кайзеровском. Убрался восвояси, и Эдуард Харланд, до сведения которого донесли все до малейших деталей, пророчески произнес, что этот фельдфебель на троне что-то замышляет. Он еще успел убедиться, как он был прав, когда срисовки чертежей, детально выполненные верными людьми, легли ему на стол. Это «что-то» должно было стать почти в шестьсот пятьдесят футов длиной — каково? Эпоха уходила, и Харланд цеплялся выцветшим взглядом за кусок моря, все еще сиявший на солнце, уже не в силах выйти на балкон своего кабинета. Пирри, его протеже и лучший ученик, делал все возможное, чтобы поднять престиж верфи и ее главного заказчика на недосягаемую высоту. Он не уделял времени развалине Харланду, и тот, вырастивший из сущей грязи настоящего боевого пса, был доволен — так и следует. В деловом подходе нет места сантиментам. Что же до Александра Карлайла — тут у Харланда сомнений не было. Талантливый, умный, лучший проектировщик, за которого верфи не просто готовы были платить громадные деньги — убивать готовы были, глотки грызть. Недаром олух Пирри в него втюрился — с первого появления в чертежной. О, Эдуард Харланд отлично разбирался в людях, и Билли Пирри со всеми его переживаниями не стал исключением. И в машинах тоже разбирался. Был скор на расправу, не работает — на слом. Умел манипулировать людьми, и любовями их, ненавистями — тоже. А парень даст слабину, этот Карлайл. Рано или поздно, так или иначе. Ломаться — нельзя, даже умирая в полном одиночестве, за столом, заваленном чертежами. Рука еще тверда, подписать осталось вот те, да просмотреть — вот эти… Море, весеннее, далекое и радостное море, сверкнуло каким-то слишком дерзким бликом в последний раз, и глаза Эдуарда Харланда ответили непрошенной влагой. Эпоха подходила к концу.