Сирень в сигаретном дыму

Ненависть. Это чувство, которое живет с Итэром уже не первое десятилетие. Это чувство, которое, казалось, зародилось в сердце гораздо раньше, чем Итэр вообще научился разговаривать и понимать собственные эмоции. Это чувство, которое с каждым годом только сильнее въедается под кожу, выливаясь на тело всё новыми и новыми порезами. Итэр ненавидит себя. Он ненавидит своё отражение в зеркале, предпочитая лишний раз не встречаться с собственными синяками под глазами и бледными, вечно искусанными губами. Он ненавидит свой мягкий характер, которым, как любил говорить отец, он позорит всю их семью и весь мужской род. Итэр ненавидит чертову природу, которая, будто в насмешку над его чувствительным, ранимым сердцем, наградила его клеймом «альфы», из-за чего он теперь вынужден прятаться день за днём, ведь в их чертовом мире ему, такому бракованному, просто нет места… Итэр ненавидит мысли об этом. Ему тошно от того, что он снова вынужден переводиться в середине года уже в третий институт и менять город, только потому, что он не вписывается в социальные рамки. Потому что альфы-одногруппники ведут себя, зачастую, как отпетое мудачье. Потому что подавители вновь подвели Итэра в самый неподходящий момент, выдав его сущность с потрохами. А еще потому, что он слишком слаб, чтобы просто смириться с насмешками в свою сторону и непониманием того, зачем и, главное, почему он вообще скрывает свою сущность альфы в мире, где у таких как он до безобразия много привилегий… — Дом тринадцать, корпус один… Тринадцать… Корпус один… Блять, хоть бы таблички повесили, что ли… — бормочет себе под нос Итэр, когда, кажется, уже в сотый раз обходит одинаковые дома вдоль и поперёк, но так и не понимает, какой из этих домов — нужный, потому что телефон, как назло, просто отключился на морозе, а без карты Итэр легко заблудится даже в двух соснах. — Пиздец… — снова ругается он шепотом под нос и обречённо останавливается, впиваясь усталым взглядом в черную домофонную дверь какого-то безымянного подъезда. Блеск. Он в городе, в котором живет от силы два дня, у него отключен телефон, и он понятия не имеет, где он и что ему делать дальше. Итэр ненавидит всю эту ситуацию с самого начала. Ненавидит себя за то, что сам же навлёк на себя все эти проблемы, решив перевестись и переехать прямо в середине года. Он ненавидит судьбу, которая, судя по всему, над ним откровенно насмехается, потому что никак по-другому он не может объяснить все эти дерьмовые события, преследующие его всю неделю этого спешного переезда. В общаге не оказалось свободных мест. Денег на отдельное жилье у него тоже нет. Новую работу он еще не нашел, а жить бесконечно в хостеле он не может, а потому он в спешке нашел первое попавшееся объявление в группе института от какого-то парня, который ищет себе сожителя. И всё должно было пройти гладко, но вот он здесь — стоит в неизвестном районе, без связи и без понятия, где в принципе искать нужную квартиру. Он даже не знает, как этот парень выглядит. Он, черт возьми, знает только то, что он до ужаса замерз, а еще что он просто хочет сесть здесь прямо в грязный сугроб и разрыдаться от несправедливости обстоятельств… — Эй, это, случайно, не ты писал мне по квартире? — вдруг слышится чей-то голос за спиной, и Итэр резко оборачивается, тут же находя взглядом стоящего у раскрытой подъездной двери парня. На его худых плечах висит расстегнутая куртка, а ниже из-под коротких шорт виднеются тощие коленки, при взгляде на которые Итэра в очередной раз пробивает ледяными мурашками, потому что, блять, он так сильно замерз, что одного только взгляда на голую кожу достаточно, чтобы замерзнуть еще сильнее. — Дом тринадцать, корпус один, квартира сто один, — уточняет Итэр вслух, и парень на это молча кивает, делая шаг в сторону и сильнее распахивая подъездную дверь. — Увидел тебя с балкона, пока курил. По твоим неловким хождениям туда-сюда сразу догадался, что это ты. Почему не написал, раз потерялся? — спрашивает он, и Итэр на мгновение залипает на чужие золотые глаза, смотрящие на него в ответ с интересом, и ловит себя на смутном ощущении, будто этот парень ему знаком. Выкрашенные в зеленый волосы, выделенные красной подводкой глаза, бледная кожа и острые скулы — что-то в этом парне ощущается до безобразия знакомым, но Итэр не понимает, что именно. Он сменил несколько школ, а после и несколько институтов и городов — вряд ли здесь мог оказаться хоть кто-то из его прошлой жизни. А если даже и так, то… этот парень, вроде, не настроен враждебно. Он даже спустился из квартиры, чтобы встретить своего, возможно, будущего, нерадивого соседа… — Телефон сдох на морозе, — наконец, отмирает Итэр и в несколько шагов доходит до приглашающе распахнутой подъездной двери. — Спасибо, что спустился. — Без проблем, — отзывается парень и, впустив Итэра в долгожданное тепло, заходит в подъезд следом. — Идём. Нам на девятый этаж… Итэр в ответ лишь молча кивает, больше ничего не говоря вслух. Сколько бы раз он не знакомился с новыми людьми, а всё равно каждый раз до безобразия неловко. Они друг другу в переписке даже не представились. Так, перекинулись парой фраз по поводу стоимости и времени встречи и на этом всё. Итэр ненавидит себя за эту сраную неловкость, которая возникает в лифте, пока они катастрофически медленно ползут на девятый этаж, но сделать с ней ничего не может. Он ненавидит себя за то, что тупит взгляд в пол, даже не пытаясь познакомиться поближе и расположить этого парня к себе. Он ненавидит себя за то, что, возможно, не задержится здесь и на полгода, потому что снова позорно сбежит в другой город и оборвет все связи с какими-никакими знакомыми… — Квартира небольшая, но на двоих места хватит. Из правил — кого попало сюда не таскать, феромоны держать при себе и по ночам не играть на гитаре, как мой прошлый сосед, — коротко обозначает парень, когда они вдвоём входят в квартиру, и Итэр молча оглядывает маленький коридорчик, такую же маленькую кухню и свою будущую комнату. — Меня, кстати, Сяо зовут, — наконец, называет своё имя этот парень, и что-то в Итэре щелкает на долю секунды, потому что это имя звучит слишком знакомо, и это чертовски странно, потому что Итэр давно уже не запоминает имена. Он не привязывается к людям, не заводит лишних знакомств и не поддерживает ни с кем связь. Он ни в чьей жизни не задерживается надолго. Он — пустышка, абсолютно незаметный альфа, притворяющийся бетой. Он — чертова насмешка судьбы… Но что-то в этом имени всё же не даёт ему покоя. Он вновь обводит взглядом маленькую комнату, в которой есть только шкаф, небольшой стол в углу, диван, да и, в общем-то, всё, а потом поворачивается к Сяо, заглядывая ему глаза в глаза, будто пытаясь найти там какие-то одному ему известные ответы… — Итэр, — всё же представляется он и, затолкав свою самоненависть поглубже, проявляет притворное дружелюбие. — На гитаре не играю, никого домой не вожу, феромоны не распускаю, потому что я бета… Так что, думаю, мы уживемся, — так же по полочкам расставляет свой ответ Итэр и вдруг замечает на чужих тонких губах лёгкую усмешку. По едва ли согревшемуся телу пробегает неприятный холодок. Итэр знает, что многие перед тем, как съехаться, просят справки с подтверждением вторичного пола, а еще он знает, что справки с пометкой «бета» у него тоже нет, и если этот Сяо попросит его нечто подобное, то, черт возьми, Итэру придётся экстренно искать кого-то другого, потому что оплачивать еще одну ночь в хостеле Итэр хочет меньше всего… — Итэр по прозвищу «златовласка»? — вдруг спрашивает Сяо, и сердце в груди сжимается в охвативших на миг ненависти и иррациональном страхе. Итэр заметно хмурится, всматривается в золотые глаза напротив, и в голове вдруг вспыхивают неприятные воспоминания из детства, потому что в самой первой школе к нему почти сразу же прицепилось это дебильное прозвище. Потому что именно там Итэр впервые ощутил на своей шкуре, каково это — быть объектом насмешек одноклассников. Потому что именно в той школе за него зачем-то заступался один парень, которого, кажется, тоже звали Сяо… Блять, неужели?.. — Сяо? Любитель подраться за школой с хулиганами? — неловко уточняет Итэр, и Сяо тихо хмыкает от услышанного. Итэр его, как ни странно, правда помнит. Смутно, потому что это было слишком давно, но помнит. Помнит, что у Сяо тогда были темные волосы и горящий пламенем взгляд. Помнит, что Сяо частенько заступался за тех, кто был слабее и давал отпор даже тем, кто превосходил его по силе и росту. Сяо уже тогда, еще до проявления вторичного пола выглядел как альфа. Он уже тогда был таким, каким Итэр никогда бы не стал, и от этого, на самом деле, очень больно, потому что, блять, как же Итэр ненавидит себя. Сяо, наверное, альфа, хотя по комплекции он ничуть не больше самого Итэра. Даже наоборот, будто бы более худой и, кажется, самую малость ниже ростом, но даже несмотря на это его взгляд всё такой же острый и даже немного режущий. Интересно, изменился ли он с того времени? Какой он теперь? Должен ли Итэр вообще думать о подобном сейчас? — Черт, ты так нахмурился сначала, что я уже подумал, будто ты не вспомнишь… — улыбается Сяо с облегчением, а Итэр облегчение не испытывает ну прямо совсем. Он, наоборот, напрягается ещё сильнее, когда допускает в своей голове мысль о том, что Сяо может оказаться альфой. Он может оказаться тем, кто любит соперничать с другими. Он, черт возьми, может оказаться тем, кто будет душить его своими феромонами ради того, чтобы показать, кто здесь главный. Итэр ненавидит всё это. Он ненавидит всё, что связано с этим чертовым вторичным полом, потому что свои собственные феромоны он глушит таблетками с четырнадцати лет. Он снова и снова гробит своё здоровье, потому что в их мире все должны соответствовать этому сраному клейму, которым их награждает природа. Если ты альфа — ты обязан быть сильным и непоколебимым. Если ты омега — ты должен быть мягким, покладистым и идеальным для вынашивания потомства. В этом мире всё должно быть по правилам, и Итэр эти правила ненавидит, потому что он — гребанная ошибка природы, и, блять… Как же сильно он от этого устал… Нужно что-то ответить… — Если бы ты не упомянул это дурацкое прозвище, то я бы действительно не вспомнил тебя… Ты… сильно изменился… — наконец, выдавливает из себя Итэр и незаметно делает глубокий вдох. Обычно он старается не дышать полной грудью рядом с кем-то, особенно когда не знает, кто перед ним, но спросить Сяо напрямую про его пол, почему-то, кажется сейчас неуместным, а узнать об этом очень хочется, потому что если Сяо окажется альфой, то Итэр просто любезно с ним попрощается и навсегда исчезнет из его жизни (на этот раз с концами). Нос тут же обжигает остаточным запахом сигарет с нотками сирени, и в них Итэр старается различить хотя бы намёк на чужие феромоны, но… не чувствует ничего. Неужели Сяо бета? Или омега, который пьёт подавители?.. — Когда мы виделись в последний раз, мне было четырнадцать, и у меня не было зеленых волос, так что да, пожалуй, я сильно поменялся, — спокойно подтверждает Сяо, и Итэр, вновь вынырнувший из размышлений, на долю секунды всё же замечает в повзрослевших чертах лица того самого мальчишку, который столько раз защищал его в школе и которому Итэр даже толком тогда и не сказал спасибо. — А ты почти не поменялся, разве что взгляд стал более заебанным. Жизнь — то еще дерьмо, да?.. — подшучивает Сяо, и Итэр, чуть смутившись, кивает. Хочется провалиться сквозь землю. Хочется просто сбежать и сделать вид, что этой встречи никогда не было, но Итэр продолжает стоять как вкопанный, не отводя взгляд в сторону. Порезы на бедре вдруг отдают ноющей болью, за которую Итэр цепляется как за ориентир в этой странной ситуации. Он не понимает, что делать дальше. Он не знает, готов ли он жить с тем, кто связан с его прошлым, от которого Итэр так старательно бежит уже не первый год… Блять, Итэр просто ненавидит себя. Ненавидит за враньё всем и каждому о собственной принадлежности к бетам, ненавидит все те моменты, когда эта ложь вскрывается наружу, а еще ненавидит того слабого ребёнка, который с годами так и не повзрослел в его душе и который до сих пор не понимает, как ему жить эту блядскую жизнь… — Ну так… тебя ждать с вещами или тебе моя обитель не понравилась? — нарушает неловкую тишину Сяо, и Итэр тут же прокашливается. — Я… эм… могу ведь переехать прямо сегодня? — Конечно, — подтверждает Сяо и мягко улыбается, будто сочувствуя Итэру и его, как сам Сяо заметил, заебанному взгляду. — Тогда можно твой зарядник?.. Надо включить телефон… а потом я съезжу за вещами… — неловко просит Итэр, и Сяо без лишних слов зовёт его за собой на кухню, где над столом торчит из розетки шнур от зарядки. Что ж, возможно, это не самый худший вариант развития событий. Возможно, раз Сяо не упомянул свой пол, значит он бета и ему в целом плевать на то, кто там Итэр и какие секреты он прячет. А возможно, Сяо в принципе на Итэра плевать, потому что, если вглядеться в его подведенные красным глаза и еще раз вспомнить фразу про дерьмовую жизнь, то на секунду станет легче дышать, потому что, судя по всему, не один Итэр тут любитель драматизировать и страдать с сигаретами на балконе. Что же насчет остального?.. Итэр всегда может просто сбежать, как делал это всегда, и, пожалуй, просто похоронить Сяо в воспоминаниях, где он и был похоронен до сегодняшнего дня. Да, определенно он может так сделать и именно так он и сделает при необходимости, но а пока он попытается дать этому городу шанс…

***

Жить с Сяо неплохо. Итэр не может сказать ничего более конкретного, потому что, в общем-то, они практически не разговаривают друг с другом. Они не встречаются на кухне за едой, курят в разное время и ходят на пары тоже по-разному. Иногда складывается впечатление, что Сяо и вовсе не появляется в институте, потому что часто Итэр замечает, что тот днями напролет не вылезает из своей комнаты. И не то чтобы Итэру есть до этого дело. Наоборот, он даже рад, что все складывается именно так, потому что после того неловкого разговора в их первую встречу он боялся, что Сяо захочет предаться воспоминаниям, возможно, уточнить, почему Итэр тогда так спешно перевелся в другую школу, а возможно предложил бы подружиться. Но Сяо, по всей видимости, плевать на Итэра, и от этого в груди растекается такое странное и непривычное чувство, которому Итэр не может дать никакого объяснения. Непривычное, потому что все, с кем Итэр так или иначе пересекался в прошлом, всегда пытались с ним сблизиться и узнать о нём побольше. И это раздражало, потому что, зачастую, это были либо альфы, которые видели в нём потенциальный объект интереса, либо омеги, которые устали от нападок альф и теперь искали себе спокойного бету, который не станет душить их феромонами и не будет вести себя как чокнутый зверь, желающий растерзать свою добычу… А странное, потому что Итэр даже спустя два месяца почти полного игнорирования друг друга, боится к подобному спокойствию привыкать, потому что любое спокойствие в жизни Итэра — временное. Потому что если его подавители снова дадут сбой, то Сяо может вышвырнуть его из квартиры в считанные минуты, ведь он уже не тот мальчишка со школы. Теперь он вряд ли станет защищать такого, как Итэр. Вряд ли он в принципе обрадуется, узнав, что пустил в свой дом не просто бету, а гребанного альфу с комплексом неполноценности… — Блять… — судорожным шепотом бросает Итэр под нос и, крепко сжав зубы, одним движением сдергивает уже затвердевшую на порезе корочку крови. Ногу обжигает резкой болью. На глазах непроизвольно выступают слезы, но Итэр их бегло смаргивает, резко выдыхая через нос и прислушиваясь к дрожи, охватившей всё тело. Он будто под гипнозом смотрит на открывшуюся заново рану и следит за тем, как из нее начинает вытекать кровь и тут же смешиваться со струями воды, льющимися из душа… В отличие от того странного и непривычного спокойствия, вот это состояние куда более желанное и знакомое. Это состояние помогает Итэру оставаться в сознании и не расслабляться ни на минуту. Эта боль помогает ему не забывать, что он — гребанное ничтожество, не заслуживающее жизни. Итэр привык к боли. Он привык, что в обилие чужих феромонов, он — лишь нейтральная пустышка. Он привык к отсутствию гона и к слабости, которая порой накатывает на его и так измученное тело. Он привык к тому, что его организм часто даёт сбои из-за количества подавителей, которые он пьет. Но Итэру давно уже на это плевать. Ему плевать на то, что он всю жизнь, вероятно, так и проведёт один. Плевать, что он гробит своё здоровье. Ему плевать и на то, что на его бедрах почти не осталось мест, где не красовались бы уродливые шрамы. Итэр привык. Не мог не привыкнуть. Потому что с его четырнадцатилетия прошло уже семь лет, и с того самого дня он ни разу не жил без мысли о том, что он — самое большое разочарование не только своих родителей, но и себя самого… Итэр выползает из душа, чуть прихрамывая. Всё тело до сих пор трясет от неутихающей боли, но так даже лучше. Боль помогает сдерживать собственные инстинкты и феромоны. Боль помогает не расслабляться. Боль помогает хотя бы иногда забывать о той ненависти, которая разрывает Итэру сердце последние несколько лет… Боль, как ни странно, помогает ему продолжать жить.

***

— Не смей ныть! — ревёт отец, и воздух разрезает громкая пощечина, которую Итэр уже не ощущает — лишь слышит ее отголоски где-то за громкой пульсацией крови в висках. Ему не страшно. Не больно. Даже не обидно. Он привык. Слезы льются из глаз, скорее, от бессилия, чем от того, что слова отца снова болезненно проехались по и так растоптанной самооценке. Отец его ненавидит. Итэру уже пятнадцать, и он наверняка знает, что за этими криками и попытками сделать из него «нормального» альфу, скрывается именно ненависть, а не безграничная любовь отца к своему сыну. Итэр слишком рано стал разочарованием для своей семьи. Он слишком рано узнал, что такое — быть изгоем даже в собственном доме. Своим первым воспоминанием Итэр считает не радостную прогулку с друзьями в детстве и не счастливый семейный ужин. Первым воспоминанием Итэр считает тот день, когда отец впервые узнал, что Итэра ударили в детском саду. Ему тогда было пять. Кажется, тогда они не поделили с каким-то мальчиком игрушку. В тот день Итэр впервые испытал ужас, когда отец ударил его за то, что Итэр не отстоял своё и не дал сдачи обидчику. Тот день навсегда разбил розовые очки Итэра стеклами внутрь, потому что тогда он узнал, что все мальчики — от природы должны быть альфами, и что быть нежным омегой — это удел ничтожеств. Пятилетний Итэр в ту ночь никак не мог заснуть, снова и снова задаваясь простыми вопросами… Почему он должен бить в ответ? Почему он должен проявлять себя вот так? Почему он не может плакать, если ему больно и обидно? Двадцатилетний Итэр больше не задается такими вопросами. Теперь он знает наверняка, что их мир так устроен. А еще он знает, что если бы он был омегой, наверное, его отец не был бы зол настолько сильно, ведь тогда бы можно было махнуть рукой и на его мягкий характер, и на излишнюю плаксивость, и, уж тем более, на неумение проявлять настойчивость. Но природа над Итэром насмехнулась, и отец, когда увидел в графе вторичного пола лаконичное «альфа», был взбешен настолько, что даже порезы теперь не могли сравниться с той болью, которой отец его наградил в тот день… — Не спится? — в неприятные воспоминания вдруг врывается знакомый голос, и Итэр непроизвольно вздрагивает. На дворе глубокая ночь. В это время Сяо всегда спит или же просто отсиживается в своей комнате. Он никогда не приходит на балкон по ночам, чтобы покурить. По крайней мере Итэр ни разу за два месяца их совместной жизни не отмечал за Сяо такого поведения. Но вот он здесь. В три часа ночи. В одной лишь накинутой на плечи куртке и в своих излюбленных мягких тапочках. Он ждет ответ от Итэра на свой вопрос, а Итэр не может даже пошевелить губами, потому что, блять, он чувствует на собственных щеках слезы, а в груди — вмиг активировавшуюся тревожность. И он боится поворачиваться. Он боится сказать хоть слово, потому что может выдать собственную дрожь в голосе. Он боится, что сейчас, когда он так беззащитен, он не сможет проконтролировать свои феромоны, если вдруг что-то пойдет не так. Вдруг таблетки именно сейчас дадут сбой… Или Сяо решит спросить, о чем думал Итэр… Или вдруг он заведет диалог о прошлом… Блять. Паника подкатывает к горлу так резко, что в глазах на мгновение мутнеет. Итэр сам не осознает, как свободной от сигареты рукой он тянется к собственному бедру, скрытому за тканью домашних штанов. Он скользит рукой в карман уже по привычке и отчаянно впивается пальцами в оставленные пару часов назад порезы. Яркая болевая вспышка пронзает разум острыми иглами. Итэр краем глаза замечает, что Сяо опирается локтями на окно совсем рядом, по всей видимости не собираясь уходить, и Итэр едва сдерживается, чтобы самому просто не сбежать. Он не готов к этой встрече. Он не знает, что ответить. Он не знает, как вести себя, потому что если в институте и на работе он хотя бы умеет держать себя в руках, то сейчас он натурально застигнут врасплох… — Я тоже не могу уснуть… — так и не дождавшись ответа, произносит Сяо, и Итэр еще сильнее впивается пальцами в порезы, тут же ощущая, как лопаются застывшие корочки, как кровь начинает струиться по бедру и впитываться в ткань одежды. Нужно прийти в себя. Нужно поддержать диалог. Нужно вести себя нормально, чтобы Сяо не захотел выгнать его из квартиры. Нужно продержаться в этом городе хотя бы немного подольше, потому что переезды Итэра уже вымотали. Он просто хочет спокойствия. Он, блять, всего лишь хочет быть пустым местом для всех в этой жизни и не привлекать ничье внимание… Но Сяо стоит совсем рядом и никуда не собирается уходить. Да он и не должен, ведь это и его квартира тоже. Он не поворачивается в сторону Итэра, не злится от того, что тот ему не отвечает и, кажется, даже не оскорбляется подобным игнорированием. Сяо ведёт себя слишком обычно. Он ведёт себя так, будто поведение Итэра его совершенно не напрягает, и это вводит в ступор, потому что Итэр не привык к подобному безразличию… Он привык к тому, что многие альфы ведутся на его внешность, а потом разочаровываются, когда узнают, что он, оказывается, не омега. Он привык к насмешкам после того, когда правда вскрывается. Он привык к оскорблениям, к дебильному флирту в свою сторону и неловким попыткам с ним сблизиться. Но вот с таким безразличием он сталкивается впервые, и это, черт возьми, его правда пугает, потому что Итэр боится расслабиться рядом с Сяо и получить от него нож в спину. Итэр просто Сяо в какой-то степени боится, потому что за два месяца попыток проанализировать его поведение Итэр так и не пришел ни к чему. Разве что осознал, что Сяо больше не был тем мальчишкой, который лезет в драки и пытается защищать слабых. Но оно и понятно — они ведь уже давно не дети… Сяо больше ничего не говорит. Он достает сигарету, и повисшую тишину разрезает громкий щелчок язычка зажигалки. В ноздри попадает едкий запах дыма с нотками сирени, и Итэр, наконец, будто бы приходит в себя. Он промаргивается потеряно, вытаскивает дрожащую руку из кармана, цепляясь всем своим сознанием за всё ещё яркую и пульсирующую боль в бедре, и тоже глубоко затягивается своей почти истлевшей сигаретой. Кажется, Сяо абсолютно плевать на то, что там творится в голове Итэра. Кажется, ему даже нет дела до того, будет ли пытаться Итэр поддерживать диалог или нет, потому что он на Итэра даже не смотрит. Его взгляд направлен куда-то вдаль, и Итэр краем глаза замечает на чужом лице залегшую усталость. Сяо снова делает короткую затяжку, и с его губ слетает плотное облако дыма, на которое Итэр на мгновение залипает. — Бессонница? — прокашлившись, всё же предпринимает попытку поддержать разговор, но тут же морщится от собственного жалкого голоса. Снова хочется провалиться сквозь землю. Хочется привычно затушить почти полностью стлевшую сигарету о бедро. Хочется отмотать время назад и не выходить именно сегодня на чертов балкон и не пересекаться с Сяо в принципе. Два месяца они жили молча, так зачем же Сяо говорит с ним сейчас? Зачем интересуется? Зачем пытается наладить с ним контакт? Что у него, черт возьми, в голове? Итэр не понимает и никак не может понять. В этой темноте ночи он даже не может заглянуть в чужие глаза, потому что Сяо на него не смотрит. Сяо не лезет с распросами, не напирает и не рассматривает его так откровенно, как в их первую встречу. Сяо ведёт себя так отстраненно и безразлично, что от этого только хуже, потому что, блять, Итэр должен знать, что творится в его голове, чтобы быть готовым к защите. Потому что Итэр привык считывать людей по жестам, взглядам и поведению. Он привык, что мало кто в окружении скрывает свой вторичный пол подавителями, а еще привык, что многие сразу в лоб говорят о своей принадлежности. Но Сяо считать до сих пор не получается. Итэр всё еще ничего о нём не знает, и это вызывает в сердце настоящий, неописуемый страх… — Вроде того, — отзывается Сяо тихо, как будто бы совершенно отстранённо, но, спустя пару секунд, всё же тихо хмыкает, опуская сильнее голову и закрывая лицо за упавшими вперёд прядями волос. — Как я уже говорил… жизнь — то еще дерьмо, — договаривает он почти шепотом, и Итэр так и не находится с ответом. Сигарета окончательно догорает в пальцах. Итэр смотрит на нее ещё какое-то время, а после тоскливо отправляет ее в пепельницу. Он не знает, хочет ли выкурить еще одну, не знает, хочет ли задержаться здесь еще подольше. Хочет ли Сяо продолжить разговор? Хочет ли он, чтобы Итэр поинтересовался о его проблемах? Интересно ли Итэру это вообще? Он снова краем глаза скользит по чужой фигуре. Он замечает его тонкие пальцы, держащие сигарету. Замечает татуировку, выглядывающую из-под футболки. Замечает острый запах табака, слабый запах сирени и полное отсутствие феромонов. Вероятно, Сяо всё же бета, потому что на омегу он не похож совершенно. Его взгляд, пускай и безразличный, всё равно слишком острый для нежного парня омеги. Сяо даже теперь, имея, вероятно, на своих плечах кучу проблем, всё равно выглядит сильным — гораздо сильнее, чем ничтожество вроде Итэра… Итэр смаргивает минутное наваждение. Нет, он не должен с Сяо сближаться. Все люди по итогу исчезают из жизни Итэра, оставляя в душе лишь боль. Итэр не хочет омрачать те немногие воспоминания, которые у него связаны с Сяо. Пускай он так и останется в памяти тем энергичным мальчишкой, который прикрывал Итэра за своей спиной. Пусть он так и останется в сердце тем самым альфой, на которого Итэр никогда не станет похожим. Больше ничего не сказав, Итэр просто уходит с балкона, оставив Сяо там одного. В ту ночь он так и не засыпает до самого утра…

***

— Эй, красавчик, не хочешь познакомиться? — звучит издевательски-веселый голос откуда-то из-за спины, и Итэр ощущает холодок, пробежавший по всему телу. Он не хочет оборачиваться, не хочет вступать в диалог с кем бы то ни было, не хочет натягивать улыбку и придумывать вежливый отказ. Не хочет, не хочет, не хочет… Но чужое присутствие ощущается чересчур близко, и от этого хочется побыстрее избавиться. Исчезнуть. Испариться. Провалиться сквозь землю… Итэр машинально сует руку в карман, привычно надавливая на порезы. Одного короткого вдоха становится достаточно, чтобы понять, что за спиной стоит напыщенный, самоуверенный и ждущий от него ответа альфа. Итэр сильнее давит пальцами на бедро, глушит болью подкатывающую к горлу панику перемешанную с ненавистью к самому себе и пытается собраться с мыслями. Беты в их обществе мало кого интересуют, но Итэр знает, что с его внешностью он больше походит на омегу на подавителях, чем на бету и уж тем более на альфу. Он знает, что неполноценный. Знает, что если только сейчас на панике он выпустит феромоны, то всё снова посыпится прахом, потому что, блять. Какой из него альфа? Ничтожный кусок дерьма, который даже за самого себя постоять не в состоянии… Блять… Итэр оборачивается медленно, будто пытается отсрочить неизбежное. Второй рукой он сильнее впивается в висящий на плече рюкзак и надеется лишь на то, что его дрожь не будет заметна этому напыщенному ублюдку. Главное, контролировать феромоны. Главное, не спалиться вот так глупо. Итэр не хочет снова менять институт, не хочет снова бежать. Он так устал. Он так чертовски устал… — Оставь его, Чайльд… — вдруг откуда-то сбоку звучит донельзя знакомый голос, и Итэр поднимает удивленно глаза, тут же сталкиваясь с только что подошедшим Сяо и стоящим рядом с ним высоким рыжим альфой. — С чего бы вдруг? Может, красавчик мне не откажет, — заигрывая, не отступает этот парень, и Итэр едва сдерживается, чтобы не поморщиться. В нос слишком отчетливо ударяет тошнотворный, до ужаса сладкий медовый запах, и Итэр едва сдерживает отвращение на лице, потому что он это ненавидит. Он ненавидит все эти феромоны, ненавидит, когда его начинают душить ими, в попытке вызвать симпатию. Он ненавидит самого себя за то, что в этом мире, где нормальные альфы ощущают себя так фривольно, он вынужден прятаться и задыхаться от наплыва чужих амбиций. — Прости, но я не знакомлюсь, — всё же отзывается Итэр, пытаясь придать голосу хоть какую-то уверенность, но выходит из рук вон плохо. Он звучит так неуверенно, так жалко, так отвратительно ничтожно, что хочется прямо тут взять лезвие и вскрыться, чтобы закончить уже все эти попытки играть нормального. Чтобы закончить все свои страдания. Чтобы просто, блять, всё закончить. Но лезвия с собой у Итэра нет, так же как и нет сил на то, чтобы вскрыться. Он ничтожный слабак, и он это знает, а потому всё, что ему остаётся, это продолжать унижаться перед этим душащим феромонами альфой и перед бешено спокойным Сяо. — Эй, ты ведь из принципа отказываешь? — оскорбляется на неуверенный отказ Чайльд, и Итэр едва сдерживается, чтобы не сделать шаг назад. Нельзя вступать в конфликт. Нельзя давать волю эмоциям. Нельзя, чтобы феромоны вырвались наружу именно сейчас. Нужно сбежать. Нужно как-то испариться и сохранить хотя бы остатки чести, которые остались в раздавленном сердце… — Чайльд, он сказал, что не знакомится. Иди доебываться до кого-то другого, — снова спокойный голос Сяо врывается в хаотичные мысли, и Итэр переводит на него стеклянный взгляд. Сяо сегодня выглядит довольно небрежно. Его распущенные обычно волосы собраны в низкий хвостик, привычная красная подводка только подчеркивает его уставший взгляд, а кожа выглядит будто бы еще бледнее, чем обычно. Вероятно, его всё ещё мучает бессонница, но Итэр не знает наверняка, потому что после той ночи прошло уже две недели, и больше они в квартире не пересекались, ведь Итэр теперь не ходит курить на балкон. Теперь он избегает Сяо еще сильнее, и за это, если честно, невероятно стыдно, но Итэр не умеет по-другому. А потому сейчас, глядя на то, как Сяо буквально заступается за него, становится еще более мерзко от самого себя, потому что, блять. Прошло уже столько лет… Сяо уже не тот боевой мальчишка. В его глазах больше нет того вызова и агрессии, которые были тогда. Теперь в его глазах лишь безразличие и усталость, но даже несмотря на это он всё равно заступается. Он, черт, заступается за такое ничтожество, как Итэр. Он, будучи, судя по всему бетой, заступается за альфу, который не может самого себя защитить от внимания другого, мать его, альфы. — Какого хрена ты вообще влезаешь в это? — ощетинивается Чайльд, и Итэр ощущает головокружение от резкого выброса феромонов. Хочется позорно убежать. Хочется закрыть нос, чтобы не чувствовать этот медовый запах, который въедается в лёгкие. Мерзко, мерзко, мерзко… — Потому что ты отвратительно воняешь, а он — мой сосед по квартире. Я сдохну, если буду чувствовать тебя хоть где-то, кроме института, — довольно резко отвечает Сяо, и Итэр всё же не выдерживает и делает шаг назад, сильнее впиваясь ногтями в бедро. — Видишь? Его тоже тошнит от тебя. Так что давай, катись, — бросает Сяо небрежно, и Чайльд, буркнув что-то под нос про то, что он, вообще-то, прекрасно пахнет, наконец, уходит. Наверное, его задело подобное резкое высказывание. Наверное, ему неприятно получить отпор от беты. Наверное, Итэр выглядит как жалкий червяк сейчас, когда судорожно делает вдох и испытывает позорное облегчение от того, что от него, наконец, отстали. Сяо снова защитил его. Прямо как тогда в детстве… — Порядок? — вдруг обращается Сяо к Итэру, и по коже пробегают мурашки от стыда. Итэр не поднимает пристыженный взгляд. Он облизывает пересохшие губы, с трудом, отрывает пальцы от собственного измученного бедра, а потом молча кивает, втягивая носом знакомый запах табака и сирени, который всегда окутывает Сяо. — Спасибо тебе, — Итэр всё же находит силы для простой благодарности, но голову так и не поднимает, стыдясь собственной уязвимости и проявленной слабости. — Чайльд — просто придурок, который подкатывает ко всему, что движется. Не обращай на него внимания, — отзывается Сяо так же спокойно, а после отходит в сторону, оставляя Итэра один на один со своими хаотичными мыслями и отступающей паникой.

***

После этого инцидента Итэр начинает приглядываться к Сяо ещё больше, при этом стараясь максимально его избегать. Потому что Сяо всё ещё слишком непонятен. Потому что Сяо по-странному не вписывается в привычные концепты и устои Итэра. А еще потому, что при мысли о Сяо в груди начинает что-то шевелиться, и Итэру это не нравится. Он никогда не испытывал симпатии к кому-либо. Он никогда не хотел привязываться к людям, потому что это всегда больно. Потому что одноклассники над ним всегда насмехались, а если не насмехались, то не обращали на него никакого внимания. Итэр опасается любых связей с людьми, потому что близость предусматривает доверие, а доверять он не должен никому. Никто не захочет оставаться с ним рядом, если только он расскажет правду. Никто не захочет водиться с альфой, который всеми законными и незаконными способами достает себе подавители и с каждым месяцем всё увеличивает дозу, просто надеясь, что однажды его это убьёт. Он правда верит, что в один прекрасный день он сдохнет от передоза. Он верит, что это будет достойная смерть для такого ничтожества. Итэр любит представлять, с каким отвращением на его труп будут смотреть его родители, с которыми он, впрочем, последний раз виделся лет пять назад. Он любит представлять, какое облегчение они испытают, когда ничтожество, которое они породили, наконец перестанет позорить их род. В их роду никогда не было столь немощного альфы. В их роду все мужчины достойны этого «клейма». В их чертовой семье не было ни одного парня беты или омеги, потому что они — хозяева этой жизни, и Итэр должен был стать таким же как они. Но он разочаровал их едва ли не с пелёнок, когда родился недоношенным. Он разочаровывал их в детстве, когда его внешность всё сильнее становилась похожа на девчачью. Он разочаровывал их каждый день жизни, когда они видели его слезы и проявленную слабость… Такие альфы никому не нужны, а потому Итэр знает, что не должен сближаться с Сяо. Даже если тот бета. Даже если он сам защищает слабых. Даже если он выглядит как человек, который сам, порой, нуждается в помощи. Итэр не следит за ним намеренно, скорее, это получается по инерции. Он теперь знает, что Чайльд — одногруппник Сяо, который к самому Сяо, вероятно, неровно дышит, потому что часто отпускает в его сторону пошловатые комплименты и глупые шутки. Итэр знает, что Сяо, судя по всему, плевать на это внимание, потому что он на подобные выкиды либо никак не реагирует, либо просто бросается колкостями в ответ, вступая в словесную перепалку. Наблюдать за Сяо интересно. Узнавать о нём что-то — полезно, потому что это помогает лучше понимать его мотивы. Потому что Итэру до безумия важно быть готовым к любому развитию событий. Всё должно быть под его тревожным контролем. Это не прихоть — это тотальная необходимость… Помимо курения Сяо, оказывается, любитель выпить, и Итэр сам не понимает, как он упускал этот факт все эти месяцы совместной жизни. Вероятно, Сяо тоже что-то скрывает, потому что иногда из его комнаты можно услышать тихие всхлипы, окутанные ярким запахом спиртного. А еще в его заебанности и усталости Итэр теперь всё чаще различает похмелье, которое накрывает Сяо на утро. Но Итэр в это не лезет, потому что это не его дело, а еще потому что он и сам слишком многое скрывает. Он теперь практически не появляется на кухне, предпочитая есть в комнате. Он пользуется ванной только рано утром, когда Сяо спит после выпитого ночью. Он едва ли покидает комнату в принципе, пока Сяо дома, предпочитая сидеть неслышно и не отвлекаться от работы или же учебы… И такой расклад Итэра почти устраивает. Он привыкает резаться в комнате, не издавая ни звука. Он привыкает находиться в постоянном напряжении, контролируя каждый звук из-за двери и подгадывая момент, когда можно покинуть комнату и остаться незамеченным. Он привыкает тихой тенью наблюдать за Сяо в коридорах института, предпочитая держать его в зоне видимости, чтобы лишний раз с ним не пересечься. Но в один день привычная атмосфера с треском разрушается, когда Итэр слышит громкий вскрик с кухни, от которого кровь в жилах моментально застывает… Итэр сам не осознает, как подскакивает с места, тут же подлетая к двери. Он замирает возле неё буквально на пару секунд, но даже за это время всё тело успевает охватить страх. Что, если случилось что-то страшное? Чем Итэр сможет Сяо помочь? А если придется ехать в больницу? А если Сяо не нуждается в помощи?.. Довольно резко ударив себя по больному бедру и тут же выныривая из собственных сомнений, Итэр рывком открывает дверь, почти бегом направляясь на кухню. Он не знает, что ожидает там увидеть, но страх в горле стоит настолько ощутимый, что даже собственные руки начинает бить крупная дрожь. Итэр врывается на кухню практически пулей и первое, что замечает, это разбитую на полу кружку, разлитый чай и стоящего у раковины Сяо. Осознание приходит немного с запозданием. Итэр, сам не понимая, что делает, приближается к Сяо, едва ли не наступая на лежащие на полу осколки, и заглядывает ему через плечо, тут же замечая ярко-красный ожог на тыльной стороне подставленной под холодную струю воды ладони. — Вызвать скорую? — сипло спрашивает Итэр, и Сяо вздрагивает, вероятно, от неожиданности, тут же вскидывая взгляд и сталкиваясь своими расширенными от боли и выпивки зрачками с тревожным взглядом Итэра. — Не нужно. Это всего лишь ожог, — отвечает он тихо и отводит взгляд в сторону, роняя еле слышное ругательство при попытке пошевелить рукой. — Это сильный ожог… Уверен, что не нужна скорая? — сам не понимая, почему, но Итэр вдруг настаивает, испытывая подкатывающее к горлу сочувствие и сожаление. — Итэр… Это просто ожог… Нет причин для беспокойства, — вновь отвечает Сяо тихо и свободной рукой отключает воду, моментально погружая кухню в звенящую тишину. — Просто забинтую и всё само заживет через пару дней… Итэр стыдливо скашивает глаза в пол, позорно отступая на шаг назад. Действительно, с чего он вдруг решил, что может настаивать на чем-то? С чего вдруг решил, что Сяо нуждается в его помощи? С чего вдруг вообще решил нагло лезть к тому, кто не просил об этом? Хочется извиниться за свою наглость, а после снова спрятаться в комнате, сделав вид, что он не выходил и не выставлял себя идиотом перед тем, кто явно сильнее Итэра как морально, так и физически, потому что несмотря на шипения и ругательства — Сяо не плачет. Сяо выглядит даже сейчас удивительно спокойно для человека, которому явно больно, и Итэр снова стыдит себя мыслью о том, что он бы точно не сдержал слез. Он никогда не умел сдерживаться. Он всегда плакал, как последнее ничтожество… — Итэр… поможешь мне забинтовать руку?.. Пожалуйста… — вдруг из мыслей выводит тихая, осторожная просьба, и Итэр ощущает, как сердце громко ухает прямо в пятки, потому что, черт… Сяо просит о помощи. Итэр только сейчас будто замечает, что Сяо самого бьет крупная дрожь, вероятно, от пережитого шока, а еще его грудь тяжело вздымается от глубокого, чуть нервного дыхания, и Итэр просто не может отказать. Под тихим руководством Сяо он находит аптечку в верхнем правом шкафу и достает из нее почти закончившийся моток бинтов. Этого должно хватить на один раз, но для следующей перевязки стоит купить новый. Сяо тоже тихо подмечает это, а Итэр больше не находит слов, потому что сейчас, когда он подходит к Сяо едва ли не вплотную, замечая вытянутую вперед мокрую дрожащую ладонь, на которой уже начинает расцветать ярко-алый ожог, становится вдруг по-настоящему страшно. Вдруг Итэр сделает что-то не так? Вдруг он случайно Сяо коснется? Вдруг сделает больно? Вдруг он, черт возьми, сделает только хуже? Можно ли вообще бинтовать свежие ожоги? Итэр ведь ничего не знает об оказании первой помощи. Не сделает ли он хуже своими действиями? — Что-то не так? — вновь выводит тихий голос из транса, и Итэр чуть морщится, отгоняя от себя подальше неприятные мысли. Сяо сам просит его об этом. Он, наверное, лучше знает, что нужно делать. Наверное, он не станет после обвинять Итэра в том, что тот сделал всё неправильно… — Всё в порядке… — шепчет Итэр больше для собственного успокоения, а после накидывает первый слой бинта на ладонь. Они больше ничего не говорят. Итэр бинтует осторожно, старается не затягивать сильно и лишний раз не касаться кожи Сяо, а еще пытается успокоить собственные дрожащие руки, но получается абсолютно отвратительно, потому что его трясет едва ли не сильнее самого Сяо. Потому что он истерически отдергивает пальцы почти каждый раз, когда задевает холодную, но до безумия мягкую влажную кожу Сяо. А еще потому что он едва ли вообще при таком стрессе контролирует собственную выдержку и буквально молится о том, чтобы его феромоны не вырвались сейчас, в такой неподходящей ситуации… Какая будет реакция Сяо, когда он узнает, что Итэр — альфа? Насмешка? Омерзение? Сочувствие? Сяо ведь столько раз защищал его в детстве. Он вступился за Итэра даже здесь, в институте. Он ведь такой хрупкий по сравнению даже с таким ничтожеством, как Итэр. Его запястья такие тонкие, а кожа почти прозрачная. Итэр никогда не обращал на это внимание. Он никогда не мог рассмотреть Сяо настолько близко. Он никогда не замечал то, насколько ярко у него просвечивают вены и как сильно выделяются локти. Сяо безумно худой, но в то же время такой сильный. Итэр им восхищался в детстве, он восхищается им и сейчас. Сяо просто ломает все стереотипы, и Итэр думает о том, что кем бы там Сяо ни был — бетой или омегой — он всё равно ощущается сильнее, чем некоторые альфы. Почему-то даже в голове допустить мысль о том, что Сяо тоже может быть альфой на подавителях, Итэр не может. Не знает, почему. Просто это кажется странным. Просто Сяо не стал бы пить подавители, будь он представителем альф. Просто Сяо гораздо сильнее, чем Итэр… — Спасибо, Итэр, — звучит тихая благодарность сквозь громко орущие мысли, и Итэр, наконец, отдергивает руки от забинтованной кисти. — Не за что… Я всё уберу… — на автомате отвечает он и, не глядя Сяо в глаза, разворачивается, достает мусорный пакет и, присев на корточки, начинает убирать осколки всё ещё дрожащими пальцами. Сяо на это ничего не отвечает. Он молча уходит с кухни, копошится где-то в ванной, и Итэр уже почти выдыхает с облегчением, что его оставили одного, но Сяо буквально через пару секунд возвращается обратно, тоже присаживается рядом и протягивает Итэру перчатки и совок с щеткой. — Ты можешь пораниться, — объясняется он, и Итэр, нервно сглотнув, просто принимает всё это, не желая вступать в сопротивление. — Спасибо тебе еще раз… Сам не понял, как это случилось… Голос Сяо звучит так тихо, уже почти спокойно и до безумия мягко, что хочется провалиться сквозь землю, потому что Итэр не понимает, за что ему вообще говорят спасибо. Это он должен благодарить Сяо за то, что он всё ещё живет с таким ничтожеством. Это он должен благодарить за то, что Сяо защищает его даже во взрослой жизни. Черт возьми, это Итэр должен шептать «спасибо» за то, что Сяо не брезгует общаться с таким, как он. — Всё в порядке, — шепчет Итэр и, натянув перчатки, бегло подметает осколки с пола. Сяо всё это время молча сидит рядом. То ли контролирует Итэра, то ли просто не хочет уходить, Итэр не знает. Они больше не разговаривают. Итэр никак не комментирует несколько пустых банок пива на столе, а Сяо не оправдывается за собственную нетрезвость. Они снова молча расходятся по разным комнатам, но этой ночью Итэр опять не может уснуть из-за никак не успокаивающегося сердца. В эту ночь он никак не может перестать думать про эту ситуацию и про то, насколько беззащитно выглядел перед ним Сяо. Итэр не понимает, что испытывает по этому поводу. Он ненавидит себя за то, что снова испытывает странную, необъяснимую тягу к другому человеку. Он ненавидит собственную эмоциональность. Он снова ненавидит себя.

***

Итэр сам не знает, что им движет, когда он заходит в аптеку за бинтами и пантенолом. Наверное, Сяо и сам может купить всё это. Наверное, он не нуждается в помощи Итэра больше. Наверное, навязываться с советами будет абсолютно глупо. Итэр это осознает, но всё равно покупает лекарство и приносит домой, по дороге продумывая идеальный план. Он просто засунет всё это в аптечку и оставит на кухне записку с банальным «купил бинты и пантенол в аптечку». Он знает, что это глупо, но разговаривать с Сяо он хочет меньше всего, потому что каждый их разговор разрушает выстроенную вокруг сердца Итэра стену. Потому что Сяо выглядит слишком располагающе. Потому что Сяо единственный хороший человек из детства, который остался таким же хорошим сквозь года. Черт возьми, потому что сердце предательски сжимается от одной только мысли, что, возможно, именно Сяо мог бы стать для Итэра неплохим знакомым. Но Итэр своё сердце ненавидит. Он ненавидит себя за то, что несмотря на всю пережитую боль, он всё равно доверчиво хочет тянуться к Сяо. Итэр ненавидит каждую секунду своего существования, потому что за помощь Сяо он теперь платит ему ложью о своём вторичном поле и какими-то нелепыми попытками проявить заботу, которая, вероятно, Сяо не упала в принципе… Итэр решает претворить свой план в жизнь уже ночью. Он мнется за дверью комнаты несколько минут, вслушиваясь в тишину квартиры, и успевает за это время несколько раз отговорить себя от этой глупости, а после снова убедить довести дело до конца. Он не знает, спит ли Сяо, но из его комнаты не слышно ни звука, и это всё же даёт стимул и надежду остаться незамеченным. Итэр выскальзывает из комнаты на цыпочках, бесшумно проходит на кухню и, не включая свет, практически на ощупь достает аптечку с верхнего ящика. Он не знает, насколько тихо он действует, потому что в ушах гудит чересчур громко. Он слышит только собственное дыхание и свои же хаотичные мысли, которые снова и снова твердят ему о том, что он идиот. Ничтожный, слабый, трусливый идиот, который уже заранее знает, что никто его не примет таким. Он ведь знает это, но всё равно зачем-то допускает мысль о том, что они с Сяо могли бы подружиться… Сердце едва ли не останавливается в груди в тот момент, когда на кухне загорается свет. Итэр замирает как вкопанный прямо так — с крышкой от аптечки в одной руке и небольшой запиской в другой. Он не слышит, но явно ощущает на себе чужой взгляд. Хочется провалиться сквозь землю. Хочется выпрыгнуть в окно, только бы не оборачиваться и не видеть насмешку в чужих глазах. Только бы не слышать от единственного хорошего человека в его жизни обидные шутки в свой адрес и оскорбления… — Я напугал тебя? Прости, — звучит спокойный голос за спиной, и Итэр резко приходит в себя — захлопывает крышку аптечки, одновременно с этим сминая записку в кулаке, и одним движением разворачивается к стоящему в проходе на кухню Сяо. Сяо одет в свои привычные шорты и большую домашнюю футболку. На его кисти Итэр видит неаккуратную перевязку, и сердце болезненно сжимается от мысли, что Сяо уже купил бинты. Конечно, он и сам может о себе позаботиться. Зачем ему внимание от кого-то столько отвратительного?.. Итэр вскидывает взгляд вверх и сталкивается с внимательно смотрящими на него глазами. На лице Сяо заметна залегшая усталость. На веках нет привычного макияжа, но даже так его взгляд кажется до безумия выразительным. Сяо красив, Итэр даже не видит смысла это отрицать. Наверное, он нравится многим в институте. Вероятно, многие захотели бы познакомиться с ним, наплевав даже на то, что он бета. Наверное, Сяо неприятно каждый раз видеть Итэра таким — растрепанным, подавленным и отталкивающим… — Всё в порядке… — выдавливает из себя Итэр, когда молчание начинает затягиваться. — Я просто… Я решил… — он не может собраться с мыслями. Он чувствует себя идиотом. Смятая записка в ладони намокает от выступившего пота. Надо что-то сказать. Надо побыстрее закончить диалог и сбежать в свою комнату. Надо перестать сверлить Сяо взглядом… — Я купил бинты и пантенол… Это поможет заживить ожог… — всё же произносит Итэр и опускает взгляд в пол, потому что не хочет видеть на чужом лице насмешку над своей нелепостью. Но Сяо в ответ не смеётся. Он делает несколько шагов навстречу, и в нос ударяет привычный запах табака и сирени, от которого сердце, почему-то, начинает биться быстрее, хотя быстрее, кажется, уже некуда. Хочется разодрать все свои порезы в кровь. Хочется скрыться от чужого взгляда. Хочется отмотать время назад и ничего не покупать, не выходить из своей комнаты, а лучше просто вскрыть себе вены в ванной, чтобы избавить это мерзкое тело от страданий… — Правда? Я даже не подумал об этом. Спасибо тебе, — произносит Сяо тихо, и благодарность звучит так искренне, что к горлу моментально подскакивает ком, потому что, черт… Итэр не заслуживает благодарности. Он не заслуживает хорошего к себе отношения. Да что уж там, он не заслуживает даже жизни, потому что в этом мире он не вписывается ни в какие рамки, а значит — он просто ничтожество. — Ерунда, — отзывается Итэр и почти бегом сматывается с кухни, так и не поднимая глаз.

***

Итэр едва удерживает тупое лезвие в трясущейся руке, пока пытается вдавить его в изуродованное бедро. Оно уже даже не режет, скорее, просто царапает кожу, и этого не достаточно, а потому Итэр давит сильнее, едва сдерживая рвущийся наружу крик. Он не знает, почему ему так плохо последние дни. Не знает, почему по ночам он теперь не спит, а думает о своём соседе по квартире. Он не знает, что это за чувства, потому что он никогда не позволял своему сердцу испытывать хоть что-то теплое по отношению к другим. Итэр никогда не влюблялся. Он не знает, каково это. Он знает, что ему всегда было тошно от феромонов других альф, которые иногда проявляли к нему ошибочный интерес. Ему было тошно от феромонов омег, которые пытались соблазнить его. Ему было тошно даже от бет, потому что никто из них не воспринимал Итэра настоящим. Все они были лицемерны. Все они улыбались в лицо, а потом насмехались за спиной. Все они пускали про Итэра слухи, когда оказывались отвергнуты. Все они сильно оскорблялись, когда им отказывал кто-то столь незначительный и ничтожный. Итэр ненавидит всю концепцию их мира в принципе. Он ненавидит то, что альфы изначально никогда не готовы к отказам, а потому они могут кого угодно взять силой, просто задушив его своими феромонами. Он ненавидит то, что омеги, в большинстве своем, такие же — они пользуются своим одурманивающим запахом, чтобы охмурить и затащить в постель, а после получить то, что им нужно. Итэр ненавидит то, что в их мире есть эти чертовы инстинкты. Он ненавидит все эти искусственные влечения. Он ненавидит то, что его много раз пытались насильно затащить в постель не только альфы, но и омеги… Итэр слабак. Он всегда таким был. Он никогда не подчинял кого-то своими феромонами, никогда не отстаивал свою честь и никогда даже не пытался заикнуться в обществе о том, что он — альфа, потому что это привело бы его к краху. Потому что он слишком мелкий для альфы. Потому что его цветочный запах больше похож на феромоны омег. А еще потому что всё, чего он хочет, это выдрать из себя этот чертов альфа-ген и остаться просто человеком без ярлыков. Просто человеком, который если и полюбит, то полюбит не под влиянием феромонов. И если его полюбят в ответ, то не потому, что он задушит какого-то омегу своим ароматом. Итэр просто хочет быть бетой, но гены распорядились иначе, и теперь он сидит в своей комнате, глушит тихие всхлипы дрожащей ладонью и всё же вдавливает лезвие поглубже, наконец, вызывая яркий импульс боли во всем теле. Кровь начинает струиться по бедру, но Итэр успевает отбросить лезвие в сторону, перехватить окровавленными пальцами салфетку и прижать ее к свежей ране. Итэр уже даже не обращает внимание на то, как новые шрамы накладываются поверх старых, создавая на бедре уродливое месиво. Он не задумывается о том, что всё это нуждается в обработке и обеззараживании. Ему откровенно плевать. Если он умрет — так будет даже лучше, потому что он устал. Потому что за последние дни образ Сяо настолько плотно засел в голове, что Итэр уже готов лезть на стену, до того ему страшно. Страшно от того, что Сяо, при всём своём безразличии, невероятно тактичный. Страшно, что он не нарушает личное пространство Итэра, как это было с его прошлыми соседями. Страшно, что Сяо сам, кажется, многое скрывает, потому что те редкие всхлипы и синяки под глазами выдают то, что и у него не всё в порядке. И Итэр этого чертовски боится. Разве может он вот так тянуться к человеку, который этого не хочет? Разве может он надеяться на то, что такое ничтожество может расчитывать хотя бы на дружбу? Разве может он вообще смотреть в глаза нормальным людям?.. Сквозь громкие мысли Итэр не сразу различает осторожный стук в дверь. Он затихает почти мгновенно, в ужасе распахивая глаза. Это ведь Сяо. Это не может быть кто-то другой. Но что ему нужно? Зачем стучиться посреди ночи в его комнату? Как Итэр может показаться ему в таком виде? Паника мгновенно подкатывает к горлу. Может, притвориться спящим? Сделать вид, что не слышит? Через дверь спросить, что Сяо от него нужно?.. Пальцы ожесточенно впиваются в свежие порезы сквозь салфетку, тем самым заглушая подступающую истерику. Подкатившие прямо к груди феромоны тоже получается вновь запереть обратно, взяв себя под какой-то мнимый контроль. Может, Сяо хочет попросить о помощи с перевязкой. Может, что-то случилось. Может, он услышал всхлипы и хочет попросить Итэра заткнуться… Итэр трясущимися руками берет еще несколько салфеток и прижимает их к ране, после чего резко встаёт, слегка пошатнувшись от помутнения в глазах. Он натягивает штаны практически на автомате, влажными салфетками стирает кровь с пальцев и ладоней и делает несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы прийти в какое-то подобие порядка. Ему страшно. Он не хочет выходить. Он не знает, что его ждет, но несмотря на это он всё равно на негнущихся ногах подходит к двери. Нервно сглотнув, он всё же дергает ручку на себя и выглядывает в коридор, ожидая столкнуться с недовольным лицом Сяо, но… видит лишь пустоту. Показалось? Или Сяо просто наплевал и не дождался?.. Взгляд сам по себе соскальзывает виновато вниз, и кровь в жилах просто замирает, когда Итэр замечает стоящую в углу рядом с дверью табуретку, на которой глаза тут же цепляются за кружку с чаем и маленькую записку. Итэр хмурится непонимающе. Он не знает, что ему делать. Не знает, как себя вести, потому что, блять, это какой-то розыгрыш? Он еще раз окидывает коридор взглядом и замечает, что дверь в комнату Сяо плотно закрыта. Тогда что всё это значит? Он всё же пересиливает свой страх и тянется к записке, которая почти что обжигает кончики пальцев, когда Итэр ее, наконец, касается. Он не верит собственным глазам, когда разворачивает ее и видит короткий текст. Всё это кажется дурным сном… «Еще раз спасибо за пантенол. Он и правда хорошо помогает. А чай хорошо помогает от бессонницы. Надеюсь, тебе понравится.» Понравится?.. Сяо надеется, что Итэру это понравится? Почему его заботит такая ерунда? Почему он переживает о бессоннице Итэра, когда и сам не спит по ночам? Что происходит? Почему сердце вдруг начинает стучать так оглушительно громко, что аж слезы выступают на глазах? Почему хочется снова схватиться за лезвие и просто изрезать себя до полусмерти?.. Итэр забирает кружку одеревеневшими пальцами, снова запираясь в комнате. Он втягивает носом аромат, исходящий от чая, и покрывается мурашками, когда чувствует ненавязчивый запах сирени. Из глаз всё же брызжут слезы, которые Итэр бегло смаргивает. Он бережно откладывает записку на стол и, сев на кровать, всё же делает глоток. Чай и правда очень вкусный. Сирень, почему-то, напоминает Итэру о детстве. Не о том, где отец вбивал ему в голову то, что он ничтожество. А о том, где Итэр любил в одиночку слоняться по улицам весной, вдыхая этот приятный запах. О том, когда он еще не знал, что станет альфой. О том, где он, наверное, пусть и иногда, но был счастлив… На мгновение губы трогает легкая, почти незаметная улыбка, которую Итэр прячет в кружке с чаем. Эти мгновения остались далеко в прошлом. Здесь, в настоящем, на его руках всё еще заметна застывшая кровь, а бедро ноет от боли. В настоящем Итэр не заслуживает счастья, и это, пожалуй, единственная вещь, которая всё ещё стабильна в его отвратительной жизни.

***

Всё начинает катиться по наклонной постепенно, с каждым днём набирая обороты всё стремительнее и стремительнее. Теперь Сяо всё чаще приносит ему чай, оставляя кружку за дверью, а Итэр в свою очередь продолжает подкидывать в аптечку бинты и обезболивающие, которые исчезают оттуда со стремительной скоростью. Итэр не знает, как у Сяо проходит заживление, но, вероятно, подобные повреждения не исчезают так быстро, как хотелось бы. Они всё ещё не общаются друг с другом. Они всё ещё избегают друг друга в квартире, курят в разное время и отмалчиваются, если сталкиваются на кухне или в коридоре, но теперь это молчание каждый раз заставляет Итэра заходиться в беззвучной дрожи, потому что сердце больше не может реагировать на Сяо спокойно. Потому что Сяо проявляет невероятную тактичность в сторону Итэра, и это, черт возьми, заставляет весь мир перевернуться с ног на голову, и что с этим делать — Итэр не имеет ни малейшего понятия. С каждой новой кружкой чая и короткой запиской в духе «хороших снов» или «удачного завтра дня» Итэр сходит с ума всё сильнее, путаясь в догадках и просто утопая в мыслях о Сяо, не понимая, что делать дальше. Он никогда не сталкивался с подобным. Никогда и никто не проявлял в его сторону подобную заботу. Никто, черт возьми, не делал ничего просто так. Но Сяо, судя по всему, ничего не ждет в ответ, потому что, если бы он что-то хотел, то хотя бы попытался вывести Итэра на диалог, а он… просто молчит, и это убивает Итэра изнутри сильнее, чем участившиеся сбои собственного организма. Итэр не знает, что с ним происходит, но теперь всё чаще он начинает замечать за собой неестественные поддергивания и иногда невозможность сдерживать свои же феромоны даже под воздействием подавителей. Принимаемая им доза уже давно выходит за все допустимые значения, но новые подавители достать не так-то просто, особенно для альф. Потому что в их мире альфам не нужно прятаться. Потому что они в этом мире главные, и Итэр ненавидит себя за то, что родился с этим ярлыком, и теперь он не в силах повлиять на это даже бешеным количеством таблеток. С каждым днём он чувствует себя всё хуже, и навязчивые мысли о мотивах Сяо сводят его с ума всё сильнее и сильнее. Почему он к Итэру так добр? Почему не просит ничего взамен? Почему его не отталкивает уродливый вид Итэра? Почему он вообще тянется к такому как Итэр? Почему Сяо… такой? Новые порезы не помогают сдерживать иногда вырывающиеся феромоны, и Итэр теперь курит всё больше, стараясь окружить себя запахом табака и замаскировать в нём едва заметные цветочные нотки. Слезы теперь посещают его всё чаще, а нервы, порой, сдают так сильно, что приступы истерик теперь настигают Итэра даже на учебе. Работать с каждым днем становится всё сложнее, концентрироваться на задачах тоже, и Итэр уже даже не понимает, сколько таблеток в день он выпивает, откровенно наплевав на собственное здоровье. И в один из дней всё окончательно рушится. Итэр ощущает сильнейший приступ тошноты во время ужина. Он списывает это на несвежие макароны, а потому просто игнорирует — ему не впервой испытывать боль, головокружение и стоящий ком в горле. Но когда его начинает бить холодный озноб, то отмахнуться от этого уже не получается. Едва удерживая себя трясущимися руками за стены, он доползает до туалета, тут же выблевывая всё содержимое желудка. Ему мерзко. Ему плохо. Во рту стоит отвратительный привкус желчи, а горло дерёт с каждым новым позывом только сильнее, но это даже не самое страшное. Самое страшное состоит в том, что Итэр ощущает странное помутнение в голове, сигнализирующее о том, что подавители не справляются с его в край сбившимся циклом. Всё внутри натурально холодеет, и Итэр едва ли не падает прямо на пол в чертовом туалете, всё ещё ощущая на губах привкус рвоты. Его охватывает животный ужас, а озноб только усиливается от мыслей о том, что Сяо сейчас дома. Сяо скорее всего всё слышит, и если он выйдет из своей комнаты, то он может уловить феромоны Итэра, которые неконтролируемо просачиваются сквозь его кожу и вызывают у Итэра приступ настоящей паники. Нужно найти в себе силы встать. Нужно добраться до комнаты и выпить еще подавителей, хотя за сегодня он уже выпил в два раза больше нормы. Нужно расковырять старые раны и наделать новых, чтобы хоть как-то отсрочить подступающую катастрофу. Нужно снова сходить в аптеку и достать новые таблетки. Нужно, блять, сделать хоть что-то, потому что организм явно трещит по швам и потому что Итэр не хочет всё рушить сейчас. Он только начал привыкать к новой жизни и новому городу. Он только-только почувствовал мнимое и временное спокойствие. Он не может сейчас всё испортить. Сяо не должен узнать. Никто, блять, не должен узнать… Итэр едва находит в себе силы встать на ноги, но его тут же выворачивает в новом приступе рвоты. Всё тело трясет, словно в лихорадке, а пот начинает струиться со лба всё отчётливее, и Итэр истерически пытается взять себя в руки. Нельзя, чтобы Сяо учуял его феромоны. Нельзя, чтобы он понял, что Итэр врал всё это время. Нельзя, нельзя, нельзя… Итэр всё же вскакивает на дрожащие ноги, когда приступ тошноты немного отпускает. Он тут же пошатывается, едва не падая, но всё же опирается ладонью на стену. Главное сейчас дойти до ванной, а потом до комнаты. Главное не разбудить Сяо… Когда туман начинает заволакивать его сознание, Итэр не успевает даже вздохнуть. Последнее, что он помнит, это как он полощет рот в ванной, а следом — как больно колени сталкиваются с полом. А дальше — кромешная темнота…

***

Когда Итэр приходит в себя, первое, что бросается ему в глаза — это яркие лампы на потолке, слепящие и без того режущие болью глаза. До слуха доносится мерзкое пиканье какого-то аппарата, а в нос ударяет весьма непривычный медикаментозный запах, который говорит лишь об одном — Итэр в больнице. Попытки напрячь затуманенный разум не приводят ни к чему, кроме яркой вспышки головной боли. Итэр не помнит, как оказался здесь. Он не помнит, чтобы вызывал скорую, так же как и не помнит, успел ли он дойти до своей комнаты. Он помнит, что упал, но всё остальное теряется где-то за гранью воспоминаний. Он снова открывает глаза, но на этот раз не смотрит в потолок, а сразу поворачивает голову вбок, замечая длинную трубку, тянущуюся к предплечью. Капельница? Но почему? Неужели из-за тошноты? Что происходит? Как он вообще здесь оказался?.. Вопросы остаются без ответов. Сколько Итэр лежит вот так один — он не знает. Он успевает вдоль и поперёк рассмотреть свою палату, в которой он, почему-то, абсолютно один. Успевает еще несколько раз прокрутить в голове вчерашние события до обморока, а еще успевает вновь поймать приступ паники от того, что сейчас он находится в слишком уязвимом положении, а собственное ватное состояние не даёт возможности даже понять, распространяет ли он феромоны вокруг себя или нет… Итэр уже вновь начинает засыпать, когда в палату всё же заходит медсестра. На обрушившийся шквал вопросов она отвечает коротко: — Все вопросы зададите вашему лечащему врачу утром. И Итэр так и остается без ответов до самого утра и с новой капельницей, действующей ему на нервы. Он не хочет здесь находиться. Он просто хочет домой. Он хочет вспомнить хоть что-то. Он хочет понять, как оказался здесь. Он просто хочет принять подавители и спрятаться в своей комнате… Он просто хочет закрыть глаза и исчезнуть. Но исчезнуть не получается, так же как и не получается очнуться уже у себя в квартире, спихнув всё это на дурной сон, потому что утром он снова открывает глаза в больнице и окончательно приходит в себя тогда, когда в палату заходит врач и почти бесшумно присаживается на стул рядом. Итэр пробегает по ней пустым взглядом, подмечая лишь то, что от неё не исходит никаких феромонов. На остальное ему, по большей части, всё равно. Он просто хочет домой… — Почему я здесь? — спрашивает Итэр осипшим голосом и морщится от того, насколько, должно быть отвратительно-жалко он выглядит сейчас, лежа таким грязным, раздавленным и ослабшим на больничной койке. — Это я должна спросить у вас, — спокойно отвечает врач и открывает какие-то записи, бегло пробегая по ним взглядом. — Итэр, верно? — уточняет она, и Итэр лишь бесшумно кивает, поджимая уязвленно губы. — Был доставлен на скорой в два часа ночи. Со слов друга — бета, которому стало плохо после вечернего ужина. После промытия желудка были взяты анализы, в ходе которых был выявлен настоящий вторичный пол, а также явные отклонения от нормы по многим пунктам. Сильнее всего нарушены гормональные показатели, отвечающие за работу феромонов, а именно — критически занижены значения, связанные с выработкой альфа-гормонов, что влечет за собой риски бесплодия, всевозможные нарушения работы альфа-желëз и полную неспособность к половому влечению… Так что это я должна у вас узнать — почему вы оказались здесь и с чем связаны такие тяжелые нарушения в работе организма? — проговаривает врач без единой паузы, а у Итэра с каждым произнесённые словом всё сильнее мутнеет в глазах от подкатывающей к горлу паники. Ну конечно, скорую вызвал Сяо. Ну конечно, он не смог просто наплевать на валяющегося в коридоре без сознания соседа. Конечно, он не мог просто сделать вид, что ничего не произошло. Черт возьми, Итэр доставил ему кучу проблем, и за это себя хочется хорошенько ударить, а лучше — просто изрезать себе каждый нетронутый сантиметр кожи, потому что ничто уже не поможет отмыться от этого позора. Уже ничего не спасет его от диалога с Сяо. Ничто не спасет его и от разговора с врачом, которая всё ещё сидит напротив и терпеливо ждет от него хоть какого-то ответа. А Итэр не хочет отвечать. Он хочет просто сбежать. Хочет закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Хочет умереть прямо на этой чертовой койке, только бы не объяснять врачу причину, по которой он оказался здесь… — Меня действительно затошнило от еды, — произносит Итэр тихо, не глядя глаза в глаза, и в ответ слышит тяжелый вздох, который будто гвоздём врезается в лёгкие, вызывая в груди болезненный спазм. Конечно, врач понимает, что Итэр откровенно врет. Конечно, у него не могут быть такие показатели от еды. Конечно, она уже, наверное, встречала таких ничтожеств как он, и ей, наверное, откровенно наплевать на него и его проблемы. Сейчас она взбесится, но это будет даже к лучшему. Пусть лучше его выгонят из больницы, чем попытаются ему «помочь». — Итэр, послушайте меня, — всё ещё мягко, но с большей настойчивостью говорит врач. — В вашей крови, на момент попадания в больницу, был зафиксирован превышающий все критические значения бета-ген… Отсюда мы можем сделать вывод, что у вас случилась передозировка подавляющими препаратами. Вы хоть понимаете опасность ситуации, в которой вы находитесь? Итэр не понимает. Ему абсолютно плевать на опасность и на то, как это отразится на его организме. Ему плевать на пониженное либидо, на отсутствие гона и на риск бесплодия. Ему наплевать даже на летальный исход. Он не видит смысла в этой жизни. Он знает, что никогда не найдёт себе пару, будучи таким бракованным. Он знает, что сдохнет в одиночестве, так зачем же стараться и пытаться продлить свои страдания? Его жизнь не стоит даже жалких попыток за нее побороться… — Вам необходима госпитализация и длительное лечение, которое восстановит ваш гормональный фон… — так и не дождавшись ответа, начинает говорить врач, но Итэр тут же ее прерывает. — Я ведь могу отказаться? Врач замолкает на несколько секунд. — Почему вы хотите отказаться? — отвечает она вопросом на вопрос, и Итэр, сквозь всё ещё дико подавленное состояние ощущает подкатывающую панику, которую тут же сглатывает, вовремя взяв себя в руки. — Потому что мне это не нужно. Я осознаю все риски, и я хочу уйти, — на одном дыхании выпаливает он и стискивает дрожащие пальцы в кулаки, жалея о том, что сейчас не может потянуться к бедру, чтобы привычно разодрать недавние порезы. Снова палату окутывает тишина. Итэр так и не поднимает глаза, лишая врача возможности хоть что-то считать по его тревожно бегающим зрачкам, а спустя пару долгих секунд воздух заполняется тихим скрипом карандаша по бумаге. — Это название подавителей, которые только недавно появились на рынке. Они значительно сильнее всех существующих, а также менее губительны для вашего здоровья. А это — номер телефона хорошего психотерапевта… — тихо произносит врач и протягивает Итэру маленькую бумажку с карандашными записями. — Я позову медсестру. Она уберет капельницу и принесет документы для выписки… Будьте аккуратны, Итэр… — заканчивает она свою речь и, дождавшись лишь короткого кивка, выходит из палаты, оставив Итэра один на один с громко стучащим сердцем и слезами, стоящими в глазах.

***

Когда Итэр, наконец, выходит в холл больницы, зарождающаяся в палате паника с новой силой накатывает на и так измученный организм, потому что, блять, Итэр видит Сяо, и всё тело вмиг охватывает ужас, потому что он был уверен, что у него еще есть время подумать о том, как оправдаться перед ним. Итэр думал, что сейчас неспеша доедет до дома, по пути зайдет в какую-нибудь неприметную аптеку и купит там подавители, которые посоветовала врач. Он думал, что за это время он сможет построить в голове убедительную легенду для Сяо на случай, если тот спросит, что случилось. Он думал, что сможет купить по дороге домой новый чай в качестве извинения за причиненные неудобства… Но все эти мысли разбиваются в прах, потому что Сяо здесь. Он сидит в одиночестве на лавке, листает что-то в телефоне, и Итэр испытывает моментальный укол стыда за своё существование. Он не знает, что сказать, когда пойдет к… соседу? Знакомому? Другу?.. Как начать разговор? Сразу извиниться? Или просто позвать домой? Как подобрать слова? Пока Итэр копается в своих мыслях, Сяо вскидывает взгляд, скучающе осматривает холл и тут же оживает, когда замечает замеревшего в нерешительности Итэра. Он подскакивает со своего места так резко, что Итэр задерживает дыхание от подскочившей к горлу паники. Сяо довольно быстро приближается, напирает всем своим существом, и Итэр инстинктивно делает шаг назад, тут же опуская взгляд в пол. Это неловкое отступление будто приводит Сяо в чувства, и он тоже замирает — рядом, но не достаточно близко, чтобы это стало катастрофой. И Итэр весь сжимается изнутри, потому что не понимает, что его ждет. Что Сяо знает? Рассказали ли врачи ему о ситуации? Хочет ли он Итэра обвинить в нарушении спокойствия? Хочет попросить съехать? Хочет его ударить?.. — Ты в порядке? — спрашивает Сяо тихо, и Итэр, наконец, делает судорожный вдох. — Врачи сказали, что тебе будет нужна госпитализация, и что, возможно, ты останешься в больнице не меньше, чем на неделю… Итэр нервно сглатывает, привычно пряча руки в карманы штанов и надавливая на порезы. Ему хочется на воздух. Хочется покурить. Хочется остаться одному, но Сяо прождал его столько времени, и Итэр просто обязан объясниться перед ним. Нужно придумать хоть что-то. Нужно сказать, что всё в порядке. Черт, нужно хоть что-то уже сказать… — Ты просидел здесь всю ночь? — спрашивает Итэр едва слышно, и в ответ получает лишь лаконичное «да», которое дрожью отзывается во всем теле. — Зачем? Итэр правда не понимает Сяо. Он не понимает, зачем тот разговаривал с ним тогда на балконе. Не понимает, зачем принес перчатки в тот вечер, когда Итэр собирал осколки кружки. Не понимает, зачем он писал те записки и приносил чай к двери комнаты. Итэр просто не понимает, почему Сяо делает всё это. Подобные жесты сводят Итэра с ума. Сяо весь сводит Итэра с ума, и его поведение не вписывается в привычные рамки восприятия Итэра, который привык жить по принципу «никто никогда не делает ничего просто так»… — Волновался за тебя, — отвечает Сяо спокойно, и Итэр всё же вскидывает полный непонимания взгляд и сталкивается с уставшими глазами Сяо. Итэр не верит в услышанное. Он не верит, что Сяо может волноваться за незнакомого ему человека. Итэр не понимает, почему Сяо вообще не наплевать на него… — Ерунда, — отзывается Итэр сдержанно, и Сяо на это качает головой, вызывая мурашки по всему телу. — Ты упал в обморок. Это совсем не ерунда, — не соглашается Сяо, и Итэр едва сдерживается, чтобы просто не сорваться и не убежать куда-нибудь подальше, только бы не чувствовать себя таким жалким и ничтожным в глазах такого сильного человека, как Сяо. — Тебя выписали? — Да. Ничего серьезного, — врет Итэр и снова уводит взгляд в сторону, стыдясь своего существования сейчас так сильно, как никогда. — Тогда я вызову такси. Поедем домой, — заключает Сяо, и Итэр очень хочет отказаться. Он не должен принимать эту заботу, не должен оставаться в долгу, не должен, блять, проявлять свой мягкий характер, тем более сейчас, когда капельницами ему вывели основную часть подавителей из крови. Но Сяо не дожидается его отказа. Он достает телефон и довольно быстро заказывает им такси до дома, а Итэр только и может, что стоять рядом и царапать кровоточащие порезы сквозь ткань кармана, ощущая собственную беспомощность. Его тело всё ещё до безобразия слабое после вчерашнего. Ему всё ещё тяжело стоять на ногах. Врач сказала, что в его крови превышен бета-гормон, а значит и феромоны сейчас имеют лишь нейтральный окрас, а значит можно расслабиться хотя бы на полдня. Хотя бы на чуть-чуть. Самую малость. Итэр так устал… Они доезжают до дома в полной тишине. Сяо не допытывается до правды, не требует объяснений и извинений. Кажется, он ведет себя так же, как и обычно — чуточку безразлично и довольно заебано. Значит, он не знает, что Итэр — альфа. Значит, всё осталось в тайне. Значит, Итэр может поддерживать свою ложь еще какое-то время, и это приносит уставшему от тревожности сердцу мимолетное облегчение. — Я могу приготовить что-то поесть. Ты, наверное, голодный, — говорит Сяо уже в квартире, и Итэр в который раз за эти долгие сутки задаётся вопросом «почему». Почему Сяо делает всё это? Почему просто не отмахивается от Итэра, как от бракованной вещи? Неужели чувствует себя обязанным только потому, что они вместе учились в детстве? Или все гораздо сложнее? Почему Сяо такой сложный?.. — Не стоит, — односложно отвечает Итэр и уже хочет скрыться в своей комнате, но замирает, когда слышит голос Сяо в спину. — Я сделаю кашу. Ты поешь со мной на кухне или принести тебе тарелку в комнату? Итэр хочет провалиться сквозь землю. Он просто хочет понять, что творится в голове Сяо. Он просто, блять, хочет понять, почему Сяо ведет себя так?.. Итэр не отвечает. Он бегло скрывается в своей комнате, хлопнув за собой дверью, и, оставшись наедине с самим собой, просто оседает на колени, запоздало ощущая бегущие по щекам слезы. Это неправильно. Всё, что происходит, это катастрофа. Сердце стучит в груди как сумасшедшее, а феромоны неконтролируемо вырываются наружу, и Итэр не понимает, что с ним происходит. Он никогда подобного не испытывал. Он никогда не сталкивался с подобной заботой. Он не знает, как себя вести и как отплатить Сяо за всю его доброту. Черт, Итэр просто не понимает, чем заслужил всё это… Новые порезы всё же приводят в чувства. Бушующая в груди паника отходит на второй план и феромоны получается немного поунять, хотя полностью успокоиться у Итэра не получается. Он не знает, откуда вообще находит смелость, чтобы всё же выйти из комнаты и на ватных ногах прийти на кухню. Он не знает, что скажет, но очень хочет всё же понять — что движет Сяо и почему он ведёт себя так… Сяо уже успел переодеться в домашнюю одежду. На его руке уже нет повязки, и только сейчас Итэр замечает еще не заживший, но заметно побледневший ожог. Сяо стоит у плиты, помешивает кипящую кашу в кастрюле, и весь его уставший вид заставляет сердце Итэра болезненно съежиться. Сяо ведь не спал всю ночь. Он просидел в больнице несколько часов и прождал Итэра. Он сказал, что волновался. Он просто сводит Итэра с ума… — Почему ты делаешь всё это? — спрашивает Итэр тихо, когда Сяо бросает на него взгляд через плечо, одновременно с этим выключая плиту. — А должна быть причина? — вопросом на вопрос отвечает Сяо, и Итэр ощущает мурашки по всему телу, когда Сяо, наконец, поворачивается к нему полностью и так и замирает, будто заранее готовый к дальнейшему диалогу. — Да… Чай, записки… Больница… Ты просидел там всю ночь… Почему? Я не понимаю… — торопливо произносит Итэр и снова прячет взгляд где-то на полу, не находя в себе силы посмотреть Сяо в глаза. Сяо отвечает не сразу. Его молчание с каждой секундой всё сильнее заставляет Итэра нервничать, потому что он не знает, чего боится сильнее — того, что Сяо скажет горькую правду, или что он придумает какую-то сладкую ложь… — Потому что ты мне интересен. Это единственная причина, — отвечает Сяо спустя, кажется, целую вечность, и эти слова ударяют поддых сильнее, чем Итэр ожидает. — Что за ерунда… — одними губами шепчет он и уже делает шаг назад, чтобы сбежать, но замирает, когда Сяо опять начинает говорить, каждым словом будто оставляя новые порезы по всему телу. — Просто ты тоже не вписываешься в это общество… Я вижу, что тебя тоже тошнит от всех этих «норм», которые нам навязывает окружение. Я вижу, что ты тоже никому не доверяешь… — Сяо делает небольшую паузу, и Итэр поднимает ошарашенный взгляд, сталкиваясь с уставшими глазами, направленными прямо на него. — Если я не прав, и на самом деле ты тащишься от всего этого дерьма, связанного с феромонами и с озабоченными животными, которые нас окружают, то я пойму и больше не буду навязывать тебе своё общество. Но если я прав… то было бы славно, если бы ты дал нам шанс, — заканчивает свою речь Сяо, и Итэр впервые за все эти месяцы замечает в его глазах не простую заебанность, а невысказанную боль, которую тот умело прячет где-то в глубине души. Дать шанс? Им? Итэр не уверен, что это хорошая идея, потому что, черт… Несмотря на подавители, Итэр ведь принадлежит к этим самым озабоченным животным. На нём висит чертов ярлык с самого детства, и отклеить его Итэр не может, как бы не старался. Если Сяо считает его бетой, то, когда он узнает правду, наверное, очень сильно разозлится. Наверное, тогда всё разрушится окончательно, и Итэр просто не выдержит очередной переезд. Наверное, сближаться с Сяо очень-очень дерьмовая идея… Но Итэр всегда был бракованным. Он всегда был неправильным. И сейчас, когда разум буквально орёт о том, что нужно бежать, Итэр, зачем-то, слушает своё израненное сердце, которое просит понимания и тепла. Сяо ведь ничего не требует взамен. Сяо говорит, что понимает Итэра. Сяо видит в Итэре человека, а не ярлык. Так почему бы не попробовать? Почему бы не узнать, каково это, когда к тебе тянутся не под воздействием феромонов?.. — Спасибо, Сяо, — только и может, что выдавить из себя Итэр, и ответом ему служит слабая, но искренняя улыбка.

***

Вопреки опасениям Итэра, они не становятся друзьями в одночасье. Они не начинают проводить всё время друг с другом, не выворачивают друг перед другом души наизнанку и не чатятся в сообщениях, продолжая держать мнимую дистанцию. Итэр не знает, действует ли Сяо так осторожно, потому что сам боится их сближения, или просто проявляет тактичность, но даже так — Итэр ему безумно благодарен. Они начинают с малого. Совместный завтрак и ужин. По большей части в тишине. Реже — тихо перекидываясь парой фраз о том, как прошел день. Сяо не говорит прямо, но Итэр ощущает, что тому их вечерние посиделки друг с другом помогают избегать одиночных пьянок. Для Итэра же это становится одновременно и островком безопасности и новой причиной, по которой он снова и снова берет в руки лезвие, оставаясь наедине с собой. Общение с Сяо — ненавязчивое. Оно практически незримое, можно сказать, едва ощутимое в сигаретном дыму. Молчание для них обоих значит куда больше слов, и Итэр это правда ценит. Он ценит то, что Сяо не лезет к нему в душу. Ценит то, что он не допытывается до постоянной хромоты Итэра, до его нервного состояния, до его панического страха общения с кем бы то ни было. Итэр правда ценит то, что Сяо просто находится рядом… Но вместе с этим Итэр от этой связи сходит с ума, потому что, черт… он слишком быстро привязывается к их молчаливому сосуществованию. Раньше безразличие Сяо пугало. Раньше его мотивы были неизвестны, и потому Итэр находился в бесконечном стрессе, но теперь всё это осталось позади. Теперь Итэр знает, что Сяо видит в нём человека — ни бету, ни омегу и ни альфу, а человека. Сяо ненавидит эти ярлыки, и Итэр в какой-то момент окончательно перестает рассуждать на тему того, к какому полу относится Сяо, потому что это, в общем-то, и не важно. И именно эта мысль пугает Итэра сильнее всего. Его пугает то, как сильно рядом с Сяо он теряет бдительность. За комфорт всегда надо платить. За всё всегда нужно платить. Итэр выжег себе эту аксиому прямо на подкорке, и теперь он боится момента, когда наступит час расплаты. Он честно старается не впускать заебанного Сяо в свое сердце, но не получается. Он честно старается не привыкать к тихому курению друг с другом ночью, но не получается. Итэр изо всех сил старается не привязываться к редким, но искренним разговорам друг с другом на кухне, но не получается. Не сближаться с Сяо не получается… И поэтому, когда в один из дней Сяо приходит домой особенно подавленным, Итэр чувствует болезненную тревожность в груди, от которой не получается отмахнуться. А еще не получается отмахнуться от чужих тошнотворных феромонов, которыми окутан Сяо. Сладкий, отвратительный медовый запах. Итэр помнит его. Он помнит, что Чайльд часто околачивается возле Сяо на учебе. Он помнит, что Сяо ему, судя по всему, не безразличен, и от этой мысли теперь, почему-то, по-странному неприятно. Чувствовать его феромоны в их квартире отвратительно. Видеть в глазах Сяо еще большую усталость, чем обычно — почти что убийственно. — Не хочешь выпить со мной? — впервые за эти недели их неловкой дружбы предлагает Сяо, и Итэр, хоть и не хочет, всё равно соглашается, потому что ощущает себя обязанным. Всё их спокойствие — до безобразия хрупкое, ведь никто из них так и не открылся за всё это время. Они, по сути, всё ещё незнакомцы друг для друга, которые пытаются найти успокоение в немом сосуществовании, но Итэр просто не может бросить Сяо одного в таком состоянии. — Я не против, — отзывается Итэр и снова морщится, когда Сяо после этих слов проходит мимо и оставляет за собой шлейф из чужих феромонов, которые до нервной чесотки чужеродно ощущаются в их маленьком мирке. Итэр сам не понимает почему, но очень хочет потянуться руками к порезам. Хочет снова расцарапать себя до крови, хочет выдрать себе сердце из груди, лишь бы только не чувствовать. Лишь бы только не ощущать странную тяжесть в лёгких от этого медового запаха. Лишь бы не ощущать, как бракованный альфа скребется где-то на дне его израненной души, инстинктивно пытаясь выпустить феромоны, чтобы перебить этот отвратительный запах, но Итэр убивает все эти инстинкты накорню, потому что его ген — всего лишь ошибка. Так же как и он сам… — Есть вино, виски, коньяк и водка. Что будешь? — интересуется Сяо, когда открывает шкафчик на кухне, а Итэр и не знает, что ответить, потому что он никогда не пил. Он даже не уверен, что ему можно мешать подавители с алкоголем, но он не хочет оставлять Сяо одного. Он не хочет отсиживаться в своей комнате, пока Сяо будет напиваться в одиночестве и пытаться выкурить чужой запах с собственного тела. Он не хочет оставаться в стороне, даже несмотря на то, что Сяо все равно ничего не расскажет и не откроется ему. Просто Итэр хочет быть рядом, и этому нет никакого рационального объяснения. — Вино, — отвечает Итэр, и Сяо молча берет нужную бутылку, прихватив для себя еще виски. Они привычно уходят на балкон. Привычно садятся на пол. Привычно закуривают в тишине. Сяо курит свои сигареты с сиренью, и это уже становится чем-то, как будто бы, даже родным и в то же время режущим сердце изнутри, потому что, черт… Сирень теперь ассоциируется только с Сяо. Сейчас, когда весна уже в самом разгаре, Итэр не может не думать о нём, идя по улице и вдыхая этот запах цветущей сирени. Сяо любит чай с сиренью, сигареты с сиренью и сам он всегда пахнет сиренью, и запах этот — такой слабый, ненавязчивый, совсем не такой, как у феромонов. Это что-то совсем другое — такое живое, лишенное ярлыков и инстинктов, такое… человечное. Весь Сяо ощущается до дрожи человечным, и он манит к себе, притягивает, буквально врастает под кожу этим запахом, и Итэр сходит с ума от того, как легко он позволяет рушить годами выстроенный барьер вокруг своего сердца. — От меня несёт этим ублюдком, да? — первым нарушает их молчаливое курение Сяо, и Итэр поднимает на него виноватый взгляд. — Немного, — врёт он, сам не понимая, почему, и Сяо на это хмыкает абсолютно без улыбки и, наконец, делает первый глоток прямо из бутылки. — Он весь день таскался за мной сегодня и душил своим запахом… В который раз предлагал провести с ним гон… — безэмоционально произносит Сяо, а у Итэра глаза распахиваются в ужасе, потому что, блять… Как можно предлагать подобное? Как можно вести себя вот так? Как можно быть настолько уверенным в себе ублюдком, чтобы пытаться силой феромонов вызвать влечение к себе?.. — Ненавижу его гребанный запах… Ненавижу гребанных альф… Ненавижу все эти течки, гон и прочее животное дерьмо… — вдруг шепотом цедит Сяо и делает еще один глоток, следом глубоко затягиваясь и окутывая себя густым облаком дыма. Итэр не отвечает, тоже следуя примеру Сяо и делая глоток из бутылки. По телу пробегают неприятные мурашки, а язык обжигает мерзкий привкус алкоголя. Вино на вкус — редкостная дрянь, но Итэр, не отрываясь, делает еще несколько глотков, надеясь лишь на то, что это поможет отогнать подкрадывающуюся нервную дрожь. Сяо ненавидит альф. Сяо ненавидит таких, как Итэр. Сяо ненавидит всю эту систему, и, блять, Итэр ее ненавидит тоже, но это не отменит того факта, что он тоже принадлежит к этим озабоченным животным. Он — часть системы, даже несмотря на подавители и на то, что он абсолютно не вписывается в установленные нормы. Итэр весь вдоль и поперек неправильный, и слезы комом подкатывают прямо к горлу, застывая там без возможности их сглотнуть или заглушить алкоголем. — Жизнь — то ещё дерьмо, — шепчет Итэр ту самую фразу, с которой началась вся их совместная жизнь, и испуганно замирает, когда вдруг до слуха начинают доноситься тихие всхлипы. Он поворачивается будто под гипнозом — медленно, осторожно, словно боясь разрушить всю атмосферу, и взгляд сразу же цепляется за вздрагивающие плечи и нервно вздымающуюся грудь. Итэр не может найти в себе силы, чтобы пошевелиться. Он чувствует себя так, будто его душу выпотрошили наизнанку, ведь… Он никогда не видел Сяо таким. Он никогда не видел Сяо дрожащим, всхлипывающим и подавленным. Сяо ведь в глазах Итэра всегда был альфой, на которого хотелось равняться. Сяо всегда был сильным, бросающим вызов каждому, кто посмотрит как-то не так. Сяо всегда был особенным. Но вот он сидит рядом, нервно курит уже почти истлевшую сигарету, глушит виски прямо с бутылки и, черт возьми, плачет. Итэр всё ещё не может пошевелиться, когда всё же поднимает взгляд и видит мокрые дорожки слез на бледных щеках. Он, кажется, даже не дышит, пока всматривается в потекшую красную подводку на уставших глазах, засматривается на сжатые в одну полоску губы и влажные ресницы. Итэр как будто бы только сейчас осознаёт, что вот таким он Сяо не видел никогда. Сяо не плакал даже когда ошпарил себе руку. Сяо всегда плакал за закрытыми дверями, а теперь он позволяет себе подобную слабость в компании Итэра. И это доверие просто разрывает сердце. Оно переворачивает весь мир Итэра с ног на голову. Такой Сяо, пахнущий мерзкими, тошнотворными, чужими феромонами, вызывает в груди странное, тянущее чувство, и Итэр впервые, пожалуй, за всю свою жизнь чувствует потребность в касаниях. — Я с самого начала чувствовал, что ты понимаешь меня, — сквозь слезы усмехается Сяо, и Итэр вздрагивает от того, как полностью истлевшая сигарета обжигает пальцы. Да, Сяо ненавидит альф. Да, если он узнает об Итэре правду, то просто выкинет его из своей жизни. Да, черт возьми, Итэр изначально знал, что сближаться с Сяо — это огромный риск. Но сейчас Сяо доверяет ему. Сейчас он, вероятно, хочет поддержки, хотя и не просит о ней прямо, но Итэр будто всей кожей ощущает это, а потому сам не осознаёт, как осторожно подаётся ближе, прикасаясь к дрожащим плечам Сяо ледяными пальцами. Итэр не знает, оттолкнут ли его сейчас. Он не знает, пожалеет ли Сяо на утро о том, что открылся такому ничтожеству, как Итэр, но, черт… Сейчас Итэр просто тянется навстречу, просто прижимается грудью к груди и накрывает ладонями острые лопатки, позволяя Сяо уткнуться в своё плечо лбом и скрыть в этом жесте свои слезы. В ноздри еще отчетливее ударяет мерзкий запах медовых феромонов и едва заметный, мягкий, такой родной запах сирени, и Итэр прикрывает глаза, пытаясь утонуть только в этом приятном цветочном шлейфе. Сяо не цепляется за него в ответ, не заходится в громких рыданиях и не раскрывает свою душу нараспашку. Сяо просто приобнимает так же неловко, так же осторожно. Он просто тихо всхлипывает в этих аккуратных объятиях, а Итэр задыхается в ворохе чувств. Ненависть к себе мешается в дикий коктейль вместе с той нежностью, которую он испытывает сейчас. Итэр знает, что не имеет права ощущать такой трепет. Он знает, что не имеет права на счастье. Но сейчас он испытывает что-то отдаленно похожее на удовлетворение, и это пугает. Это пугает так сильно, что хочется разодрать на себе кожу голыми руками. Итэр не должен был привязываться. Он не должен был, черт возьми, испытывать все эти странные чувства… Но он испытывает. Он вдыхает этот запах сирени, щекочущий лёгкие, и ощущает такое забытое умиротворение. Итэр впервые за всю свою ничтожную жизнь чувствует себя человеком…

***

В ту ночь они расходятся по комнатам лишь с рассветом. В ту ночь Итэр сам не замечает, как напивается, едва ли не засыпая прямо на балконе в полуобъятиях Сяо. В ту ночь барьер, выстроенный вокруг его сердца, окончательно разрушается, накрывая Итэра болезненным осознанием лишь на утро. Голова болит так сильно, что хочется прострелить себе виски, только бы не чувствовать всё это. Сердце в груди колотится как сумасшедшее от одних только смазанных воспоминаний, а тошнота буквально выворачивает Итэра наизнанку, стоит ему только доползти до туалета. Вероятно, алкоголь и правда не стоило мешать с подавителями. Вероятно, эта ночь уже никогда не сможет уйти из головы Итэра. Вероятно, вывернутый желчью желудок — это лишь малое наказание, которое Итэр заслуживает за свою бесконечную ложь. — Ты в порядке? — интересуется Сяо, когда Итэр, наконец, на дрожащих ногах выползает из туалета. — Просто вырвало, — отвечает Итэр сипло и глаза не поднимает, потому что стыдится. Стыдится себя, своей блядской сущности и своих чувств, гложащих изнутри. Стыдится того, что Сяо за него волнуется. Стыдится, стыдится, стыдится… — Не надо вызвать врача? — не отстает Сяо, а Итэр едва сдерживается, чтобы просто не сбежать, потому что он не знает, как смотреть ему в глаза после вчерашнего. — Нет, все в порядке, — отвечает он односложно и прячется в ванной, где впервые за всю свою жизнь он режет предплечье. Это так глупо — резаться на столь видном месте, но Итэр просто не может себя контролировать. По щекам бегут ледяные слезы, которые мешаются с горячими струями воды, стекающими по волосам и окровавленному телу. Итэр вдавливает лезвие глубже, с ужасом смотрит на пульсирующую совсем рядом вену и боится сделать этот последний шаг. Он всегда был трусом. Всегда был ничтожеством, не способным даже лишить себя жизни. Он гребанный кусок дерьма, который не заслуживает той нежности, которую он испытал сегодня ночью в объятиях Сяо. Итэр этого не заслуживает, а потому беспорядочно оставляет порезы на тонкой коже предплечья, окрашивая белоснежную ванну в отвратительный красный цвет. Его лихорадит от тошноты и усталости. Ему холодно, даже несмотря на горячую воду, льющуюся сверху. Ему паршиво так сильно, что хочется выдрать себе сердце голыми руками, только бы не чувствовать всё это… Итэр всегда чувствовал лишь негативные эмоции. Он чувствовал страх, когда очередной альфа пытался зажать его в туалете в старшей школе. Он чувствовал ужас, когда течный омега почти что спровоцировал его первый гон в институте. Он чувствовал отвращение, когда какая-то девушка-бета пыталась соблазнить его, наплевав на его чувства и даже толком не зная его имени. Итэр всегда чувствовал чересчур много, но чего он никогда не чувствовал, так это нежности. С Сяо он впервые узнал, как сильно может биться его сердце от простых объятий. Вчера ночью Итэр впервые узнал, каково это — испытывать влечение к человеческой душе, а не к красивой обложке… Итэр приходит в себя, кажется, спустя целую вечность. Он ощущает безумную слабость в каждой клеточке тела, а еще чувствует безумную боль, сковывающую его руку. Он видит то месиво, в которое превратил свою кожу. Видит свои бледные пальцы и кровавые разводы на белой шторке, но это его не пугает, потому что это мелочь по сравнению с тем, что творится в его душе. Как ему теперь разговаривать с Сяо? Как вести себя рядом с ним? Как продолжать врать о своей сущности? С каждым новым днем Итэр привязывается всё сильнее, а значит дальше пережить разрыв будет еще больнее, но как после вчерашнего рассказать про то, что он — альфа? Ничтожество. Гребанное ничтожество… Итэр выползает из ванны абсолютно обессиленным. Его всё ещё тошнит после вчерашнего, а теперь организм еще и ослаблен после потери крови, но это мелочи. Главное, что Итэр чувствует боль. Главное, что она помогает хоть как-то контролировать мысли и собственные, пусть и искалеченные феромоны. Главное, что, ощущая боль, Итэр хотя бы немного чувствует себя человеком, а не ничтожным альфой. — Я приготовил завтрак, — тихо произносит Сяо, когда Итэр заходит на кухню и так и замирает прямо в дверях, ощущая себя настолько неловко, насколько это вообще возможно. Сяо сегодня тоже выглядит довольно помято. От него уже не несёт чужими феромонами так сильно, но всё равно сквозь сирень сквозит эта мерзкая сладость, но Итэр слишком обессилен, чтобы хоть как-то реагировать на это. Сегодня у Сяо особенно явно выделяются синяки под глазами, волосы лежат в абсолютном беспорядке, а и так хрупкие плечи в огромной футболке выглядят еще более аккуратными и уставшими. Сяо сжимает губы в одну полоску, когда замечает на предплечье Итэра плотный слой бинтов. Итэр не знает, что он скажет, если Сяо спросит. Наверное, просто сбежит с кухни, как делал это всегда. Наверное, он не сможет выдавить из себя ни слова. — Я положу тебе еду. Садись, — вопреки ожиданиям произносит Сяо, спустя, кажется, бесконечную паузу, а потом поворачивается обратно к плите, где стоит маленькая кастрюля с кашей. Итэр послушно садится за стол, вот только его внешнее спокойствие совсем не вяжется с той пустотой, которая сейчас окутывает его сердце изнутри. После подобных срывов всегда накрывает апатия. После всплеска эмоций всегда наступает затишье, но на этот раз даже сквозь абсолютную пустоту Итэр чувствует, как сердце болезненно пульсирует от вида такого Сяо рядом. Сяо от него не сбегает. После такой ночи, где он буквально впервые предстал перед Итэром в таком виде, он не прячет глаза, не стыдится и не прячется. Сяо не такой, как сам Итэр. Сяо умудряется давать отпор наглым альфам вроде Чайльда, а потом стоически переносить этот мерзкий запах на себе, держась при этом с достоинством. Сяо доверяет такому лжецу как Итэр, и всё это звучит куда громче слов и взаимных признаний. — Сначала выпей таблетки, чтобы не затошнило от еды, — просит Сяо и кладет на стол две розовые таблетки, от которых Итэр не отказывается, хотя боль в желудке его почти не беспокоит. — Спасибо, Сяо, — всё же откликается Итэр, когда после таблеток перед ним оказывается тарелка с кашей, которая, как и всегда, выглядит до безумия аппетитно, хотя, может дело лишь в том, что ее приготовил Сяо. Они едят в полной тишине, и эта тишина, кажется, становится их постоянным спутником, и Итэр до сих пор не понимает, нравится ли ему то, что они молчат в компании друг друга, или же нет. Итэр не знает, хочет ли спросить про эмоциональное состояние Сяо. Не знает, имеет ли на это право. Итэр даже не понимает, значила ли эта ночь для Сяо хоть что-то, потому что тот выглядит абсолютно обычно — таким же безразличным, усталым и отстранённым. Итэр всё ещё Сяо не понимает, но несмотря на это он ощущает с ним душевное единение, какого не ощущал никогда и ни с кем… — Спасибо, что был со мной ночью, — вдруг произносит Сяо, когда Итэр уже делает шаг, чтобы уйти с кухни. Он замирает на мгновение, ощущая потребность в том, чтобы что-то сказать в ответ, но вдруг слезы подкатывают прямо к горлу, не давая вымолвить ни слова. За что Сяо говорит спасибо? Разве такое ничтожество как Итэр заслуживает такую нежность? Разве он заслуживает того, чтобы вообще быть рядом с Сяо?.. Единственное, на что его хватает, это на короткий кивок, который, Итэр уверен, не остается незамеченным, а после на стыдливое бегство в свою комнату, где он проводит весь оставшийся день, закопавшись в работу. Сяо в этот день, кажется, уходит на несколько часов из дома. Итэр не знает, куда, да и это не его дело. Они ведь толком не друзья. Черт, Итэр даже не знает, кто они друг другу, но мысли об этом он старается гнать от себя подальше, снова и снова вынуждая себя сосредотачиваться на работе. Короткий стук в дверь вырывает Итэра из рутиных задач уже ночью. Он чувствует бешеную усталость после целой ночи без сна, долгой работы и осознанной голодовки. Итэр ощущает себя так, будто по нему проехался трактор, но это куда лучше, чем вариться в собственных эмоциях и сгорать от непонятных чувств к Сяо. К двери он подходит не сразу, но когда выглядывает в коридор, то видит там небольшой пакет, оставленный, судя по всему, Сяо. «Эта мазь хорошо заживляет раны… Если нужна будет помощь — просто позови меня», — читает Итэр аккуратный текст с записки, и в глазах на долю секунды мутнеет. Итэр опирается спиной на захлопнутую дверь и беспомощно оседает на пол, не смея издать ни звука. Сяо купил для него мазь и бинты. Сяо без слов понял, что сотворил Итэр со своим предплечьем. Сяо, блять, не затронул эту тему за завтраком, не полез в душу насильно и не настоял на своей помощи. Итэр знает, что не заслуживает подобного, но сердце предательски скулит в груди, а рука, сжимающая записку, сама тянется к лицу, прижимая мелкий клочок бумаги к носу, тут же вдыхая едва заметный запах сирени. По щекам снова бегут слезы, но на губах появляется слабая улыбка. Итэр не знает, что чувствует к Сяо, но одно он знает точно — расплачиваться за это мимолетное счастье он будет так тяжело, что не факт, что он в принципе сможет пережить это…

***

Итэр так ни разу и не прикасается к мази, которую для него купил Сяо. Эти раны не заслуживают внимания. Эти раны нужны Итэру, чтобы он мог функционировать. Эти раны дарят ему мнимое ощущение контроля — над своими феромонами, над катящейся в бездну жизнью и над собственными растущими с каждым днем чувствами к одному парню, пахнущему сиренью. С той ночи проходит две недели. Две недели, за которые Итэр доводит своё саморазрушение до той точки, в которой в обычное время он бы уже искал билеты в другой город, чтобы сбежать от навалившегося на него дерьма, хотя называть так чувства к Сяо кажется настоящим кощунством… Итэр снова избегает встреч на кухне. Он снова перестает курить на балконе. Он снова запирается в четырех стенах, потому что боится того, как сердце реагирует на голос Сяо и на его въевшийся под кожу аромат. Подавители снова начинают сбоить, и Итэр не понимает, почему. Он с трудом контролирует феромоны, режется до обмороков у себя в комнате и тенью слоняется по институту, окончательно превращая себя в пустышку, недостойную внимания. Вот только во всей этот саморазрушительной тактике есть одна проблема — Сяо больше не ведет себя так же безразлично как раньше, и это приводит Итэра в одновременный восторг и ужас, потому что он не понимает, что между ними происходит… Сяо теперь носит еду ему к двери, оставляя ее на стуле вместе с короткими записками. Он постоянно приносит бинты и всякие обеззараживающие средства, проявляя заботу. Он заставляет сердце Итэра скулить от щемящего трепета, когда они пересекаются взглядами в институте, и Итэр снова замечает, как Чайльд настойчиво клеится к Сяо. И альфа внутри в такие моменты воет волком, потому что чувства к Сяо — странные. Они Итэру не знакомы. Они ему чужды. Но он не может отмахнуться от них, как бы не хотелось, потому что они рвутся наружу так отчаянно, как не рвались никогда, тем более под подавителями… И Итэр действительно в какой-то момент задумывается о том, чтобы сбежать, как делал это всегда, потому что он не знает, как выдрать чувства к Сяо из груди. Он не знает, что делать с желанием снова его обнять. Он не знает, что делать с желанием отмыть Сяо от чужих тошнотворных феромонов, которые режут обоняние даже сквозь закрытую дверь комнаты. Итэр просто хочет сбежать, а потому действительно начинает искать, куда бы он мог податься из ближайших областей, но все мысли о побеге вылетают из головы, стоит Итэру, в один из дней вернувшись домой, обнаружить Сяо в своей комнате, сидящим на полу, тяжело дышащим и обнимающим себя руками… — Что с тобой? — спрашивает Итэр хрипло и замирает, когда Сяо медленно поднимает голову и расширенными зрачками проскальзывает по всей его фигуре, наконец, фокусируясь на ничего не понимающих глазах Итэра. — Ты пьян? Вопрос повисает в воздухе без ответа. Итэр не знает, что ему делать, потому что Сяо, хоть и выглядит выпившим, ощущается совершенно не так, как тогда на балконе. От него гораздо сильнее чем обычно несет чужими феромонами, и Итэр не уверен, что хочет подходить ближе, потому что всё его нутро буквально выворачивает от их отвратительного запаха. — Итэр? — будто только сейчас придя в себя, удивляется Сяо, и его губы будто в замедленной съёмке растягиваются в неестественной улыбке, от которой по коже пробегают мурашки. — Я тебе отвратителен? — вдруг спрашивает он, и Итэр тут же тянется к предплечью, надавливая пальцами на порезы сквозь бинты и пытаясь привести себя в чувства, потому что, блять… Сяо ему не отвратителен. Напротив. Сяо будоражит его кровь. Один его такой вид и кружащие вокруг него чужие феромоны вызывают в груди странные чувства и, кажется, раздражение. Итэр не имеет право ощущать всё это, потому что он — бракованный. Он не альфа, не настоящий мужчина и уж тем более не защитник слабых. Он — ничтожество. И он не имеет права испытывать раздражение и… ревность? Итэр правда ревнует Сяо? Он правда способен на такие чувства? — Ты не можешь быть мне отвратителен, — наконец, произносит Итэр, и Сяо усмехается как-то горько, будто бы не верит в услышанное, и Итэр замечает, как пылает обычно бледная кожа и как всё же странно выглядят эти неестественно-расширенные зрачки в обычно безразличных глазах Сяо. — От меня несет этим ублюдком, — выплёвывает Сяо, и его тело начинает дрожать еще сильнее, чем до этого, вызывая в груди Итэра настоящую бурю неконтролируемых эмоций. Итэр хочет его коснуться — как тогда, на балконе. Хочет обнять его, прижать к себе, уловить аромат сирени, так ярко контрастирующий с тошнотворной сладостью, и просто позволить Сяо выплакаться. Раз Сяо здесь, в его комнате, наверное, он нуждается в поддержке. Наверное, ему так плохо из-за чужих феромонов. Наверное, узнай Сяо, что Итэр альфа, он бы не пришел к нему, ища понимания… Итэр, наконец, отмирает, медленно подходит ближе, игнорируя тошноту от запаха чужих феромонов, опускается на колени перед Сяо и прямо как тогда касается разгоряченной кожи на плечах ледяными пальцами. Сяо, не сопротивляясь, позволяет притянуть себя ближе, на этот раз куда охотнее обвивая руками талию Итэра и утыкаясь ему носом куда-то в ключицу. И Итэр на мгновение прикрывает глаза, вдыхает аромат сирени, ища в этом успокоение, а еще забывается на долю секунды в той боли, которая пульсацией разносится от предплечья по всему телу. И, пожалуй, это было бы лучшее время в жизни Итэра, не считая каждого проведённого мгновения с Сяо наедине, если бы не одно но… В слабом аромате сирени вдруг отчетливо ощущаются нотки чего-то незнакомого, чего-то нового и одновременно с этим пугающего. Итэр снова делает глубокий вдох, и голова вдруг начинает кружиться от яркого, почти физически ощутимого сексуального желания, вот только желание это не принадлежит Итэру. Оно принадлежит Сяо, и осознание, которое вдруг ледяной волной обрушивается на вмиг похолодевшее тело, заставляет Итэра в ужасе отшатнуться назад, едва не теряя равновесие и не падая на спину, будто поломанная кукла. Сяо — омега. Руки сковывает бешеной дрожью, а из груди вырывается нервный хрип, когда Итэр сталкивается с потерянными зрачками, направленными прямо на него. Сяо выглядит растерянным, и в глазах его читается непонимание, вот только Итэр и сам мало что понимает. Хотя нет. Одно он понимает точно — в его комнате сидит омега, который вдоль и поперёк пропитан чужими феромонами, и у этого омеги, кажется, начинается течка. — Я же говорил, что отвратителен тебе, — с язвительной усмешкой произносит Сяо, и Итэр едва сдерживается, чтобы не зарыдать в голос, потому что, блять… Сяо все эти годы был омегой. Он столько раз защищал слабаков, вроде Итэра. Он всегда мог дать отпор таким, как Чайльд. Да что уж там, он все это время был для Итэра опорой. Для гребанного альфы. Насколько нужно быть ничтожеством, чтобы всю жизнь, будучи альфой, пусть и бракованным, прятаться за спиной омеги? И да, Итэр ненавидит все эти стереотипы, но осознание собственной слабости ударяет по остаткам самоуважения так сильно, что аж в глазах на долю секунды темнеет… — Не в этом дело, — дрожащим голосом отвечает Итэр и снова ощущает головокружение, когда в ворохе чужих феромонов различает слабые, но довольно ощутимые феромоны Сяо. Сяо по-прежнему пахнет сиренью, но теперь его запах более глубокий, насыщенный и многогранный. Теперь Итэр чувствует каждую его эмоцию. Он чувствует слабую обиду, боль и всё ещё яркое возбуждение, и этот коктейль просто кружит голову, потому что Итэр боится, что правда о нём вскроется сейчас. Ведь его подавители и так давали сбой всё это время, а сейчас, когда перед ним буквально сидит дрожащий Сяо, Итэр не уверен, что сможет хоть как-то контролировать свои феромоны. Нужно что-то сделать. Нужно прийти в себя, отнести Сяо в его комнату и попытаться его как-то успокоить. Вот только как? Итэр не знает ответ на этот вопрос. Он не представляет, как проходит течка у омег. Он даже не представляет, что будет делать, если эти приятные феромоны спровоцируют у него гон. — А в чем тогда? — обиженно спрашивает Сяо, и Итэр не отвечает — молча подползает обратно, снова обнимает несопротивляющегося Сяо и старается даже не дышать, потому что боится. Он боится того, насколько приятно пахнет Сяо. Боится, что тот, кажется, совсем ничего не понимает, утопая в лихорадке. Боится собственных чувств, которые сейчас могут сыграть с ним злую шутку. Боится, боится, боится… — Я отнесу тебя в комнату, — всё ещё пытаясь сохранять трезвость рассудка, произносит Итэр и ощущает безумную слабость, когда в ответ на это Сяо выпускает волну феромонов, крепче прижимаясь в ответ и не позволяя даже сдвинуться с места. — Не оставляй меня, — шепчет он совсем отчаянно, и Итэр запоздало ощущает дорожки слез на щеках. — Пожалуйста… Итэр хочет разорвать себя голыми руками. Он хочет выдрать собственное сердце из груди, выброситься в окно, а лучше закрыть глаза и умереть прямо здесь, только бы не ощущать всего этого. Только бы не чувствовать влечение к единственному человеку, с которым они сблизились не под влиянием ярлыков и феромонов. Только бы не натворить глупостей, поддавшись влиянию ненавистных инстинктов. Всё ведь было так хорошо до сегодняшнего дня. Итэр врал, что бета, а Сяо вообще никак не проявлял свой вторичный пол. Сяо говорил, что ненавидит всё, что с этим связано, и Итэр был с ним согласен. Вспомнит ли Сяо после окончания течки то, что сейчас происходит? Будет ли жалеть о том, что просил остаться рядом? Попросит ли Итэра съехать? Все эти вопросы болью отзываются в лёгких, но хуже этого — то, какой тяжестью аромат сирени оседает на внутренностях, будоража то, что осталось от альфы где-то в недрах сломленной души Итэра. — Не оставлю. Просто отнесу тебя на кровать, — врет Итэр и едва ли не теряет рассудок, когда после этих слов Сяо неуклюже подползает ближе, забирается к Итэру на колени и обвивает его еще и ногами, сокращая между ними дистанцию окончательно. Слезы всё сильнее начинают бежать по щекам. Сердце с каждой секундой начинает стучать всё лихорадочнее. Отвратительные, мерзкие, тошнотворные феромоны Чайльда начинают смешиваться с феромонами Сяо, и у Итэра голова идёт кругом от этой бешеной смеси. Он едва находит в себе силы встать, крепко прижимая к себе дрожащего Сяо, а после, почти на ощупь, доходит до его комнаты, впервые вообще заглядывая внутрь и чувствуя накатывающую слабость от концентрации аромата сирени в закрытом пространстве. — Жарко… — шепчет на ухо Сяо, когда Итэр всё же доносит его до кровати и наклоняется, чтобы положить его на спину, но Сяо не отпускает, впиваясь ногтями в спину сквозь ткань взмокшей футболки. — Мне жарко… — повторяет Сяо, а Итэр ощущает, как начинает терять самообладание, потому что, черт, ему тоже до безумия жарко. Потому что когда он врал о том, что бета, он даже не задумывался о том, к каким последствиям это может привести. Когда он видел, что Чайльд откровенно душит Сяо своими феромонами, он даже не ожидал, что это может вызвать у Сяо течку. Да что уж там, Итэр даже не задумывался о том, что Сяо правда может оказаться омегой, потому что это казалось чем-то абсолютно неправильным. Представить Сяо таким плачущим, сгорающим от желания и плещущим феромонами казалось абсолютно невозможным, но, черт, Итэр, несмотря на сюрреалистичность происходящего, понимает, что всё это — правда. Уж слишком ярко ощущаются все чувства Сяо в его феромонах. Уж слишком едко врезается в лёгкие запах сирени. Уж слишком обжигающе горячее дыхание ласкает чувствительное ухо… — Я открою окно, — хрипло произносит Итэр и сам же удивляется, откуда в нём столько выдержки. Наверное, подавители действительно полностью убили в нём любые доминирующие гены. Наверное, он действительно стал абсолютно фригидным и непригодным. Наверное, это действительно к лучшему, потому что потерять голову сейчас страшно, как никогда. С трудом, но получается отцепить Сяо от себя и на дрожащих ногах дойти до окна. Свежий воздух опьяняюще врывается в легкие, но Итэр не дает себе ни секунды на промедление. Нужно уйти. Желательно, из квартиры. Нужно оставить Сяо одного. Нужно проветрить голову. Нужно прийти в себя… Пальцы снова впиваются в раны на предплечье, и боль яркой вспышкой разрезает сладостное помутнение, заполонившее рассудок. Нельзя поддаваться. Нельзя оставаться рядом. Нельзя допускать того, чтобы пусть и искалеченные, но все же альфа-феромоны вырвались наружу. Нельзя всё разрушать, блять, нельзя… — Я чувствую, как тебе больно… — вдруг тихо произносит Сяо, и Итэр еще сильнее впивается пальцами в порезы, делая несколько шагов к двери. — Не уходи, прошу… — будто в бреду умоляет Сяо, и Итэр, шепча беспорядочное «прости», всё же вылетает из комнаты, захлопывая за собой дверь. Его и самого лихорадит неслабо. Он чуть не спотыкается о свои же ноги, когда залетает в комнату за курткой. Он не знает, куда бежать. Не знает, что делать. Не знает, как облегчить состояние Сяо. Не знает, почему от мысли, чтобы оставить его одного, самому становится так дерьмово. Он просто не знает, что делать. Ему так херово… Бинты на предплечье уже полностью пропитались кровью, но Итэр даже не обращает на это внимание. Он снова вылетает в коридор, пытает наскоро обуть кроссовки, но всё тело будто перестаёт окончательно слушаться. Он ощущает, как по спине и со лба струится пот. Ему жарко и абсолютно нечем дышать. Хочется раздеться. А еще… до безумия хочется остаться, потому что из-за двери он вдруг слышит тихий, скулящий стон, который заставляет его замереть, не дыша. Снова в груди шевелится нечто чужеродное, такое незнакомое, такое… животное, и это ощущается так отвратительно-хорошо, что Итэр так и не находит в себе сил пошевелиться, когда дверь из комнаты Сяо всё же распахивается и он, такой разгоряченный, возбужденный и дрожащий, опирается на дверной косяк, едва удерживая себя на ногах. — Ты пахнешь сиренью… — вдруг произносит Сяо вяло, кажется, с трудом собирая слова в предложения. Он медленно смаргивает слезы, еще сильнее смазывая подводку под глазами, снова фокусирует взгляд на едва сохраняющем себя в руках Итэре и чуть тише задает вопрос, от которого к горлу моментально подкатывает тошнота. — А еще… ты ведь альфа, да? Итэр не хочет отвечать. Он пожалеет об этом на утро. Он пожалеет об этом сразу же, как только откроет рот. Черт возьми, Сяо никогда не простит его за ложь, потому что Сяо ненавидит всё это. Но вот они — стоят друг напротив друга, опьяненные бешеным смешением феромонов, и единственная причина, почему Итэр всё ещё может держать себя в руках, это превышающий все допустимые значения бета-ген, который разрушает его организм изнутри… — Твой запах приятнее… Ты ведь можешь избавить меня от запаха Чайльда?.. — просит Сяо и снова безвольно оседает на пол, тяжело вздыхая и роняя очередной ласкающий слух стон. Итэр не может, потому что он кто угодно, но не полноценный альфа. От одной только мысли, чтобы окутать Сяо своими феромонами, становится плохо, потому что Сяо возненавидит его за это. Сяо сейчас просто не в адеквате. Он просто не понимает, о чем просит. Ему плохо, жарко и волнительно, поэтому он говорит такие глупости… — Не молчи… Прошу… Я не хочу ощущать на себе его запах… — отрывисто просит Сяо, и Итэр, роняя слезы, всё же делает шаг навстречу, потому что не может уйти, бросив Сяо одного. Потому что сердце скулит так отчаянно, что сопротивляться этому кажется настоящим безумием. Потому что в голове полный хаос, а перед глазами только Сяо — раскрасневшийся, умоляющий и возбужденный. Итэр знает, что он не должен оставаться. Знает, что совершает ошибку, но бросить Сяо один на один с омерзительными ему феромонами Чайльда он просто не может. — Через дверь… Я сделаю это через дверь… — всё же ставит условие Итэр, боясь того, что если он всё же останется рядом, то просто сорвется, но Сяо сопротивляется. Слабо, но сопротивляется, когда Итэр почти силком втаскивает его обратно в комнату и пулей вылетает наружу, крепко удерживая ручки двери, чтобы Сяо не смог выйти обратно. И это странное, немое противостояние продолжается совсем недолго, потому что, вероятно, у Сяо просто нет сил на это. Просто его организм уже и так измотан неожиданной течкой и давлением феромонов аж двух альф сразу. Просто Итэр, когда слышит глухой стук об пол и громкий, протяжный стон, жалеет о том, что вообще родился на этот свет… Итэр оседает обессиленно, опираясь лбом о дверь. Впервые за долгие годы он отпускает себя. Он и сам уже не понимает, что ими движет. Всё слишком сумбурно, слишком ярко, слишком нереально. Он не знает, почему не может уйти. Не знает, почему всё его нутро буквально вопит от желания остаться рядом подольше. Он не знает, почему альфа внутри него всё ещё жив, хотя он столько раз пытался задушить его своими действиями… — Итэр… — доносится тихий шепот из-за двери и снова стон, из-за которого Итэр рассыпается на части. — Итэр, Итэр, Итэр… — снова и снова повторяет Сяо, и к стонам теперь прибавляются новые звуки, которые будто ножами режут Итэру сердце, потому что, блять… Эти звуки не спутать ни с чем. Эти звуки, наверное, будут сниться Итэру в кошмарах. Эти звуки окончательно ставят точку в этой странной дружбе между ними, отчаянно ненавидящими систему… Итэр слышит хлюпающие звуки, сопровождаемые тяжелыми вздохами, и воображение само подбрасывает ему картинки того, как Сяо, прислонившись спиной к двери и стянув с себя одежду, бегло водит рукой по члену, пытаясь хоть немного получить облегчение. Итэр сам не замечает, как заполоняет своими феромонами всё пространство вокруг. Он сам не замечает, как стягивает бинты с руки и методично расцарапывает себе раны ногтями. Эта боль совсем не помогает. Ничего не помогает, потому что эти пошлые, абсолютно животные звуки не прекращаются. Тихий шепот, повторяющий его имя, въедается в мозг, и Итэр плачет, растирая кровь по рукам и пачкая ей собственное лицо в попытке заткнуть себе рот и подавить рвущийся наружу крик. Всё происходящее неправильно. Он не должен помогать Сяо переживать течку. Он не должен выпускать альфу наружу. Он не должен испытывать это низменное желание по отношению к единственному, кто рассмотрел в нем человека. Когда они успели оступиться? Как теперь смотреть в глаза друг другу? Как теперь принимать реальность, в которой Итэр опустился так низко, что, кажется, ниже уже просто некуда? Черт возьми, как перестать представлять лицо Сяо, искаженное в удовольствии?.. Итэр не знает ответов. Итэр невероятно сильно проебался. Итэр просто хочет мгновенной смерти, но получает лишь новую порцию стонов из-за тонкой двери… Итэр просто ненавидит себя…

***

Сяо отключается лишь к утру, когда силы окончательно покидают его измученное лихорадкой и множественными оргазмами тело. Итэр к тому моменту тоже достигает той точки, когда ни слез, ни упрёков, ни даже вопросов в нём просто не остаётся. В нём не остаётся, кажется, даже души, потому что собственная оболочка ощущается настолько чужеродно, будто и не принадлежит ему вовсе. Когда звуки из комнаты Сяо стихают, Итэр долго колеблется, заходить ли внутрь. Он знает, что не должен, ведь Сяо вряд ли обрадуется, узнав, в каком состоянии его нашел Итэр, но с другой стороны — бросить его на полу, совсем измученного и обезвоженного, кажется Итэру куда большим злом. А потому он, наспех ополоснув руки от застывшей крови, осторожно заходит к Сяо в комнату, тут же чуть не задыхаясь от стоящих в воздухе сиреневых феромонов. Вся комната насквозь пропитана сексом и острой обидой, но Итэр не знает, на кого — на него, на Чайльда или на всю несправедливую систему в целом… Итэр находит Сяо на полу, свернувшимся калачиком. Из одежды на нём лишь пропитанная потом и спермой футболка, волосы в абсолютном хаосе закрывают заплаканное лицо, а на бедрах виднеется застывшая естественная смазка. Итэр чувствует, как тошнота подкатывает к горлу, и он испытывает почти бешеное желание просто вылететь из комнаты, но тут же его подавляет, потому что после всего, что Сяо делал для него — он не может бросить его вот так. Не после того, как всю ночь окутывал его своими феромонами. Не после того, как вслушивался в дрожащий, срывающийся шепот, повторяющий его имя на выдохе. Не после того, как он плакал за дверью, пока Сяо дрочил, истекая от желания и умоляя сжалиться над ним. Итэр снова испытывает приступ тошноты, но вовсе не из-за того, что видит. Его тошнит от самого себя и от собственной ничтожности. Разве он имел право помечать Сяо своим запахом? Разве имел право идти на поводу у мечащегося в агонии омеги? Сяо пожалеет об этом, как проснется. Он абсолютно точно Итэра возненавидит, потому что, черт… Итэр не заслуживает понимания. Он заслуживает лишь насмешек за то, что с самого детства прятался за спиной у того, кого сам должен защищать. Да, пускай всё это лишь навязанное обществом мнение, но Итэр в который раз просто убеждается в том, что он — ничтожество. Ему нет места в этой системе. Ему нет места в отношениях с людьми. Ему нигде нет места, и Сяо абсолютно точно его возненавидит, когда проснётся. Но это будет потом, через пару часов, а сейчас Итэр, шепча под нос тихое «прости», поднимает Сяо на руки и относит его на кровать. Он сам не замечает, как продолжает беспорядочно извиняться перед неслышащим его Сяо, пока стягивает с него футболку, пока обтирает всё его тело и пока одевает его в чистые, найденные в шкафу вещи. Итэр старается Сяо не разглядывать — он не имеет на это право, но глаза сами цепляются за выступающие тазовые косточки, впалый живот и аккуратный член. Сяо всегда был таким — худым, маленьким, но при этом достаточно сильным, чтобы справиться с хулиганами и дать отпор таким придуркам, вроде Чайльда. Итэр стыдит себя за то, что вообще разглядывает ни о чем не подозревающего Сяо, но не смотреть просто не может, потому что после этой бешеной ночи что-то внутри Итэра безвозвратно изменилось. Он сам не может сказать наверняка, что именно, но те странные чувства, которые теплились в его душе всё это время, теперь превратились в огненную лаву, выжигающую лёгкие и плавящую мозг изнутри. Итэр никогда и ни на кого не смотрел вот так. Он никогда не помечал кого-то своими феромонами, никогда не слышал, чтобы кто-то шептал его имя в момент экстаза и, черт возьми, он никогда не сближался с кем-то ментально настолько близко, насколько они сблизились с Сяо. И сейчас он не знает, что делать дальше, потому что эти чертовы инстинкты разрушили между ними то незримое доверие, которые они выстраивали несколько месяцев… Итэр вздрагивает, когда вдруг чувствует на губах слезы. Он бегло заканчивает одевать Сяо и укрывает его одеялом, в который раз ощущая головокружение от концентрации запаха сирени на чужой постели. После этого он наспех наливает полную кружку воды и оставляет ее на тумбочке возле кровати, так как подозревает, что после подобного Сяо проснется с диким обезвоживанием. А потом… Итэр просто уходит. Он не может остановить слезы еще несколько ближайших часов. Он прячется за столиком в углу институтской библиотеки и ловит себя на том, что не может думать ни о чем, кроме как о Сяо. Все мысли о собственной ничтожности и самоненависти разбиваются о мечтательные образы того, кого он оставил спящим в их квартире. Итэр, будто на повторе, раз за разом прокручивает в голове слова Сяо о том, что он чувствовал боль Итэра. Вчера Итэр не придал этому значения, но сегодня он никак не мог избавиться от странных мыслей о том, что вчера, пока он раздирал себе запястья, Сяо это чувствовал. Так же как чувствовал не его нейтральный запах, а тот, которого Итэр стыдился всю свою жизнь. Сяо сказал вчера, что Итэр пахнет сиренью. Итэр всегда знал, что его аромат цветочный, но никогда и никто не уточнял, что это именно сирень, которая для самого Итэра так плотно ассоциируется с Сяо… Итэр думает об этом снова и снова, не в силах остановиться. Он не знает, что делать дальше. Он не знает, сможет ли пережить ненависть Сяо по отношению к себе. Он ненавидит самого себя за то, что допустил их сближение и за то, что все эти чертовы инстинкты разрушили их удивительно-человеческую связь, вынудив их оклеймить друг друга ярлыками омеги и альфы… Итэр так и засыпает обессиленный за ноутбуком, положив голову на сложенные на столе руки. Даже во сне он снова думает о Сяо и о том, что же им делать дальше, но ответы внутри себя так и не находит.

***

Итэр боится возвращаться домой. После библиотеки он половину ночи проводит в каком-то круглосуточном кафе, стараясь отвлечься на работу, но мозг наотрез отказывается воспринимать рабочие задачи, подкидывая снова и снова различные образы Сяо, которые уже натурально вызывают дрожь по всему телу и желание задушить самого себя за такие мысли… Итэр мечется от одного образа к другому и не понимает, в какой момент его так перемкнуло. В какой момент он вообще допустил нечто, похожее на влюбленность? Неужели всё это время эти странные чувства и были ею, просто Итэр не мог или не хотел это признавать? Он честно не знает. Сяо в его голове непозволительно много, и это сводит с ума. Стоит только закрыть глаза, как тут же воображение рисует сидящего рядом на балконе Сяо — его собранные в низкий хвостик волосы и спадающие на лицо короткие пряди, его усталые глаза, подчеркнутые красной подводкой, его бледные губы, держащие сигарету. Итэру нравилось наблюдать со стороны. Ему нравилось смотреть, когда тот не видит, потому что Сяо красивый. Но сейчас этот образ хочется выдрать из себя, да вот только не получается. Не получается отмахнуться от его уже почти зажившего ожога на кисти, который каждый раз заставляет сердце Итэра сжиматься в сочувствии, потому что на бледных, изящных руках подобное увечие выглядит абсолютно чудовищно. Не получается забыть слезы на впалых щеках и остром подбородке, когда Сяо впервые заплакал, доверив свою боль сидящему рядом Итэру. Не получается забыть худые бедра, впалый живот и тонкую шею, на которой Итэр по-животному хочет оставить укус, и это желание настолько для Итэра противоестественное и незнакомое, что хочется просто убить себя, только бы не ощущать себя просто озабоченным ублюдком. Хотя кто он, если не просто ублюдок? Итэр злится на самого себя. Злится за трусость, за то, что посмел рассмотреть Сяо в таком уязвимом виде, за то, что поддался так легко на его просьбы, и за то, что теперь сидит здесь и сожалеет о произошедшем, вместо того, чтобы купить себе веревку и уже вздернуться где-то в подворотне, избавив мир от такого ничтожества, как он… Итэр находит в себе силы приползти домой только к утру. Расчесанные раны на предплечье в туалете кафе неприятно ноют, но этой боли недостаточно, чтобы заглушить бешеную панику, которая тошнотой подскакивает к горлу с каждой ступенькой, пока Итэр поднимается по лестнице на девятый этаж. Он хочет отсрочить момент встречи. Он хочет исчезнуть и больше никогда не появляться в поле зрения Сяо. Он просто хочет вырезать из себя ген альфы, превратиться в простого человека и прожить нормальную жизнь. Итэр просто не хочет видеть ненависть в глазах единственного за все эти годы человека, который стал ему так эмоционально близок… Ледяными дрожащими пальцами Итэр едва ли попадает ключом в замочную скважину. Каждый поворот ключа заставляет его сердце испуганно сжиматься в груди, потому что он не знает, что его ждет там, за дверью. Взбешенный Сяо, который сразу же изобьет его за произошедшее? Безразличный Сяо, который лишь отмахнется от него и скажет, чтобы Итэр проваливал из его жизни? Или, возможно, у Сяо всё ещё не закончилась течка, и Итэр снова найдёт его дрожащим, нуждающимся и обессиленным?.. Итэр открывает дверь медленно, кажется, даже не дыша и, помедлив еще с пару секунд, всё же делает шаг внутрь погруженного в темноту коридора, куда тускло пробивается неяркий свет с их маленькой кухни. Слюна неприятно обжигает горло, когда Итэр нервно сглатывает, цепляясь слухом за медленные шаги. Он не поднимает голову, так и замерев в дверях. Он едва держится, чтобы не сбежать обратно. Он позорно боится последствий своих действий. Черт возьми, в эти секунды, пока Сяо выходит к нему с кухни, Итэр как никогда жалеет о том, что природа оклеймила его этим ненавистным геном альфы, которому он не соответствовал ни дня в этой гребанной жизни. И даже сейчас он стоит и как полное ничтожество дрожит перед, черт возьми, омегой, окончательно опуская себя в чужих глазах до уровня плинтуса, а может даже ниже… — Тебя долго не было, — произносит Сяо вместо приветствия, и Итэр от этого спокойного тона вздрагивает, нервно делая вдох и ощущая головокружение от всё ещё ярко стоящего запаха сирени в воздухе. Он не отвечает, потому что не знает, что ответить. К чему тянуть время? Лучше уж сразу перейти к делу. Зачем давать надежду на что-то хорошее? Зачем притворяться, будто ничего не было? Всё равно всё уже разрушено. Всё равно Итэру в этой квартире больше нет места… — Я приготовил яичницу. Идем, — как ни в чем ни бывало произносит Сяо, и Итэр только сейчас замечает, что так и не разжал пальцы, всё ещё впиваясь в ручку двери до побеления. Это шутка? Издевательство? Итэр не понимает, что происходит. Тошнота, которая копилась всю дорогу домой, снова даёт о себе знать, подкатывая к пересохшему горлу и вырываясь сухим кашлем наружу. Итэр хочет сдохнуть прямо сейчас. Он хочет исчезнуть. Он просто хочет перестать чувствовать этот запах сирени, который заставляет его сердце биться чаще и надеяться на что-то хорошее… — Прости, — выдавливает из себя Итэр, когда кашель немного отпускает. Он не поднимает взгляд и в целом на Сяо не смотрит, потому что боится. Он боится, что может увидеть в его глазах омерзение или ненависть, хотя звучит Сяо скорее безразлично, чем зло, и это безразличие, возможно, еще страшнее, чем злость, но Итэр уже вообще не понимает самого себя. — Давай поговорим на кухне, пожалуйста, — произносит Сяо так же спокойно, и Итэр усилием воли заставляет пальцы разжаться и отпустить ручку двери, окончательно лишая себя возможности сбежать. Он раздевается на автомате и так же на автомате проходит на кухню, всё ещё пряча глаза на полу. В витающем запахе Итэр больше не чувствует ничего, что указывало бы на то, что Сяо — омега. Видимо, течка уже закончилась. Видимо, после этого Сяо выпил подавители, снова маскируя себя под бету. Наверное, Сяо омерзительно даже вспоминать то, что случилось, раз он так оттягивает этот разговор. Черт… Как же стыдно… Итэр не притрагивается к яичнице, когда Сяо ставит перед ним тарелку. Даже от одного запаха еды ему кажется, словно его может вывернуть наизнанку. Страх внутри настолько осязаемый, что кажется, будто он может вспороть живот, до того он острый и болезненный… Сяо тем временем садится напротив, тоже ставит перед собой тарелку, но точно также не притрагивается к еде, просто замирая и о чём-то задумываясь. Наверное, он хочет подобрать слова, чтобы Итэра не обидеть, хотя это слишком большая роскошь. Лучше бы уже просто сказал всё, что думает. Лучше бы вышвырнул его за дверь. Лучше бы ненавидел, черт… — Когда я узнал, что омега — я попытался повеситься… — вдруг произносит Сяо, и эти слова ударяют поддых так резко, что Итэр тут же содрагается от ледяных мурашек, сковавших всё тело. — Мать тогда была в ужасе, а отец, вытащивший меня из петли, просто безразлично назвал меня ничтожеством… И я могу его понять, потому что быть парнем-омегой в нашем мире — это практически приговор… — тихо продолжает свое откровение Сяо, и Итэр сжимает зубы до такой степени, что аж начинают неметь скулы, но это абсолютная мелочь по сравнению с тем, как тяжело слышать то, с каким спокойствием произносит всё это Сяо. — Омеги — слабые и ничтожные… Их легко одурманить феромонами и ими так же легко воспользоваться… Именно поэтому в какой-то момент я начал пить подавители и притворяться бетой, потому что я не хотел быть частью этого… Я всегда стремился защищать слабых и никогда не хотел, чтобы меня подчинили, поэтому где-то в глубине души и ненавидел альф так же сильно, как им завидовал… Так вот к чему я это всё… Я всегда понимал, когда омеги пили подавители и притворялись бетами, но чтобы альфа пытался маскироваться и притвориться бетой?.. Я не понимаю… — заканчивает свою тихую речь Сяо, и Итэр просто не знает, что сказать, потому что в каждом только что услышанном слове он ощущает чужую боль. Сяо ненавидит эту систему, а еще он в неё точно так же не вписывается, потому что по правилам омеги должны быть слабыми и не способными дать отпор. Но Сяо отпор дает всегда. Сяо вступается за других и за самого себя. Сяо гораздо сильнее, чем кажется, и Итэр, если честно, даже не задумывался о том, каких усилий всё это стоит для Сяо. Стыд снова окутывает каждую клеточку тела, но как скрыться от этого — Итэр не знает, потому что они вдвоём на маленькой кухне, и Сяо снова делает первый шаг, потому что он сильный. Потому что он, будучи омегой, гораздо сильнее такого ничтожечтва как Итэр, который смеет называть себя альфой… — Просто я альфа по какой-то нелепой ошибке судьбы… И я жалею о каждой минуте своей прожитой жизни… — шепотом признается Итэр в ответ, и ощущает, как дрожь сковывает тело, потому что говорить о подобном — ужасно. Итэр не признавался в подобном никому и никогда. Он никогда не разговаривал с кем-то откровенно. Черт возьми, когда он переезжал в этот город, он даже не думал, что всё это приведёт его к одному знакомому из детства, с которым он сблизится настолько сильно, что, кажется, уже даже тисками из сердца не получится выдрать… — Какая разница — по ошибке или нет, если ты можешь жить как гребанный бог, а не прятаться постоянно в тени? — спрашивает Сяо всё ещё спокойно, но Итэр замечает промелькнувшее в его голосе раздражение, и от этого хочется непроизвольно сжаться и просто сбежать, потому что, черт… Итэр и не расчитывал на понимание. Он прекрасно знает, что он — ничтожество. Он знает, что быть альфой — это гордость, но для него это лишь разочарование и постоянные насмешки. Итэр знает, что омегам жить гораздо сложнее, чем ему, но, черт, он бы правда предпочел жизнь омеги на подавителях, чем жизнь в шкуре альфы, при этом имея омежий характер и запах. Итэр не знает, что ответить. Он просто чувствует себя отвратительно, потому что он знал, что этим всё и закончится. Он знал, что когда Сяо узнает, то их пути разойдутся. Он знал, что нельзя было впускать Сяо в свое сердце и привязываться к нему, но блять, он в который раз проебался, а потому он теперь сидит такой ничтожный и униженный и не знает, куда себя деть от острого непонимающего взгляда. — Я думал, что ты такой же как я… Что ты тоже омега и поэтому скрываешься… А ты… — Сяо замолкает на мгновение, а Итэр ощущает такой всепоглощающий стыд, какого не испытывал, кажется, никогда в своей жизни. Он жалеет, что пришел. Жалеет о том, что переехал именно в этот город. Жалеет о том, что, блять, он вообще существует, потому что такое ничтожество как он — не заслуживает жизни. — Прости, — одними губами шепчет Итэр и смаргивает скопившиеся в глазах слезы на дрожащие, сцепленные в замок руки. — По началу, я думал, что ты бета… — зачем-то признается Итэр, и слезы начинают литься по щекам всё сильнее, потому что он вдруг испытывает странную потребность сказать об этом, потому что всё и так уже испорчено. Потому что завтра Итэра уже здесь не будет. Потому что он снова облажался и будет вынужден искать себе новое жилье… Потому что, блять, Сяо должен гордиться собой. Черт возьми, даже будучи омегой он может дать отпор кому угодно. Итэр не может этим не восхищаться, и ярлык, который на Сяо повесило общество, это не более чем пустышка. И Итэр сам не знает, откуда в нём вообще берется эта смелость, но он почти на одном дыхании выпаливает то, что много месяцев вертелось у него на языке… — А потом, чем дольше мы жили вместе, тем реже я в принципе рассуждал о том, какой у тебя пол… Потому что я не мог представить тебя омегой… Потому что ты гораздо сильнее, чем кто-либо, кого я вообще встречал в своей жизни… Я восхищаюсь тобой… И я благодарен тебе за то, что ты делал для меня… Прости, что врал… Прости за вчера… И прости… что вообще посмел вторгнуться в твою жизнь… — отрывисто заканчивает Итэр и вскакивает на дрожащие ноги, тут же цепляясь за раны на запястье сквозь длинный рукав кофты. В голове набатом стучит лишь одна мысль — нужно сбежать. Нужно просто уйти, оставить Сяо одного. Не стоило приходить, не стоило даже допускать мысли о том, что всё могло закончиться хорошо. Итэр ведь еще вчера, когда Сяо молил его остаться, знал, какую ответственность взваливает на свои плечи и также он знал, что ему не скажут за это спасибо, но он все равно оказался не готов к этому разговору. Терять Сяо с самого начала было страшно, но Итэр все равно привязался. Ничтожество, какое же ничтожество… — И что? Снова сбежишь? — вдруг прилетает вопрос в спину, и Итэр чувствует, как истерика начинает захлестывать всё сильнее. Снова? О чем он? Неужели о том, как Итэр перевелся в другую школу сразу после теста на вторичный пол? Неужели тогда Сяо вообще обратил на это внимание? Итэр не уточняет. Он молча сбегает в собственную (теперь уже нет) комнату и по дороге запускает пальцы под рукав кофты, тут же впиваясь ногтями в раны. Боль ударяет в голову, и Итэр ощущает, как феромоны начинают неконтролируемо просачиваться наружу. Он давит ногтями сильнее, потому что только это обычно помогает. Потому что подавители, вероятно, опять не справляются. Потому что эту боль Итэр заслужил, а вот чего он не заслужил, так это неожиданных и выбивающих весь воздух из легких объятий. Итэр замирает прямо на входе в комнату. Он чувствует на плечах чужие руки, остро ощущает ударивший в голову запах сигарет с сиренью, и колени едва ли не подкашиваются, когда он буквально всей спиной чувствует, как Сяо прижимается к нему грудью, не позволяя больше сделать ни шагу. — Ненавижу гребанных альф… — сипло произносит Сяо в спину, и Итэр сжимает губы в одну полоску, едва сдерживая подкатывающую к горлу истерику. — Но ты другой… И я не могу тебя ненавидеть… — Итэр вздрагивает, когда чувствует, как его окровавленные руки накрывают сверху, будто в попытке остановить. — Вчера я был абсолютно не в себе, когда просил тебя остаться… Сегодня утром я пришел в ужас от мысли, что ты мог так легко мной воспользоваться, а я бы даже и не был против, потому что я ничего не соображал… Но ты меня не тронул… Я просто… Боже… Я чувствовал всю твою боль… Я знал, что ты плакал… А я просто сидел за дверью и… Это я должен просить прощения… — сбивчиво тараторит Сяо, и его пальцы аккуратно обхватывают здоровое предплечье и отводят несопротивляющую руку в сторону. — Тебе не за что извиняться, — сипит Итэр и молится всем богам, которых знает, чтобы всё это закончилось. Он просто хочет уйти. Он больше не хочет выяснять отношения и не хочет расставаться вот так. Он не хочет, чтобы Сяо плакал и просил прощения. Он просто не заслуживает этого… — Ты правда никогда не видел во мне слабого омегу? — вдруг уточняет Сяо, и Итэр облизывает соленые слезы на пересохших губах. — Никогда, — подтверждает он. — Блять… — роняет Сяо сипло и на несколько мгновений их обоих окутывает тишина, нарушаемая лишь нервным дыханием Сяо сзади и тихими всхлипами Итэра. — Я не хотел, чтобы наш разговор прошел так… Я приготовил завтрак… Я ждал тебя… Я не знаю, что на меня нашло… Только не уходи, прошу… — Сяо звучит так отчаянно, что хочется задушить себя прямо здесь и сейчас, только бы не чувствовать всё это. Только бы не чувствовать, как сердце бешено бьется в груди от этих объятий. Только бы не чувствовать желание обнять в ответ и снова вдохнуть его настоящие сиреневые феромоны и пропустить через себя каждую эмоцию. Только бы не ощущать эту странную влюбленность в того, кого любить просто нельзя, потому что Сяо, видимо, всё ещё не до конца пришел в себя. Потому что Итэр как раз-таки воспользовался состоянием Сяо и выпустил свои феромоны, которые, видимо, так повлияли на его восприятие ситуации. Потому что Итэр как последний ублюдок сидел за дверью и душил и так мечущегося в агонии Сяо своей болью. Черт возьми, сколько еще дерьма он может сотворить, прежде чем уже найдёт в себе силы, наконец, сдохнуть?.. — Будет лучше, если я всё же уйду, — произносит Итэр и пытается предпринять попытку выпутаться из объятий, но Сяо не отпускает. — Никто никогда не видел во мне человека, — вдруг произносит он то, о чем думал сам Итэр последние несколько дней. — Ты первый, с кем я сблизился не под действием феромонов… Раз мы оба ненавидим свои сущности, давай продолжим существовать вместе… как два человека… Всё наладится… Всё будет как раньше, вот увидишь… Итэр в это не верит, потому что знает наверняка, что как раньше уже не будет. Не потому что он теперь знает, что Сяо — омега. А потому что больше не сможет жить без этих душащих его изнутри чувств. Потому что теперь он знает, как звучит Сяо во время экстаза. Потому что, черт возьми, он видел его раздетым и уязвимым. Итэр знает, что не сможет избавиться от чувств к Сяо, даже если сильно постарается… Но фраза о том, чтобы снова жить как два человека — настолько приторно-сладкая, что Итэр опять, как последний идиот, хочет повестись на это. Он знает, что пожалеет об этом. Знает, что у них ничего не получится. Знает, что даже несмотря на то, что они оба ненавидят эти ярлыки, отказаться от них они просто не смогут. Да, Итэр всё это знает, но не поддаться он не может, а потому лишь оседает на пол, окончательно сдаваясь, и позволяет Сяо подползти спереди и обнять себя снова, окутывая их обоих в этот аромат сигарет и сирени…

***

Они честно стараются играть в друзей на протяжении почти трех недель. Итэр снова большую часть времени прячется в комнате, а Сяо снова носит еду к двери и оставляет привычные короткие записки, от которых теперь сердце не просто бешено стучит в грудной клетке — оно буквально разрывается на части, потому что чувства к Сяо не остывают. Итэр никогда никого не любил. Он запрещал себе любые чувства, кроме страданий и ненависти. Он не знал, что такое любить кого-то, и, честно, лучше бы так оно и оставалось, потому что любить Сяо — это настоящая пытка. «Не забудь обработать раны на ночь» «Надеюсь, чай с ромашкой поможет тебе немного поспать» «Если снова не сможешь уснуть — приходи, покурим вместе» Итэр балансирует где-то на грани, и он не знает, в какую сторону по итогу сорвется, потому что все эти нежные записки каждый раз заставляют Итэра ронять слезы и зажимать себе рот рукой, чтобы не было слышно всхлипов. Сяо, как и прежде, не навязывает ни свою компанию, ни общение. Он точно так же как и раньше молча существует в соседней комнате и проявляет эти знаки внимания, ничего не требуя взамен, и Итэра это гложет, поэтому он так же молча и незаметно покупает Сяо сигареты и всякие разные продукты, которые тот любит, просто оставляя их на кухне, прекрасно зная, что Сяо всё поймет и без слов. И всё это — странно. Всё это — неправильно. И дело вовсе не в Сяо, потому что у него, кажется, вполне себе хорошо получается просто дружить. Дело, как обычно, в Итэре, который теперь совершенно не может смотреть Сяо в глаза, потому что скрывать чувства к нему до безумия сложно. Теперь Итэра к нему тянет будто магнитом, и он не знает в чем дело — в том, что он слышал и видел Сяо в таком уязвимом виде, или в том, что теперь запах сирени каждый раз будоражит в Итэре такие чувства, на которые он никогда не думал, что может быть способен… И у Итэра долго получается держать между ними дистанцию — не сближаться обратно, не разговаривать дольше, чем пару минут на поверхностые темы, и не пересекаться взглядами, но сегодня, когда по возвращении домой Итэр находит Сяо на кухне с бутылкой, почему-то оставить его одного не получается. — Что случилось? — первым спрашивает Итэр, всё ещё стоя на пороге в кухню и не решаясь присоединиться. Сяо от вопроса немного вздрагивает, как будто бы только сейчас замечает чужое присутствие, вскидывает расфокусированный, абсолютно пьяный взгляд и, когда сталкивается с взволнованными глазами Итэра, расплывается в какой-то натянутой и неестественной улыбке, от которой всё в груди неприятно стягивает. С недавних пор Итэр не хочет видеть такие эмоции на лице Сяо. Он не хочет видеть потекшую от слез подводку под глазами. Он не хочет видеть Сяо таким — разбитым, плачущим и пьяным. — Присоединишься? — игнорирует вопрос Сяо, и Итэр поджимает губы, не зная, хочет ли он снова нарушать их немое сожительство. Мозг, как обычно, говорит, что нужно уйти, потому что Сяо явно не в себе, потому что если он снова захочет поддержки и объятий, то Итэр не сможет ему отказать, хотя должен, потому что альфа не должен касаться омегу вне отношений. Потому что им в принципе не стоит жить вместе после того, что между ними произошло. Но черт, сердце скулит так отчаянно, что хочется просто сжать Сяо в объятиях и наплевать на все эти границы и правила. Сяо ведь плохо. Он явно нуждается в поддержке. Он сильно пьян и, кажется, абсолютно подавлен, и Итэр будет чувствовать себя еще большим ублюдком, если бросит его в таком состоянии одного, а потому — он остаётся. Подходит к столу, садится осторожно рядом и сам тянется к бутылке виски, забирая ее из несопротивляющихся пальцев и тут же делая глоток. Алкоголь на вкус всё так же отвратителен как и в прошлый раз, но Итэр знает, что не выдержит взаимодействовать с Сяо на трезвую. Послевкусие его феромонов всё ещё ощущается в лёгких слишком отчетливо, а чувства к нему рвутся наружу настолько неконтролируемо, что даже порезы уже не помогают. Хотя в последнее время Итэр старается резаться всё реже, а еще действительно мажет порезы той мазью, что даёт ему Сяо. Итэр и сам не знает, почему так поступает. Наверное, боится, что Сяо снова почувствует его боль через феромоны, которые иногда против воли вырываются наружу. Подавители справляются всё хуже, но увеличивать дозу сверх меры Итэр боится, потому что не хочет снова попасть в больницу и потому что теперь хотя бы дома он может немного, но расслабиться, ведь Сяо знает его отвратительный секрет, и он его больше не осуждает. По крайней мере вслух… — Редкое дерьмо на вкус, да? — спрашивает Сяо, когда замечает, как Итэр морщится от глотка. — Немного, — отзывается Итэр сдержанно и возвращает бутылку Сяо. — Прямо как вся наша жизнь, — снова вспоминает Итэр их связующую фразу, и Сяо на это горько усмехается, прикрывая глаза и погружаясь куда-то в себя. Они снова молчат какое-то время. Итэр больше ничего не говорит, лишь украдкой рассматривает Сяо, с лица которого, наконец, пропадает эта натянутая улыбка. Сяо красив в своих искренних эмоциях. Он красив в любом виде, и мысли эти горечью отдаются на языке, потому что Итэр не имеет права думать так о том, кто четко обозначил, что они всего лишь друзья. Итэр в принципе не имеет право на счастье, так же как и на взаимность, но тот день будто сломал внутри него что-то, потому что он сам не может понять, почему вдруг так изменился. Он всё ещё не понимает, почему не сбежал, как делал это всегда. Не понимает, почему всё чаще стал ощущать это отвратительное чувство надежды. Неужели влюблённость так влияет на организм? Неужели он не осознаёт, насколько больно ему будет потом? Зачем тешить себя надеждами? Всё это абсолютно пустое… — Как ты оказался здесь? В этом городе, я имею в виду… — вдруг нарушает повисшую тишину Сяо, и Итэр бегло отводит взгляд в сторону, стыдясь того, как откровенно разглядывал ни о чем не подозревающего Сяо. — Хотел уехать как можно дальше от дома, — честно отвечает Итэр и в ответ слышит тихую усмешку и новый глоток почти закончившегося виски. — А ты? — Не поверишь, но я здесь по этой же причине, — отвечает Сяо. — После школы я сбежал от родителей, даже не попрощавшись… Они не искали меня и не пытались выходить на связь все эти годы… — Итэр понимающе кивает, потому что его ситуация слишком схожа и потому что последний раз он слышал свою мать, кажется, год назад, когда она вспомнила про его день рождения. — Я не вспоминал о них до сегодняшнего дня… — делает паузу Сяо, снова горько усмехается и делает еще один глоток, будто бы собираясь с мыслями, чтобы продолжить. — А сегодня мне позвонила мать и сказала, что отец умер… Звала на похороны… — Сяо замолкает после сказанного, а у Итэра по телу пробегает ледяной озноб, и лицо против воли искажается в сочувствии. — Мне жаль, — шепчет Итэр в ответ, и Сяо на это лишь небрежно отмахивается. — Мне плевать… Отец меня никогда не любил… Какой смысл мне ехать на похороны к тому, кто считал меня ошибкой всю мою жизнь? — пожимает плечами Сяо, и его безразличный голос в конце предательски вздрагивает, выдавая настоящие чувства с головой. Конечно, Сяо не все равно. Конечно, всё его спокойствие — изначально было напускным, потому что Итэр видел Сяо настоящим. Он видел его слезы, его искренность, его эмоциональность. Сяо совсем не такой безразличный, каким пытается казаться, но Итэр прекрасно понимает, почему Сяо такой. Он не хочет быть слабым. Он ненавидит всю свою сущность настолько же сильно, насколько Итэр ненавидит свою. Сяо правда безумно сильный, и Итэр не врал, когда говорил, что никогда не видел в нём слабого омегу — ни в тот момент, когда впервые столкнулся с его слезами, ни в момент неожиданной течки. Итэр и сейчас видит в Сяо лишь настоящую силу, потому что вот так стойко говорить о том, что твой родной отец тебя никогда не любил — это нужно иметь огромное мужество, которого у самого Итэра нет и никогда не было. — Ошибка тут лишь в том, что ты родился в такой семье… Они не заслужили такого сына, как ты, — находит в себе слова поддержки Итэр, и в ответ слышит тихий, надломленный, но искренний смех. Итэр снова берет протянутую к себе бутылку и делает последний глоток, допивая до дна. В горле стоит неприятная горечь, но алкоголь правда помогает немного расслабиться. Итэр ощущает, как, наконец, разжимаются напряженные мышцы, как тревожность, которая была в начале этой странной встречи, немного отходит на второй план, а еще как в груди на смену всему негативу приходит долгожданное, пусть и хрупкое спокойствие. — Знаешь… — спустя несколько минут молчания произносит Сяо. — Я давно хотел сказать, что я рад, что мы встретились именно в этом периоде нашей дерьмовой жизни… И я рад, что мы сблизились до того, как вскрылась правда о… ну… ты сам понимаешь… — неловко сбивается Сяо, но, получив молчаливый кивок, продолжает… — Прости, если я был груб в своих словах в тот день… Я много думал об этом и теперь я понимаю, почему ты скрываешься и скрывался всю жизнь… Ты действительно другой… И я не встречал ни одного человека, лучше тебя… — заканчивает Сяо свою неловкую речь, и Итэр понимает, что не дышал всё это время, слушая с замиранием сердца каждое слово. Сейчас как никогда хочется закурить. Итэр испытывает бешеное желание вскочить со стула, вырваться на улицу и выкурить несколько сигарет за раз, снова расковыряв себе старые раны. Итэр очень хочет сделать себе больно, но снова подавляет этот порыв, оставаясь на месте и делая, наконец, глубокий вдох. Он не верит в услышанное. Не верит, что может быть лучшим человеком в жизни Сяо. Не верит, черт, и знает, что не заслужил таких слов, но вслух он не говорит ничего, потому что знает, что Сяо всё равно разочаруется рано или поздно, как разочаровался в тот день, когда узнал, что Итэр — альфа. Наверное, Сяо сейчас просто не к кому пойти, поэтому он так цепляется за Итэра. У него просто сейчас нет выбора, поэтому он вынужден контактировать с ничтожеством вроде него. Да, определенно так, потому что никак по-другому Итэр не может угомонить собственное сердце, которое сейчас того и гляди просто выпрыгнет из груди. Наверное, сегодня ночью Итэр всё же нарушит своё немое обещание не резаться больше. Наверное, сегодня он не оставит живого места на своем измученном бедре. Но сейчас он просто позволяет себе на одно лишь мгновение насладиться этой сладкой ложью. Он позволяет себе правда поверить, что он так важен для Сяо. Итэр правда позволяет себе в который раз поверить в сказку, заранее зная, что сказок в жизни не бывает, но он слишком бессилен, чтобы сопротивляться этим чувствам, а Сяо слишком пьян, чтобы отдавать отчёт своим словам. Только и всего…

***

Что-то не так. Итэр чувствует это буквально каждой клеточкой своего тела, и с каждым шагом это ощущение всё нарастает и нарастает, пока глаза в непонимании бегают по образовавшейся в конце коридора толпе. В любой другой раз Итэр бы развернулся и ушел, потому что он ненавидит скопления людей, потому что ему безразлично то, что происходит в институте и он не хочет иметь причастность к возникающим конфликтам, но сейчас он нутром ощущает, что что-то не так. Он не может объяснить, что именно, но ноги сами несут его всё ближе к толпе, где в обилие чужих запахов он слабо улавливает тот самый, который будоражит его сердце день за днем только сильнее… Итэр не знает, что им движет. Он не знает, что происходит, но чем ближе он пробирается сквозь толпу к центральным фигурам, тем сильнее дрожь начинает бить его тело. Эти феромоны Итэр не спутает ни с чьими. Ему один раз достаточно было ощутить их в тот день, чтобы теперь среди обилия чужих тошнотворных запахов будто бы физически чувствовать нежный запах сирени, разрывающий лёгкие. Толпа что-то неразборчиво гудит, и Итэр абсолютно не разбирает слов. Он хочет убежать отсюда как можно скорее, но не может сделать этого, потому что хочет своими глазами увидеть, что происходит. Потому что Сяо, судя по всему, находится в самой гуще событий. А еще потому, что рядом с его нежным запахом опять остро ощущаются ненавистные медовые феромоны Чайльда, и Итэр сам не замечает, с какой злостью он расталкивает людей, стоящих в первом ряду… Тошнота подкатывает к горлу в ту же секунду, когда он, наконец, сталкивается лицом к лицу с происходящим. Паника будто цепями охватывает всё тело. Хочется то ли нервно рассмеяться, то ли истерически заплакать, но Итэр не делает ни того, ни другого, шокировано замирая на месте и в ужасе распахивая глаза. Перед собой он видит лежащего на полу Чайльда. На его избитом и местами кровоточащем лице он видит наглую усмешку, которую не стирает ни ожесточённый кулак, ударяющий раз за разом с новой силой, ни сжимающаяся на шее вторая рука, желающая, кажется, его окончательно придушить. Сяо нависает над Чайльдом сверху. Он зол так сильно, что Итэр практически физически ощущает каждую грань этих эмоций. Но злость Сяо — это совершенно не то, что пугает Итэра в этой картине. Сильнее всего его пугает то, что феромоны Сяо не нейтральные, как обычно. Они именно такие, какими были в тот день, когда Итэр нашел его в своей комнате. Черт возьми, они именно такие, как были в его течку, и это заставляет Итэра судорожно пытаться придумать, что же делать дальше. «Он правда омега?» «Охренеть, не знал, что омега может так отхерачить альфу» «Понятно теперь, почему он сидел на подавителях… Кто захочет встречаться с таким омегой?» В сознание начинают прорываться чужие реплики, и Итэра будто ударяют по голове чем-то тяжелым, до того болезненно эти слова отзываются в дрожащем теле, навевая тошнотворные воспоминания. Нечто подобное он часто слышал в свою сторону. Нечто подобное каждый раз вынуждало его сбегать и стыдиться себя. Но сейчас всё это говорят не про него, и, если честно, он сам не знает, откуда в нём вообще появляется мужество, но приходит в себя Итэр в тот момент, когда хватает Сяо за взмывший в воздух кулак, прерывая это жестокое избиение. — Сяо. Идём со мной, — говорит Итэр уверенно и вздрагивает, когда Сяо переводит на него полный ненависти взгляд. — Отпусти, — цедит он в ответ и пытается выдернуть руку, но Итэр впивается сильнее, не позволяя вырваться и продолжить. И нет, ему абсолютно не жаль Чайльда. Если бы он мог, он бы и сам с радостью проехался кулаком по его наглой роже. Итэр думает совершенно не о нём, а о том, что у Сяо снова, кажется, начинается течка. А может, это просто гормональный сбой на фоне подавителей и постоянного воздействия феромонов Чайльда. А может просто накопленная злость вырывается цветочными феромонами, Итэр, черт возьми, не знает, но оставить Сяо в таком состоянии одного просто не может. Вокруг слишком много людей, и абсолютно все они теперь знают, что Сяо — омега, и это пугает Итэра до нервной трясучки, потому что он знает, каково это, когда правда всплывает наружу. Он знает, каково это, когда каждый обсуждает тебя и твою неполноценность. Он, черт возьми, знает, и не хочет, чтобы Сяо столкнулся с этим сейчас, когда он совершенно не в себе… — Сяо, прошу… — одними губами произносит Итэр и впивается взглядом в затуманенные злостью глаза напротив. — Идём, — снова зовёт он, и Сяо на мгновение будто бы приходит в себя. Он медленно соскальзывает взглядом в сторону, замечает собравшуюся вокруг них толпу, а после — на всё ещё лежащего под ним скалящегося и истекающего кровью Чайльда, и его сжатый кулак вдруг вздрагивает то ли в неверии, то ли в ужасе от того, что он натворил. Итэр снова тянет Сяо на себя, и тот, наконец, поддаётся, поднимаясь на дрожащие ноги. — Такой сучке, как ты, не помешает поумерить свой характер, если не хочешь каждую течку проводить в одиночестве, — бросает Чайльд с насмешкой вслед, и Итэр едва успевает дернуть Сяо на себя, когда тот почти что срывается обратно, желая, кажется, окончательно убить и так искалеченного Чайльда. — Сяо! Идём! — почти что выкрикивает Итэр и всё же утягивает Сяо за собой — сквозь толпу, подальше от этого кошмара и туда, где Сяо сможет, наконец, расслабиться и пережить свой неожиданный всплеск феромонов… Итэр не осознает, как они выходят из института. Не осознаёт, как крепко он сжимает Сяо за руку, не позволяя тому отойти от себя ни на шаг. Всё будто в тумане. Феромоны Сяо кружат голову, но Итэр из последних сил держит себя в руках, не поддаваясь. Он ощущает весь спектр чужих эмоций от разочарования до горькой ненависти и надеется лишь на то, что успеет дойти до дома и выпить еще подавителей, чтобы избежать того же, что произошло между ними в прошлый раз… Итэра трясет практически всю дорогу. Он не отпускает Сяо ни на мгновение, а еще ощущает на них постоянные взгляды, ведь, черт, феромоны Сяо разносятся по округе слишком явно. Он привлекает внимание всех альф по дороге, и Итэр просто молится, чтобы никто не попытался к ним пристать, ведь Сяо, по сути, не помечен. И в их животном обществе это значит лишь одно — его можно попытаться взять силой, одурманив феромонами. И Итэра тошнит от этих мыслей, а потому он продолжает тянуть Сяо за собой, борясь с желанием снова выпустить свои феромоны, которые и так неконтролируемо рвутся наружу, ведь, черт… Сяо правда пахнет потрясающе. Итэр никогда не ощущал ничего лучше. Итэр в принципе раньше ненавидел любые запахи, но Сяо… Сяо — это что-то особенное. Он пахнет свежестью и спокойствием. Он пахнет как любовь. Он пахнет как та жизнь, которой у Итэра никогда не будет, и от этого очень горько. — В моей тумбочке… подавители… — впервые за всё это время подаёт голос Сяо, когда они практически вваливаются в коридор. Итэр помогает Сяо аккуратно сесть на пол, прислоняет его спиной к закрытой входной двери и, наспех скинув кроссовки, просто влетает в чужую комнату, открывая тумбочку у кровати. Таблетки находятся почти сразу, и Итэр, схватив их, бежит на кухню за водой, игнорируя собственное странное помутнение в сознании… Когда он отдаёт таблетки Сяо в руки, то сразу же сбегает в свою комнату, трясущимися пальцами выдавливая свои таблетки себе в рот и сглатывая их, даже не запивая. Он ощущает бешеную панику, бегущую по венам. Он ощущает страх, тошноту, эйфорию и режущую изнутри безграничную любовь, и ему откровенно плохо от всего этого, и слезы начинают неконтролируемо струиться по щекам, добивая его окончательно. Правда о Сяо вскрылась. Теперь все знают, что он — омега. Теперь ничего не будет как прежде. Они снова едва ли успели дойти до дома прежде, чем Сяо впал в состояние полной отключки. Черт возьми, они снова выпили высокую дозу подавителей, чтобы просто убить в себе эти животные, мерзкие инстинкты, которые оба так ненавидят. И Итэр знает, что эти таблетки херово влияют на их организмы. Он знает, что омегам нельзя принимать эти препараты на такой стадии, на которой сейчас находится Сяо. Знает, что они оба собственными руками разрушают свои жизни. Но черт… Сяо ненавидит себя, так же как и Итэр. Они оба бракованные. Они оба не вписываются, и Итэр даже боится себе представить, как дальше Сяо будет переживать все эти сплетни, которые обязательно поползут по всему институту. Сквозь хаотично кричащие мысли вдруг в голове всплывают картинки того, как Итэр бросил Сяо в коридоре. Тело будто окатывает ледяной волной. Точно, нужно ведь ему помочь, нужно отнести его в комнату, нужно оставить его там одного, а самому уйти на ближайшие сутки подальше… Итэр натурально превозмогает себя, когда всё же поднимается на ноги и выходит обратно в коридор, где Сяо продолжает сидеть на том же месте, где Итэр его и оставил. — Давай я помогу тебе уйти в комнату, — мягко произносит Итэр, когда присаживается на корточки перед тяжело дышащим Сяо, но тот в ответ мотает головой и приоткрывает покрасневшие глаза. — Посиди со мной, пожалуйста… — просит он тихо, и у Итэра сердце падает в пятки, потому что, черт… как же всё это похоже на то, что между ними происходило в прошлый раз. — Просто посиди… прошу… — тихо добавляет Сяо, и Итэр, скрепя сердце, всё же садится рядом, тоже приваливаясь спиной к двери и впервые за этот, кажется, бесконечный час, тяжело выдыхая, будто чувствуя облегчегие. Несмотря на схожесть, всё же что-то сейчас ощущается по-другому. Может, это из-за того, что Сяо всё ещё сохраняет ясность сознания, а может из-за того стресса, который пришлось им обоим пережить в этот странный день. Итэр всё ещё чувствует тяжесть на сердце от мысли, что же будет дальше. Он всё ещё боится представить, как Сяо будет справляться со смешками в свою сторону и обсуждениями за спиной. Сяо хоть и сильный, но всему есть предел, и Итэр этот предел познавать не хочет. Он не хочет, чтобы Сяо ломался, как сломался он. Он просто хочет Сяо защитить от всего этого дерьма, вот только как он может это сделать, если даже самого себя он защитить не в состоянии?.. — Моя первая течка началась во время уроков в школе, — вдруг произносит Сяо шепотом, и Итэр переводит взгляд чуть в сторону, замечая сцепленные в замок подрагивающиеся руки, на костяшках которых виднеется застывшая кровь. — Это случилось через год после того самого теста… Я тогда по совету матери на постоянке пил таблетки, подавляющие течку… Знаешь, что-то вроде общих подавителей, но не такие сильные… — продолжает свой рассказ Сяо, и Итэр с замиранием сердца вслушивается в тихий шепот, испытывая лёгкое облегчение от того, что феромоны Сяо уже не ощущаются такими душащими и угнетающими, а значит, подавители начинают действовать. — И вот через год их приёма у меня случился первый гормональный сбой… Я тогда не понимал, что со мной… Мне просто стало плохо и жарко… Я очень сильно хотел уйти домой, потому что все запахи в моменте стали ощущаться чересчур остро и тошнотворно… Особенно сильно меня воротило от запахов альф, и я тогда отпросился с учёбы, чтобы просто скрыться от всего этого… И… Блять… — Сяо запинается на мгновение, мельком облизывает пересохшие губы и, тяжело выдохнув, говорит то, от чего мышцы на лице Итэра сводит болезненным сочувствием… — Я плохо помню, как это произошло… Я просто помню яркий медовый запах того альфы… Помню, как он затащил меня в туалет и… блять… Я не могу это произнести вслух… — горько усмехается Сяо, а Итэр, сжав губы в одну полоску, едва сдерживает подступающую к горлу тошноту. — У меня тогда адски болело всё тело, а его запах преследовал меня потом еще, кажется, неделю, и сколько бы я не пытался его смыть… До крови расцарапывал себе кожу в душе… Я так и не смог отмыться от этого… Сяо замолкает так же неожиданно, как и начал. Итэр замечает, как его руки заходятся дрожью только сильнее, и он просто не знает, что ему сделать, а еще не представляет, каких усилий Сяо стоило только что рассказать ему об этом. Потому что всё это — просто отвратительно. Потому что Итэр знает, каково это. Потому что Итэр ненавидит альф каждой клеточкой своей души, и от того только сильнее ненавидит себя. И хотя за всю свою жизнь он ни разу и пальцем не тронул ни одного омегу, он каждый день своей жизни боится того, что однажды это может случиться и с ним. Если бы он не пил подавители, если бы он не резался, контролируя себя таким образом, то кто знает, где бы он был сейчас. Смог ли бы он контролировать себя в моменты гормональных сбоев? Смог ли бы он в тот день сдержаться рядом с Сяо? Не стал ли бы он таким же тупым животным, идущим на поводу у своих инстинктов?.. — Мне так жаль… — выдавливает из себя Итэр после продолжительного молчания, и Сяо на это лишь чуть склоняет голову вбок и облокачивается щекой на дрожащее плечо Итэра, будоража этим жестом все чувства внутри трепещущего сердца. — Чайльд пахнет так же, как пах тот ублюдок… Все альфы пахнут отвратительно… Все они — конченные ублюдки… — совершенно оправданно высказывает ненависть Сяо, и от его слов только сильнее хочется залезть в петлю, потому что Итэр — один из них, как бы он не хотел это изменить… — Но ты — другой… Ты пахнешь сиренью и доверием… — вдруг признается Сяо, и Итэр всё же не сдерживает выступившие на глазах слезы. — Спасибо, что не бросил меня там сегодня… И спасибо, что в прошлый раз ты был рядом и избавил меня от этого мерзкого запаха… И… и спасибо, что ты не пользуешься мной… Знаешь, я доверял тебе по-началу, потому что думал, что ты — омега, но сейчас… я продолжаю доверять тебе, несмотря ни на что… Спасибо тебе за это… — заканчивает Сяо, и Итэр в моменте словно теряет все слова из головы, оставляя на своём месте лишь тупую боль и горечь слез, потому что доверие Сяо — это то, что Итэр никогда не сможет оправдать. Потому что Сяо ценит его как друга, а Итэр в глубине себя теплит отвратительное и неправильное чувство влюбленности. Итэр снова врёт, закапываясь в своей лжи всё сильнее и сильнее. Итэр как никогда жалеет о том, что вообще родился на свет, но вслух ничего не говорит, продолжая ронять беззвучные слезы и вдыхать запах сирени, в котором с каждой минутой становится всё меньше и меньше омежьих феромонов…

***

Сяо вызывают в деканат на следующий день. Он идёт туда с гордо поднятой головой, но Итэр чувствует, что всё это спокойствие — напускное, потому что с самого утра руки Сяо едва заметно подрагиваются и потому что за ночь он не уснул ни на мгновение… После их откровенных посиделок у двери всё оставшееся до утра время они тоже провели в компании друг друга. Сяо поделился еще несколькими историями из прошлого, когда он сталкивался с осуждением, и Итэр, в свою очередь, тоже доверил Сяо одно из болезненных воспоминаний о том, как в последней школе прямо перед выпускным один альфа тоже затащил его в туалет, думая, что он омега. Итэр до сих пор помнит, как он пытался отбиться от настойчивых прикосновений. Он до сих пор помнит, в каком отвращении исказилось чужое лицо, когда Итэр всё же выпустил свои феромоны и в них отчетливо ощутился отталкивающий запах альфы. Итэра тогда обсуждали последние несколько учебных дней, и это было так унизительно, что хотелось вскрыться. Никто не осуждал того альфу за действия. Осуждали лишь Итэра, который притворялся бетой всё это время. Осуждали за слабость, недостойную альфы, за несоответствующую внешность и за мягкий характер. Его осуждали за то, что он был другим… Сяо после этого откровения осторожно прикоснулся к дрожащей руке Итэра, и в этом касании Итэр без слов ощутил всепоглощающую поддержку и понимание. Итэр не чувствовал подобного никогда и ни от кого. Вчера Итэр впервые за всю свою жизнь ощутил подобное душевное единение с человеком, который тоже пережил много дерьма. И сегодня, когда Сяо, нацепив на лицо безразличную маску, уверенно пошел в институт, Итэр тоже пошёл с ним. Несмотря на собственный страх, несмотря на слабость и неспособность Сяо полноценно защитить, он все равно пошел с ним, потому что без слов ощущал, что так будет правильно. А еще потому, что сердце никак не хотело оставлять Сяо одного. Потому что Итэр всем своим нутром ощущал потребность в том, чтобы быть рядом и оказать хоть какую-то поддержку человеку, в которого он, кажется, с каждым днем только сильнее влюблялся… Всё время, пока Сяо проводит в деканате, Итэр сидит в коридоре и сквозь ткань кармана расцарапывает старые, кое-где уже даже успевшие зажить порезы. Теперь он всё реже прибегает к подобному способу контроля, и этим он обязан только Сяо, но сейчас страх настолько ощутимо скребется где-то в глотке, что никак отмахнуться от него не получается. Этой боли не достаточно, чтобы отогнать панические мысли. Этой боли не достаточно, чтобы отвлечься от душащей изнутри тревожности. Итэр ведь не защитник и никогда им не был. Сейчас, сидя в одиночестве, в ожидании Сяо, он не может перестать вслушиваться в разговоры проходящих мимо студентов. Он не может отмахнуться от мысли, что теперь абсолютно все обсуждают вчерашнюю драку. Он просто не может перестать тревожно озираться по сторонам, опасаясь того, что где-то появится Чайльд. Сможет ли Итэр сам дать ему отпор в таком случае? Это вряд ли. Сможет ли он защитить Сяо от других альф? Тоже вряд ли. И если раньше Итэр и не задумывался о том, чтобы кого-то защищать, то сейчас, когда чувства к Сяо стали уже настолько сильны, он впервые правда задумывается, а что он вообще может дать в отношениях, на которые он так позорно надеется? Он знает, что Сяо его не воспринимает как партнера. Знает, и это даже к лучшему, но чисто гипотетически… Разве Итэр сможет защитить его в случае опасности? Разве он сможет подарить Сяо чувство спокойствия, которое все омеги ищут в отношениях? Разве он сможет в принципе дать Сяо хоть что-то? Итэр ведь бракованный по всем фронтам. Он ведь просто искалеченный человек, который даже сейчас сидит, царапает старые раны и боится чужих обсуждений за спиной. Так разве он заслуживает даже мечтать об отношениях? Разве заслуживает надеяться на то, что его мерзкие чувства могут оказаться взаимны?.. Сяо выходит из деканата всё с таким же ничего не выражающим лицом, но Итэр сразу же замечает, как сильно стиснута его челюсть и как губы сжаты в одну полоску. — Покурим? — спрашивает Сяо раньше, чем Итэр успевает что-то сказать. — Конечно, — отзывается Итэр и ощущает прошившие тело мурашки, когда Сяо на это согласие отвечает дрогнувшими в едва заметной улыбке губами. Они проходят по набитым студентами коридорам, и Итэр не может перестать вслушиваться в доносящиеся до слуха реплики. Ему кажется, что Сяо обсуждают абсолютно все. Эти голоса давят на него, сводят с ума и будто бы возвращают в то время, когда подобное он слышал в свой адрес. «Это тот омега, который вчера избил альфу…» «Не слишком ли он дерзкий для простой омежки?» «Да его просто давно никто не трахал, вот он и злится…» Итэр едва сдерживается, чтобы не сорваться. Очень хочется схватить Сяо за руку, заткнуть ему уши и просто убежать — спрятаться от всех проблем дома, в их маленькой квартире, курить там вдвоем и больше никогда не контактировать с реальным миром. Потому что там, за закрытыми дверями, можно забыть о том, что они оба не такие как остальные. Можно наплевать на все эти социальные правила и мнение окружающих. Там, сидя друг с другом на балконе, они могут быть собой, и Итэр как никогда остро ощущает то, насколько он к этому взаимопониманию привык. Он привык, что Сяо видит в нём человека. Привык, что они молчаливо помогают друг другу и поддерживают, если это нужно. Итэр привык даже к любви, которая разъедает сердце изнутри, хотя любить Сяо больно. Слышать всё это дерьмо из чужих уст — тоже больно. Представлять весь тот ужас, через который Сяо прошёл в своей жизни — это где-то за гранью, потому что после вчерашнего откровения, если честно, Итэр не понимает, как Сяо не сломался. Почему он остался таким же сильным? Почему он находит в себе мужество, чтобы доверять Итэру после того, как с ним поступали альфы? Да, он говорит, что Итэр другой, но Итэр не уверен, что смог бы так же довериться кому-то, кто носит этот ярлык, если бы пережил подобное… — Что тебе сказали? — первым начинает диалог Итэр, когда они, наконец, закуривают. — На первый раз просто пригрозили дисциплинарным взысканием… Плюс мягко намекнули, что мне стоит поумерить свой характер, если я не хочу в будущем никаких проблем… — усмехается Сяо, и Итэр замечает в его глазах промелькнувшую злость вперемешку с обидой. — Мудачьё, — бросает Итэр в поддержку и неловко отводит глаза в сторону, не в силах выдержать на себе прямой взгляд, будто разрывающий его изнутри. Сяо в ответ лишь хмыкает и снова затягивается, после выпуская дым куда-то перед собой и окутывая Итэра ароматом сирени, который с недавних пор уже будто бы начинает въедаться под кожу, до того его много. До того чувства к Сяо проростают в самую сущность этого тела, что уже ни выдрать, ни вытащить, ни выскребсти… — Это тот омега, который вчера устроил драку… — вдруг до слуха доносится тихая реплика какого-то парня, стоящего чуть поодаль, и Итэр замечает, как взгляд Сяо в мгновение мрачнеет, соскальзывая прямо Итэру за спину, вероятно, на говорящего. Шепот тут же прекращается. Итэр ощущает, как по телу пробегают мурашки от возросшего напряжения. Он испытывает почти бешеное желание сбежать — схватить Сяо за руку и просто сбежать, как он делал это всегда, потому что с такими лучше не вступать в контакт. От таких лучше держаться подальше. Лучше просто уйти, чтобы не слышать всего этого, но Сяо, видимо, думает иначе, потому что с его губ вдруг довольно громко срывается насмешливое: — А что, я вам понравился? Хотите взять автограф? Губы Сяо после сказанного растягиваются в острой усмешке, но взгляд остается всё таким же мрачным, можно даже сказать убийственным. Итэру кажется, что напряжение в воздухе накаляется до такой степени, что даже дышать становится тяжелее. Он ощущает, как тошнота подкатывает к горлу. Он не хочет вступать в конфликт с другими альфами, не хочет, чтобы Сяо снова дрался. Он просто хочет уйти, но взгляд Сяо не позволяет ему выйти из оцепенения, вынуждая его оставаться недвижимо на месте. — Думаешь, хоть кому-то может понравиться омега с таким характером, как у тебя? — прилетает в спину ответ, и Сяо на это лишь скалится, вновь делает медленную затяжку, картинно выдыхает дым перед собой, и лишь после этого выплёвывает едкое: — Думаю, что чтобы встречаться с сильным омегой у альфы для этого должны быть яйца, а не просто раздутое эго. — Слышь, ты нарываешься? Итэр всем телом вдруг ощущает тошнотворные феромоны задетого за живое альфы, но Сяо подобное не останавливает, потому что он делает вдруг шаг навстречу и, склонив голову, уже без улыбки бросает вопрос на вопрос: — А ты хочешь узнать, что чувствовал тот альфа вчера, когда я сломал ему нос и превратил его лицо в кашу? Итэр ощущает, как начинают дрожать руки. Он не хочет, чтобы Сяо снова лез в драку. Он не хочет, чтобы всё вышло из-под контроля. Нужно вмешаться, нужно просто отпугнуть тех альф своими феромонами. Но тогда тайна о его вторичном поле всплывет наружу, и Итэр не знает, готов ли он к этому сейчас. Он не знает, готов ли снова переживать травлю. Не знает, как отреагирует Сяо на подобное вмешательство. Итэр не знает, черт возьми, что ему делать… — Эй, оставь его… Пошли… — вдруг встревает еще один голос, и все трое, больше ни сказав ни слова, уходят, заставляя Итэра с облегчением выдохнуть и следом сделать нервную затяжку. — Не переживай. Я знал, что они не полезут драться… Такие могут только пиздеть, — спокойно отвечает Сяо, и Итэр тревожно оглядывает его, но не замечает и намека на страх или хотя бы волнение. — Теперь все будут обсуждать тебя… Мне очень жаль… — произносит Итэр, и Сяо на это лишь пожимает плечами, тоже затягиваясь. — Да уже плевать… Я знал, что спокойствие не будет длиться вечно… Когда-то правда должна была всплыть наружу… — тихо произносит он и, поразмыслив с пару секунд, добавляет. — Возможно, еще полгода назад я бы воспринял всё это куда более болезненно, но сейчас у меня есть ты… И мне гораздо спокойнее от того, что среди всех этих уродов есть кто-то, кто видит во мне человека, а не этот дебильный ярлык. От этих слов Итэр чувствует, что внутри что-то с треском ломается, и он не знает — ломается ли это его переполненное от любви сердце или остатки барьера, который защищал его все эти годы от чужого вмешательства…

***

Итэр сам не знает, почему срывается ночью. Может, это мысли доводят его до панической атаки, а может на него так действуют невысказанные чувства, он и сам не понимает. Он не контролирует себя, когда берёт в руки лезвие. Почти забытые ощущения волной накрывают уже с первого глубокого пореза, но Итэр, почему-то, не чувствует облегчения. Раньше бешено стучащее сердце можно было успокоить парочкой глубоких порезов, раньше боль помогала сдерживать и феромоны и панические мысли. Да черт возьми, раньше всё как будто бы было проще, потому что Итэр не был знаком со всеми этими чувствами, с которыми он всё ещё не понимает, как справляться… То, что случилось сегодня в курилке, накатило на Итэра уже ночью. Там, в моменте, он ощущал странную эйфорию от слов Сяо в свою сторону, но уже дома, когда Итэр несколько раз прокрутил в голове всё произошедшее, он осознал то, чего не понял сразу. Сяо нужен сильный альфа. Не плаксивый слизняк, который бежит от проблем и боится своей собственной сущности, а настоящий альфа, который сможет соответствовать такому сильному омеге, как Сяо… Итэр стискивает зубы до боли и едва удерживает в дрожащих руках лезвие, пытаясь вдавить его еще сильнее — глубже, больше, чтобы кровь не останавливалась несколько часов, чтобы все эмоции потерялись в физической боли, чтобы собственная ничтожность не крошила кости изнутри, окончательно ломая Итэра на части. Как он вообще мог думать, что у него есть шанс? Сяо с самого начала думал, что Итэр — омега. Разве мог он воспринимать его как партнёра? И да, пускай Сяо и говорит, что ему плевать на ярлыки, но черт, в этом мире омеги не встречаются с другими омегами. Да что уж там, в этом мире такие как Сяо — сильные духом и телом — не выбирают таких как Итэр — пустышек без капли самоуважения… Итэр снова ненавидит себя. Он снова возвращается мыслями к тому, что было бы здорово, если бы существовали операции по избавлению человека от вторичного пола. Он бы с радостью избавился от своего альфа-гена, но, к сожалению, единственный существующий способ избавления от этого ярлыка — это смерть. И Итэр в который раз за свою жизнь возвращается к мыслям о самоубийстве, прекрасно зная, что он не сможет решиться. Он не сможет, потому что он слабак. Даже такую простую вещь он сделать не в состоянии, так как он вообще посмел мечтать об отношениях с Сяо? Как вообще посмел испытывать к нему чувства? Как вообще он смог сблизиться с кем-то столь прекрасным, будучи таким ничтожеством?.. — Итэр, ты в порядке? — неожиданный стук в дверь и приглушенный голос заставляют Итэра в ужасе задержать дыхание и замереть прямо так, с лезвием в бедре и со слезами на глазах. Черт возьми, Итэр совершенно не в порядке, но он не может сказать об этом вслух. Он не должен представать перед Сяо в таком виде. Он не должен просить о помощи и вызывать жалость. Наверное, Сяо станет омерзительно, если он увидит эту картину. Нужно сказать, что всё в порядке. Нужно попросить его уйти. Но как это сделать убедительно — Итэр не знает, потому что в горле стоит паника и тошнота, и если Итэр вымолвит хоть слово, то изо рта просто вырвется дрожащее блеяние, которое выдаст всё его состояние. А Итэр не хочет, чтобы Сяо знал. Хотя, судя по тому, что тот стоит за дверью и задаёт такой вопрос, он чувствует, что что-то не так. Наверное, Итэр случайно выпустил феромоны. Наверное, Сяо снова почувствовал его боль, как в прошлый раз. Черт возьми, нужно что-то ответить, нельзя, чтобы Сяо это увидел, нельзя-нельзя-нельзя… — Всё хорошо, — хрипло выдавливает из себя Итэр, наспех вытянув лезвие из ноги и отбросив его в сторону, хватает лежащую рядом салфетку и прижимает ее к изрезаннома бедру, опасаясь, что стекающая кровь запачкает ковёр. — Точно? — не отстает Сяо, и Итэр чувствует, как сердце на подобное внимание отзывается щемящим трепетом, ведь никто и никогда за него не беспокоился. А Сяо беспокоится. Сяо приносит ему чай и записки под дверь. Сяо покупает ему мазь от порезов и остаётся рядом, когда трудно. Сяо говорит, что видит в нём человека, но Итэр этому не верит. Итэр знает, что всего этого не достоин, потому что Сяо сам сказал, что у альфы рядом с ним должны быть яйца, а у Итэра их, судя по всему, совершенно нет, а есть только самоненависть, чувство собственной ничтожности и желание повеситься… — О боже, Итэр… — врывается в обезумевшие мысли голос Сяо, и Итэр вздрагивает, когда замечает Сяо прямо перед собой. Когда он успел зайти? Почему ворвался так внезапно? Черт, черт, черт… Итэр хочет провалиться сквозь землю. Он не хочет представать перед Сяо в таком виде, не хочет, чтобы тот снова помогал ему, но Сяо игнорирует слабую попытку сопротивления и чуть ли не силой оттягивает дрожащую руку с окровавленной салфеткой от бедра. — Ты не должен был заходить… — произносит Итэр сдавленно и сталкивается виноватым взглядом со взволнованным глазами напротив. — Я знаю… но я чувствую твою боль так остро, что больше не могу этого выносить… — отвечает Сяо тихо, и Итэр испытывает острый укол стыда прямо под рёбрами. — Я сейчас вернусь. Не двигайся, пожалуйста… — Прости… — бросает Итэр вслед и крепчет сжимает в пальцах салфетку, опуская взгляд вниз. Он выглядит отвратительно. На старых уродливых шрамах красуются новые кровоточащие раны. Весь Итэр выглядит отвратительно — слабый, худощавый и по всему телу изрезанный. Он постоянно ощущает упадок сил и тошноту из-за подавителей. Он — бракованное ничтожество, черт… — Я промою порезы… Может быть немного больно… — вновь до слуха доносится голос Сяо, и прямо перед глазами Итэр видит опустившийся на пол тазик с водой и небольшое полотенце в руке Сяо. — Не нужно… — просит Итэр тихо, ощущая, как стыд заполняет всё тело, но Сяо лишь присаживается на колени напротив и, заглянув прямо в глаза, тихо бросает вслух: — Ты вытирал меня от спермы, пока я валялся без сознания после течки… так что тебе абсолютно нечего стыдиться, Итэр… Эта правда звучит как оглушающая пощечина, потому что Итэр до сих пор винит себя в том, что посмел видеть Сяо в таком виде и касаться его — такого открытого и беззащитного, но Сяо, судя по всему, уже принял эту ситуацию, раз сейчас он так спокойно говорит об этом. Значит, он делает это, потому что чувствует себя обязанным? Но он ведь Итэру ничего не должен. Итэр ведь делал это не чтобы оставить Сяо в долгу перед собой… блять… Итэр вздрагивает, когда ощущает мокрую ткань полотенца на своём горящем от боли бедре. Он весь дрожит то ли от перегрузки, то ли от стыда. Глаза он больше не поднимает, потому что сидеть перед Сяо в таком виде — это уже выше его сил, не то чтобы сейчас смотреть ему в глаза. Он неотрывно следит за чужими пальцами, которые аккуратно держат край полотенца и обтирают кровь вокруг порезов, и с каждой секундой мыслей в голове становится всё меньше и меньше. Итэр замечает, что на месте ожога у Сяо уже почти ничего не осталось — лишь небольшой шрам. Замечает, что Сяо старается действовать чересчур аккуратно, хотя Итэр вовсе не против боли, потому что сейчас самоконтроль необходим как воздух, но, кажется, сегодня всё идёт абсолютно не так, как Итэр привык, хотя оно и не удивительно, ведь Сяо так близко, что хочется сойти с ума… Итэр вдыхает аромат сирени и думает лишь о том, насколько же он безнадежен, раз умудрился влюбиться в того, кто видит в нём лишь друга, но как можно было не влюбиться в Сяо — он не понимает. Всё их сближение с самого начала было обречено на провал. Итэр знал, что нельзя было подпускать Сяо так близко. Он знал, что нельзя было идти с ним на контакт, но он сам пошел на это, а теперь что? А теперь он сидит перед Сяо, наблюдает за тем, как тот бинтует ему изрезанное бедро, вдыхает его сиреневый запах и едва сдерживает глупое признание в любви, которое рвется из него не первый день, и даже не первую неделю. — Итэр, позволь спросить кое-что… — тихо спрашивает Сяо, когда, наконец, заканчивает с перевязкой, но не встаёт и не уходит, оставаясь сидеть напротив с окровавленным полотенцем в руках. — Ты когда-нибудь влюблялся в кого-то? Вопрос ударяет поддых, и Итэр вскидывает взволнованный взгляд, тут же сталкиваясь с изучающими глазами, направленными прямо на него. — Почему ты спрашиваешь? — вопросом на вопрос отвечает Итэр. Сяо молчит с несколько секунд, смотрит неотрывно, будто хочет найти ответы на вопросы в расширенный зрачках Итэра, а после тихо произносит: — Просто хочу понять — знаешь ли ты, как ощущается это чувство… Итэр молчит какое-то время. Он не знает, почему Сяо вдруг спрашивает о подобном, не понимает, почему они решили в принципе заговорить о таком после того, как Сяо нашел его в таком омерзительном виде. Итэр не знает, что ответить. Он ощущает себя таким ничтожным и отвратительным, что говорить сейчас о подобных чувствах кажется чем-то неправильным, но с другой стороны… Если бы не эти чувства, наверное, он бы давно уже сошел с ума. Если бы не поддержка Сяо, не его общение и не его сила, то Итэр бы сдох от передозировки подавителями еще пару месяцев назад. Итэр многим обязан Сяо, так же как и обязан ему за то, что именно благодаря Сяо он впервые узнал, что даже его бракованное сердце тоже способно на любовь. — Знаю… — наконец, отвечает Итэр и, видя интерес в чужих зрачках, тихо продолжает. — Сердце постоянно сходит с ума от любого взаимодействия… Запах этого человека внушает бесконечное спокойствие… Хочется чаще быть рядом — смотреть, говорить, чувствовать… А еще когда любишь, то только феромоны этого человека не вызывают тошноту и отторжение… — Звучит… очень поэтично… — заключает Сяо, когда Итэр заканчивает свою неловкую, наполненную стыдливыми паузами речь. — А ты?.. Ты испытывал подобное?.. — спрашивает Итэр, вдруг ощущая ничтожную, зародившуюся в груди надежду. — Не уверен, что прямо подобное… но… — Сяо замолкает на мгновение, и Итэр испуганно затаивает дыхание, когда Сяо подаётся навстречу и замирает едва ли не нос к носу, пронзая каждую клеточку тела этой неожиданной близостью и тихим шепотом, опаляющим губы… — Каждый раз, когда я чувствовал боль этого человека, мне хотелось сделать всё, чтобы облегчить его страдания… И да… Его цветочные феромоны — это единственный запах, который я готов ощущать вечно… Всё вокруг будто бы замирает. Итэру кажется, словно время перестаёт бежать и останавливается в этом мгновении, где они сидят друг напротив друга, делят дыхание пополам и не могут разорвать эту странную зрительную нить, повисшую между ними. Итэр только сейчас осознает, как ярко сирень заполняет собой всё пространство. Он только сейчас, пожалуй, начинает ощущать в феромонах Сяо те самые нотки, которые однажды выдали его вторичный пол. Итэр только сейчас ощущает в воздухе напряжение и желание, которое обволакивает собой его дрожащее, уставшее тело, а еще он впервые в жизни чувствует на своих губах нежное, почти невесомое прикосновение, и это нельзя сравнить ни с чем из того, что он вообще испытывал за своё жалкое существование. Сяо целует его — осторожно, трепетно, едва ли вообще двигая губами, а Итэр в ответ так и замирает, забывая даже дышать и продолжая испуганно смотреть на трепещущие прикрытые ресницы напротив. Сяо целует его. Черт возьми, после увиденного он не отталкивает, не выгоняет Итэра из дома и не называет его идиотом, нет, он целует его так, как Итэр об этом не мог даже мечтать. Да что уж там, он в принципе не мечтал даже прикоснуться к Сяо, не то чтобы сделать что-то подобное… Хочется податься ближе, но в то же время и отстраниться, потому что это неправильно. Сяо пожалеет об этом потом. Сяо просто не понимает, что творит. Он просто чувствует к Итэру жалость, не более, он не может испытывать к нему чувства, просто не может… — Сяо… ты не должен… — шепчет Итэр губы в губы, и Сяо чуть отстраняется, тяжело дыша и будоража в Итэре то немногое, что в нём осталось от альфы. — Не должен что? Целовать того, кто мне нравится? — прямо признается Сяо, и сердце натурально щемит от этих сладостных слов, о которых Итэр позорно мечтал последние несколько месяцев. — Или я не должен целовать того, кому я не нравлюсь? Итэр вздрагивает от того, как грубо звучат эти слова из уст того, кому он доверил всего себя вместе со своими ужасными тайнами. — Нравишься… Ты мне слишком нравишься… — признается Итэр в ответ, и ощущает всплеск феромонов, от которых голова тут же идёт кругом, а сознание начинает уплывать всё дальше, оставляя место лишь чувствам и слепому желанию, которое Итэр подавлял слишком долго. Сяо на это больше ничего не говорит, лишь снова подаётся навстречу, вновь касаясь губ Итэра в несмелом поцелуе, и по телу пробегают мурашки от этих новых, неизвестных ощущений, потому что, черт… Итэра принуждали к поцелуям в прошлом. Его принуждали к прикосновениям, окутывали отвратительными феромонами и вызывали в ответ на это лишь тошноту. Но сейчас — Итэр впервые в жизни испытывает желание. Боль в бедре всё ещё достаточно яркая, но феромоны Сяо — перебивают любой дискомфорт, потому что в них чувствуется поддержка, доверие и, черт возьми, любовь. Сяо пахнет как начало новой жизни. Он пахнет как мечта. Сяо просто пахнет так приятно, что хочется вдыхать всё глубже и глубже, чтобы задохнуться в этой цветущей сирени и умереть счастливым… Итэр вздрагивает, когда в осторожном поцелуе ощущает собственные слезы. Он не знает, почему плачет сейчас, но остановиться не может, продолжая цепляться за губы Сяо как за причину, по которой хочется жить, а Сяо в ответ целует всё с большим напором, с каждой секундой все слабее контролируя свои феромоны и всё сильнее одурманивая пьянеющего от этих ласк Итэра. Где-то на подкорке сознания Итэр всё ещё слышит голос разума, который кричит о том, что нужно остановиться и поговорить. Трусливая часть тоже кричит о том, что нужно сбежать, пока не стало слишком поздно, но ее Итэр глушит удивлённым стоном, когда Сяо остраняется лишь на мгновение, тут же припадая губами к чувствительной шее. Разве можно уйти сейчас? Разве можно упустить свой единственный шанс ощутить себя любимым? Разве можно, блять, вообще контролировать себя, когда Сяо творит такие вещи, заполняя всё пространство вокруг своими феромонами, в которых почти физически ощущается желание и нетерпение, хотя его состояние совсем не похоже на то, что было в течку… С каждым мокрым поцелуем в шею Итэр ощущает, как внутри него прорастает что-то звериное и абсолютно неконтролируемое. Он никогда не ощущал такого, но сейчас на смену желанию сбежать приходит новое — желание взять ещё больше. Ему мало этих касаний. Он хочет гораздо больше — хочет навалиться на Сяо сверху, самому впиться губами в его шею, поставить метку и окутать своими феромонами. Итэр хочет услышать его стоны и снова увидеть на лице потекшую подводку. Итэр хочет сжать в ладонях его аккуратный член и своими глазами увидеть, каким будет лицо Сяо во время оргазма. Итэр никогда не ощущал таких желаний. Он чувствует себя настоящим зверем, но как-то осудить себя за подобное не может, потому что в его голове больше нет связных мыслей. Внутри него есть лишь слепые желания, которым он не может следовать лишь потому, что собственный страх сковывает всё его существо, вынуждая просто сидеть и сгорать от чувств под напором Сяо, который, в отличие от него, действует куда увереннее. Итэр роняет протяжный стон, когда ощущает осторожное прикосновение к члену сквозь ткань домашних шорт. Он даже не думал, что на такой дозе подавителей он вообще сможет возбудиться, но Сяо творит с ним невообразимые вещи, проезжаясь всей ладонью вверх-вниз и вызывая в теле неконтролируемый выброс феромонов. Итэру кажется, что всё его сознание окончательно уплывает, когда его скованную от страха руку Сяо перехватывает и тянет к себе, без слов прося Итэра прикоснуться. — Сяо… черт… Сяо… — шепчет Итэр загнанно, когда ощущает пальцами чужое возбуждение, и всхлипывает, когда Сяо забирается к нему на колени, прямо как тогда, но ближе не подается, наверное, опасаясь потревожить израненное бедро. — Не могу больше сдерживаться, — бросает Сяо в ответ и всё же запускает руку под резинки шорт и белья, обхватывая член и вырывая из Итэра новый стон. Итэр сам не осознаёт, как следует его же примеру. Он просто теряется в происходящем — феромоны Сяо душат с каждой секундой всё сильнее, они будоражат всё естество изнутри, пробираются в лёгкие, расцветая там букетами сирени и пробуждая спящего там в глубине альфу. Ладонь Сяо творит невообразимые вещи, а его губы снова блуждают по коже на шее, из-за чего Итэр едва ли успевает двигать рукой в ответ и слухом ловить тихие, но такие желанные стоны… Сяо кончает первым. Он весь сжимается, упираясь лбом Итэру в грудь, и Итэр жалеет в эту минуту лишь о том, что не видит лицо Сяо, потерянное в удовольствии. А Итэр в свою очередь до конца так и не доходит, потому что как бы сильно он не хотел, но убитый гормональный фон не позволяет ему раствориться в эйфории следом за Сяо… — Не вздумай сбежать от меня на утро, — бросает Сяо почти сразу же, когда его дыхание восстанавливается, феромоны уже не бушуют так откровенно, а дрожь перестает сковывать его тело, и Итэр ощущает, как стыд снова заполняет собой всё его естество. — Не хочу видеть в твоих глазах разочарование, когда ты осознаешь, что случилось… — отвечает Итэр и вздрагивает, когда замечает, как Сяо от услышанного хмурится, скрещивая всё ещё подрагивающиеся руки на груди. — Я вполне осознаю, что случилось, так же как и вполне осознаю то, что мои чувства появились к тебе еще в тот период, когда я думал, что ты омега… — Это шутка?.. — удивлённо переспрашивает Итэр, но у Сяо на лице в ответ не вздрагивает и мускул. — Нет, не шутка… Ты понравился мне еще в тот период… Мне было абсолютно плевать на то, что ты тогда казался мне омегой… Я полюбил тебя, как человека, а не как ярлык… Мне казалось, в этом мы с тобой похожи… — Да… Я… я тоже начал испытывать влюбленность задолго до того, как узнал, что ты — омега, но… когда вскрылось, что я альфа, если честно, я был уверен, что разочаровал тебя… — произносит Итэр тихо. — Ты ведь сам сказал, что рядом с сильным омегой должен быть сильный альфа… — заканчивает он и ощущает, как по телу пробегает холодный озноб, когда все уничижительные мысли в моменте возвращаются обратно, вытесняя возникшую в груди эйфорию и заменяя на липкую ненависть к самому себе. — Да. Именно таким и являешься ты, — отвечает Сяо и, не дав Итэру возразить, чуть дрожащим после оргазма голосом продолжает. — Ты не воспользовался мной ни разу за всё то время, что мы живем вместе… Ты проявлял ко мне заботу… Ты единственный, кто видит во мне большее, чем ярлык… Итэр, ты единственный, кто ни разу не отталкивал меня своим запахом… Ты единственный альфа, которого я подпустил к себе так близко добровольно… Поэтому… если я тоже нравлюсь тебе, то… дай этой жизни шанс доказать, что она — не такое беспросветное дерьмо… — заканчивает Сяо, и Итэр на это лишь всхлипывает, вновь роняя слезы и не веря собственному счастью. Сяо он не противен. Сяо хочет дать им обоим шанс. Сяо смотрит с такой теплотой, с какой не смотрела даже родная мать. Сяо первый, кто принимает Итэра таким — сломленным, ничтожным и слабым. Итэр ненавидит свой альфа-ген, но Сяо наоборот говорит, что Итэр — особенный. Итэр всегда считал себя бракованным, потому что никогда не умел быть таким же напористым, как другие альфы, но Сяо это наоборот нравится. Сяо не такой, как другие омеги, и, возможно, именно поэтому они смогли найти такое душевное взаимопонимание. Итэр пока не знает, что ждет их дальше, но вот что он знает точно, так это то, что он, впервые в жизни, хочет остаться — не сбежать, не спрятаться и не провалиться сквозь землю, а остаться и попробовать. Он сам не осознаёт, как снова подаётся навстречу, притягивая Сяо в объятия и игнорируя боль в бедре. В лёгкие снова ударяет знакомый запах сигарет и сирени, и Итэр прикрывает глаза, позволяя себе утонуть в этом мгновении их обоюдного счастья…