Искупление телом

Тяжелая атмосфера висела в комнате. Запах страха, пота и чего-то еще, мускусного и животного, смешивался с ароматом воска от горящих свеч. Риния и Пурсена, все еще связанные, лежали у моих ног, но теперь в их позах читалась не только покорность, но и тлеющая искра сопротивления. Их глаза, полные слез унижения и ярости, избегали моих, но краешек взгляда Пурсены постоянно скользил по моим рукам, а уши Ринии, прижатые к голове, время от времени нервно подрагивали. Мое собственное сердце колотилось где-то в горле. Волна гнева от поруганной святыни схлынула, оставив после себя тягучее, густое чувство вины и странное, щемящее возбуждение. Вид их тел, полуобнаженных, с задиравшейся от беспомощных движений формой, заставлял кровь приливать к лицу и… к другим местам. Но мой «малыш», мой предатель, безмолвствовал. Он оставался холодным и равнодушным к этой картине, которая, по всем канонам моей прошлой жизни на порносайтах, должна была вызывать бурю эмоций. «Всё бесполезно», — прошептал я про себя, но тут же прогнал эту мысль. Нет. Они должны были заплатить. Они должны были понять глубину своего проступка. И я… я должен был использовать этот шанс. Этот извращенный, бредовый шанс. — Вы просите прощения, — начал я, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. — Вы говорите, что будете хорошими девочками. Но слова — это всего лишь воздух. Ваши действия говорят громче. Вы уничтожили нечто бесценное. Мне нужны… гарантии. Искупление. Пурсена приподняла голову, ее собачьи уши настороженно выпрямились. — Что ты хочешь, нано? — ее голос дрожал, это от страха , подумал я . — Рудеус? — тихо, почти беззвучно, прошептала Риния. Ее кошачий хвост, который она каким-то образом сумела высвободить из-под веревок, нервно бил по полу. Я медленно прошелся перед ними, глядя сверху вниз. Моя тень накрывала их, и они инстинктивно съеживались. — Вы предложили мне свои тела в качестве извинения. Смехотворное предложение. Вы думаете, я жажду просто прикоснуться к вам? Вы думаете, это что-то изменит? Я наклонился к Ринии, приблизив лицо к ее лицу. Она зажмурилась, отворачиваясь, но ее губы были влажными, а дыхание сбивчивым, боится , решил я. — Нет. Мне нужно нечто большее. Мне нужно ваше полное подчинение. Ваше осознание. Я буду использовать вас. Как инструмент. Как объект. Чтобы исцелить то, что что жизнь сломала во мне. И если я почувствую, что это работает… возможно, я смогу забыть о том, что вы сделали с Рокси-сама. Это была откровенная, грубая ложь. Я не смог бы забыть никогда. Но в тот момент я сам почти поверил в это. Мною двигала не только месть, но и отчаянная, слепая надежда. Я выпрямился и указал на кровать. — На кровать. Ложитесь. Они переглянулись. В их взгляде мелькнула вспышка стыда, ярости, а затем… странной покорности. Они не хотели этого. Они не могли хотеть этого. Они были принцессами, дочерьми вождей, их гордость должна была разорвать их изнутри. Но они повиновались. Медленно, неуклюже, помогая друг другу связанными конечностями, они взобрались на мою постель и улеглись рядом, их тела напряглись в ожидании. Я подошел к краю кровати. Мои руки снова задрожали. Но на этот раз не от волнения, а от нервозности. А что, если и это не сработает? Что, если я окончательно и бесповоротно безнадежен? Я сглотнул комок в горле и сел между ними. — Не смотрите на меня, — приказал я грубо. Риния тут же отвернулась, уткнувшись лицом в подушку. Пурсена зажмурила глаза, стиснув зубы. Идеальные послушные рабыни. Именно то, что должно было возбудить любого нормального мужчину. Но мое тело оставалось холодным. Я начал с Ринии. Мои пальцы дрожали, когда я дотронулся до ее обнаженного плеча. Кожа была удивительно мягкой и горячей. Она вздрогнула от прикосновения. Я повел рукой ниже, скользя по изгибу ее спины, чувствуя под пальцами напряжение каждой мышцы. Ее костюм был порван в нескольких местах, и мои пальцы нашли один из таких разрывов, обнажающий нежную кожу ее боков. Я наклонился ближе, чувствуя, как ее тело напряглось до предела. Мое дыхание стало тяжелым. Я должен был войти в роль. Представить себя тем, кем я не был — холодным, жестоким властелином, берущим то, что ему принадлежит по праву сильного. Но внутри я был все тем же затворником, паникующим от близости другого человека. Моя рука скользнула ниже, через разорванную ткань, и коснулась округлости ее ягодицы. Риния ахнула в подушку, ее бедра непроизвольно дернулись. И тут я почувствовал это. Слабый, едва заметный толчок где-то в глубине. Первый отклик. Первый крик моего «малыша». Сердце ушло в пятки от неожиданности. Это… сработало? Неужели этот грязный, извращенный сценарий был тем, что ему было нужно? Обретенная надежда придала мне уверенности. Движения моей руки стали более уверенными, настойчивыми. Я сжал ее плоть, ощущая упругость и мягкость. Риния застонала — в ее крике явственно читалась не только боль, но и смущение. — Терпи, — прошипел я, и мои пальцы впились в ее кожу. Она закусила губу, зажмурившись еще сильнее, но ее хвост беспокойно забился по простыне. Я видел, как по ее спине пробежала мелкая дрожь. Я перевел взгляд на Пурсену. Она лежала на спине, глаза все еще закрыты, но ее грудь быстро вздымалась. Ее огромные, упругие груди, которые я уже трогал ранее, призывно выпирали из-под растянутой блузки. Мой взгляд упал на ее кисть, сжатую в кулак. Она изо всех сил старалась сохранить видимость спокойствия, но ее тело выдавало ее с головой. Я переместился к ней. Моя рука, только что ласкавшая Ринию, потянулась к ее груди. Я накрыл ее ладонью. Размер был поистине впечатляющим. Моя рука тонула в этой упругой мягкости. Пурсена не издала ни звука, но ее веки задрожали, а из ее полуоткрытых губ вырвалось короткое, прерывистое дыхание. Я начал массировать ее грудь, сначала осторожно, потом все более активно. Ткань ее лифчика мешала, и я с раздражением оттянул ее вниз, обнажив упругую, бледную грудь с темно-розным, набухшим соском. Пурсена ахнула, и ее глаза на мгновение распахнулись, в них читался шок и дикий, животный стыд, прежде чем она снова захлопнула их. Но было уже поздно. Я увидел этот взгляд. И он снова заставил что-то дрогнуть во мне. Мой «малыш» начал подавать признаки жизни. Неуверенные, робкие, но уже ощутимые. Это было похоже на чудо. Я наклонился и взял ее сосок в рот. Пурсена взвыла. Глухой, сдавленный крик, который она, казалось, пыталась загнать обратно внутрь себя. Ее тело выгнулось, пытаясь вырваться, но веревки и моя хватка удерживали ее. Я чувствовал, как сосок затвердевает у меня на языке. Ее грудь пахла потом, пылью и чем-то сладковатым, чисто женским. Я ласкал ее языком, кусал легонько, и с каждым движением ее сопротивление ослабевало, превращаясь в судорожные, беспомощные подрагивания. Моя рука потянулась вниз, к подолу ее юбки. Я задрал его, обнажая стройные, сильные бедра и белые, скромные трусики, которые уже успели промокнуть в самом сокровенном месте. Пурсена замерла, затаив дыхание. Ее собачьи уши прижались к голове в унизительном подчинении. Я провел пальцами по внутренней стороне ее бедра, чувствуя, как ее кожа покрывается мурашками. Она была невероятно мягкой. Я приближался к самой сокровенной части ее. И мое собственное тело наконец-то отозвалось полноценно. Кровь ударила в голову, а затем хлынула вниз, наполняя меня силой и уверенностью, которых я не чувствовал целую вечность. малыш был тверд и неумолим. Я почти рычал от нахлынувших чувств — торжества, похоти, освобождения. Я не думал больше ни о мести, ни о Рокси. Я думал только о них. О этих двух связанных, беспомощных телах, которые были отданы в мою полную власть. Я отпустил грудь Пурсены и перевел взгляд на Ринию. Она все еще лежала, уткнувшись лицом в матрас, но по напряжению ее спины я понимал, что она все слышит и чувствует. — Повернись, — скомандовал я. Она не двигалась секунду, затем, медленно, неохотно, перевернулась на спину. Ее лицо было залито краской стыда, глаза блестели от непролитых слез. Ее маленькая, аккуратная грудь высоко поднималась от учащенного дыхания. Я навис над ней, глядя в ее полные ненависти и страха глаза. — Ты сломала ее, — прошептал я. — Ты топтала ее ногами. Теперь я покажу тебе, что чувствует тот, кого ломают. Я рванул ее трусики, и тонкая ткань легко поддалась, обнажив влажную, розовую щель. Риния вскрикнула, пытаясь сомкнуть ноги, но я грубо раздвинул их коленом. Я уже не сомневался. Не колебался. Жажда, дикая и первобытная, захлестнула меня. Я высвободил свой член — твердый, готовый, пульсирующий. Риния увидела его, и ее глаза округлились от настоящего, неподдельного ужаса. Она замотала головой, пытаясь что-то сказать сквозь сдерживаемые рыдания. — Нет… ня… пожалуйста… не… Но ее тело лгало. Ее вагина, на которую я пристально смотрел, была влажной, ее лепестки были припухшими и готовыми. Она ненавидела это, она презирала меня, но ее плоть предавала ее. Я не стал больше ждать. Я направил себя к ее входу и одним резким, жестким движением вошел в нее. Риния издала пронзительный, раздирающий крик. Ее тело вздрогнуло и затряслось подо мной. Она была тугой и невероятно горячей внутри. Ее ногти впились мне в спину, царапая кожу даже через ткань рубашки. Она рыдала, ее слезы текли по вискам. Я начал двигаться. Грубо, без всякой нежности, только ярость и животная потребность. Каждый толчок заставлял ее всхлипывать, но ее внутренние мышцы сжимали меня все сильнее. Ее лицо было искажено гримасой боли. Она кусала свои губы до крови, чтобы не издавать звуков, но тихие стоны все равно вырывались наружу. Я погружался в нее все глубже, теряя голову от ощущений. Это было владение. Доминирование. И ее ненависть лишь подливала масла в огонь. Внезапно я почувствовал чье-то дыхание у своего плеча. Пурсена. Она перекатилась на бок и смотрела на нас. Ее глаза были темными, почти черными от возбуждения. На ее лице не было ни страха, ни отвращения — только жадный, голодный интерес. Она наблюдала, как я трахаю ее подругу, и ее язык облизывал пересохшие губы. — Нано… — прошептала она хрипло. — Он… он внутри тебя, ня… Риния ничего не ответила, лишь застонала в ответ на мои движения. Пурсена медленно, как во сне, потянулась своей связанной рукой к себе между ног. Она засунула пальцы под ткань своих порванных трусиков и начала тереть себя, глядя на нас. Ее глаза были прикованы к тому месту, где наши тела соединялись. Вид этого довел меня до крайности. Я ускорился, яростно, безжалостно долбя Ринию. Ее стоны стали громче, отчаяннее. Она уже не пыталась их сдерживать. Ее ноги обвились вокруг моих бедер, притягивая меня ближе. — Да… — вырвалось у нее наконец, тихо, сдавленно. —… няяяяя… Это была капитуляция. Ее тело полностью принадлежало мне. Я чувствовал, как нарастает напряжение внизу живота. Я был на грани. Я вытащил себя из Ринии, которая издала жалобный, протестующий вой, и повернулся к Пурсене. Она смотрела на меня с вызовом, но и с ожиданием. Она не отводила глаз от моего члена, блестящего от сокровенных соков Ринии. — Твоя очередь, — хрипло сказал я. Я толкнул ее на спину, срывая с нее остатки одежды. Ее пещерка была уже готова, вся влажная и приоткрытая. Я вошел в нее без прелюдий, одним глубоким, мощным движением. Пурсена вскрикнула — не от боли, а от шока и облегчения. Ее тело было более мягким, более податливым, чем у Ринии, но не менее горячим. Она сразу же начала двигать бедрами навстречу мне, ее таз крутился в диком, неистовом ритме. Она была не пассивной жертвой, а соучастницей, отбросившей всякие приличия в волне плотоядного желания. — Да! Да, нано! Вот так! — она кричала, ее голос был хриплым и пошлым. Ее ноги, сильные и мускулистые, обхватили мою талию, заставляя меня проникать еще глубже. Риния, лежащая рядом, смотрела на нас затуманеннымвзглядом. Но её рука потянулась к груди, она сжимала и теребила свои маленькие соски, понякивая от перевозбуждения. Я терял контроль. Две прекрасные, дикие зверодевочки, полностью отдавшиеся мне… это был сон, фантазия, ставшая явью. Я яростно долбил Пурсену, чувствуя, как ее внутренности сжимаются вокруг меня в приближающемся оргазме. — Кончаю! — зарычал я, и мое семя хлынуло в нее горячим потоком. Пурсена взвыла в экстазе, ее тело затряслось в мощных конвульсиях, ее ноги сжали меня так сильно, что казалось, сломают ребра. Я рухнул на нее, полностью опустошенный и обессиленный. В ушах звенело. Сердце колотилось, как бешеное. И… я был исцелен. Мой «малыш», мой верный и неверный товарищ, выполнил свою работу. Более чем. Я лежал, слушая, как их тяжелое дыхание постепенно утихает. Потом я почувствовал легкое прикосновение. Риния. Она прижалась к моей спине, ее слегка дрожащие пальцы гладили мою кожу. Пурсена подо мной обняла меня своими связанными руками и прошептала что-то неразборчивое, уткнувшись лицом в мою шею. Они должны были ненавидеть меня. Презирать. А вместо этого они… обнимали меня. И в их прикосновениях не было ни капли фальши. Я медленно поднялся, чувствуя странную пустоту и растерянность. Семя стекало по бедрам Пурсены. На простыне под Ринией темнело небольшое пятно крови. Они смотрели на меня — их взгляды были чистыми, без следов той ярости, что была там раньше. Было только смущение, усталость и… облегчение? Я отвернулся, внезапно почувствовав острое чувство стыда. Что я натворил? Я воспользовался их беспомощностью. Я заставил их… Я… — Мастер, — тихо сказала Пурсена. Ее голос был хриплым, но спокойным. — Теперь… мы квиты, нано? Я обернулся и посмотрел на нее. Она не улыбалась, но в ее глазах не было и ненависти. Риния села на кровати, прикрываясь руками. Ее уши были прижаты, но хвост медленно вилял из стороны в сторону. — Ты… ты теперь должен нас защищать, ня, — прошептала она, не глядя на меня. — После такого… мы принадлежим тебе. По праву сильного. Такой уж наш закон. Они не просто смирились. Они… приняли это. Они видели в этом не насилие, а некий обряд, переход права владения. Их гордость была не сломлена, а… преобразована. Я не знал, что сказать. Моя месть обернулась чем-то совершенно иным. Что-то сломалось не только во мне, но и в них. И что-то новое родилось на обломках старого. Я молча встал и перерезал веревки, сковывающие их запястья. Кожа под ними была красной и воспаленной. Они потерли освобожденные кисти, смотря на меня с немым вопросом. — Уходите, — хрипло сказал я, отворачиваясь к окну. — Искупление… принято. Я слышал, как они шевелятся, как находят свои порванные вещи, как молча одеваются. Потом тихие шаги к двери. — Рудэус-сама, — сказала Пурсена уже у выхода. Я обернулся. Она стояла, опираясь на косяк, и смотрела на меня серьезно. — Ты… сильный. Сильнее, чем мы думали. Мы не будем больше дразнить тебя, нано. Риния, стоя позади нее, кивнула, ее кошачьи глаза блестели в полумраке. — Завтра… мы придем помочь с уборкой, ня. И… с фигуркой. Мы найдем способ ее починить. И они вышли, оставив меня наедине с запахом секса, слез и невероятной, ог лушительной тишиной. Я посмотрел на свою кровать, на следы нашей борьбы и страсти. Потом посмотрел на себя. На своего «малыша», который наконец-то проснулся.