Спасибо

Ты сейчас так трогательно лежишь на боку, закрыв ладонью половину лица, и ресницы твои белёсые еле дрожат, как это обычно бывает, когда ты вот-вот заснёшь. А мне опять не спится, и я опять концентрирую внимание на тебе — на во всех смыслах ближайшем мне существе. Прости за все эти откровения, но… они у меня выходят либо в песнях, либо в мыслях, и сейчас я выберу второе, потому что рефлексировать мне не хочется, да я и не умела никогда. Позволь мне просто наблюдать. Мы сегодня с тобой были в театре — ты громко и долго хлопала, конечно же первой встала на поклонах, бесконечное количество раз поворачивала голову на меня, чтобы увидеть, что да, и я напряжена, и я смеюсь, и мне больно — но разве нужно? Разве не знаешь, что то, что у тебя внутри, внутри и у меня? Хотя я такая же — всегда, когда трепетно мне, смотрю на тебя и каждый, каждый раз вижу себя в тебе — или тебя в себе, здесь не так важно. Я знаю, я говорю очевидные вещи — спустя двадцать-то лет, но… с тобой всегда по-новому и никогда по-старому. Я не знаю, когда случилось наше… не знаю, слияние, аннигиляция… какие слова ещё подобрать? Я буду льстить нам обеим, если скажу, что с самой первой встречи. Весь первый год мы как помешанные, изголодавшиеся и до предела взведённые виделись, молчаливо захлёбывались в энергии друг друга, говоря и делая совсем не то, что молниями било в мозгах, но глаза всё равно — у обеих — выдавали начистую. Ну, максимум со второй, значит, уговорила. В наш первый год я узнала, что ты всё время красишь и выпрямляешь волосы, а вообще они у тебя вьются поразительно нежными завитками. Что ты дико помешана на питании и каких-то там калориях — ты меня научила потом в этом разбираться. Что к рюмке ты неравнодушна точно так же, как и я. Что ты когда обнимаешь на прощание, неизменно целуешь в правую щёку, а потом неизменно спохватываешься и начинаешь оттирать красный пигмент, а я тебя останавливаю с колотящимся сердцем и говорю ехать. На второй год я узнала, что это такое — проводить больше суток вдали от того, кого полюбил. Что такое — шептать в полуночи и утверждать днём телефонное «я по тебе скучаю», пальцами водить по своему телу и представлять твои ладони, вырезать из жизни невыносимые вечера половиной бутылки и до постыдного жмурить глаза, чтобы не пошли слёзы. Потому что я узнала твои губы. Твои руки. Твой запах, который на твоём теле везде разный. Твоё, которое шёпотом на последнем выдохе. Я узнала, что это такое, когда любят и готовы видеть только тебя, и это взаимно. Это была только ты и никто, нигде и ничто больше. Мы с тобой без шуток потеряли часть рассудка и думать ни о чём другом не могли. Я даже говорить стала как ты, и не знаю, бесит меня это или радует. На третий наш год я знала, мне кажется, уже всё. Все оттенки твоих вздохов и что они значат, вкусовые привычки, слабости и раздражители, неуверенности и отчаянности, что зонт берёшь, даже когда по прогнозу стойкие двадцать, что телефоны постоянно забываешь на всех поверхностях, что перед мамой и Ульяной всё ещё неудобно, что заводишься от одного низкого «Рената», что для всех остальных лыбу давишь и руками машешь, а мне в ночи смотришь в глаза и почти вопросительно говоришь «это провал», после скрываясь взглядом в своих вечно бегающих пальцах и руках. Конечно, мы обе не подарок. Чего только за эти двадцать с лишним лет не случалось, но расстаться мысли не было никогда. Никогда, ты меня слышишь? Ни после твоих театральных воркований и кручений задом перед выблядками и пустоголовыми, прости, по-другому не буду, шмарами, ни после периода твоих истерик на пустом месте, ни… в любом случае я бы не отпустила, пойми, а сейчас уж. Надо будет тебя спросить, как проснёшься, думала ли ты когда-нибудь о том, чтобы прекратить. Но, конечно, я заранее знаю ответ. А с твоей несобранной и даже меня вымораживающей стороной я смирилась, наверное — и вот здесь не преувеличу, — с первых встреч. Потому что с тобой такой либо жить до смерти, либо отскакивать сразу же и больше никогда не встречать, потому что терпения не хватит и обязательно захочется приложить чем потяжелее. Как ты вечно путаешь дни недели, кажется, даже об этом не заботясь, но поразительным образом успеваешь сделать всё, что нужно именно тебе, пусть и нередко от этого страдают сторонние люди. Как ты ни черта, ни хера не ешь, в сотый раз повторяя «я опять забыла» или «у меня времени не было», хотя обе мы знаем, что твоя одержимость весом растёт в ёбаной геометрической прогрессии, и ты уже десятки личных нутрициологов (посмотри, какие слова я вынуждена знать из-за тебя) сменила, когда твоё личное представление о рационе не совпало с их. Только тренер тебя не щадит, и ты идёшь и потеешь изо дня в день, чтобы потом выйти ко мне со счастливой и широкой улыбкой, а у самой в животе урчит на весь дом. Конечно, когда случается праздник на моей улице и ты съедаешь шоколад или что «жирное», обязательно выставляешь во все сети, чтобы показать, смотрите, какая я нормальная, тоже ем, тоже могу. А вне камеры мучаешься, потому что себе доказать хочешь, а не другим. Наверное, самый твой большой проёб — это колье дитриховское. До сих пор не нашли. А может, кто спиздил. Не знаю. Ты мне такие сцены покаяния устраивала, как только обнаружила, — но мне-то что? Это была твоя вещь, мне она шла и ехала по большому счёту. Оно тебе нравилось ужасно, вот это действительно обидно. Знаю, что ценила как ничто, наверное, другое, но… вещь есть вещь. Не стоит думать много о том, что может перейти из рук в руки. Лучше о живых и любящих — они не перейдут, пока сами не захотят. Справедливо? А о ежедневных «ой, я… (нужное подставить)» молчу. От миллиона несработавших будильников до опозданий на рейсы. От сотен черновиков по всему дому до севшего в ночи телефона и моих седых прядей. От подожжённого идиотской бутафорской сигаретой тюля до разбитой с бодуна вазочки. От-от-от… Про меня тоже можно многое что сказать, но я оставлю это тебе — с оговоркой, что не будет уже пластиночных дифирамб гениям. Но если говорить до конца, ты в своей забывчивости и, порой мне кажется, совершенно наигранной самобытности (для меня-то зачем?), профессионал в деле точности, как бы это сейчас противоречиво и не звучало. Одного твоего слова хватает, чтобы забыть тревогу. Одного поцелуя в губы-щёку-волосы хватает, чтобы собраться и вспомнить, зачем я всё это делаю. Ты никогда не требуешь ничего взамен — и это меня в тебе поражает больше всего. Ты отдаёшь всю себя и не задумываешься ни на секунду — и я правда это вижу, — а какую отдачу получишь ты. Я хоть и люблю тебя и (здесь продолжить список до известного знака), но в своей жизни стою в центре, а ты, конечно, со мной — но всё же подле. В своей жизни ты будто для себя в принципе не существуешь, хотя ты и гранит, и свой любимый воздух одновременно. Ты везде и нигде, всегда и никогда, и я никак не могу понять, как тебе это удаётся. За эти… с ума сойти, почти четыре года изменилось… бля, да почти всё. Улицы вокруг меня. Люди вокруг меня. Язык вокруг меня. Музыка вокруг меня. Места вокруг меня. Природа вокруг меня. Связи вокруг меня. Города вокруг меня. Машины. Отношение. Взгляды. Обязательства. Документы. Приятели. О чём я — этикетки на бананах, вода, да туалетная бумага, в конце концов. И запросы, количество и качество публики, конечно. Им не хочется слышать меня новую, меня сейчас, меня изнутри, им нужно услышать меня для себя — послушать и подумать о своём, вспомнить своё, ностальгию словить, по-простому. Я не могу их в этом упрекать, потому что сама слушаю, чтобы поглотить и присвоить, но… но ведь у меня действительно есть что сказать. Хотя сейчас не лучшее для этого время. А может, наоборот, лучшее из всех возможных, но я не хочу выставлять наизнанку, как делала всегда, чтобы это забрали и ничего не дали в ответ. Пусть оно полежит. А может, завтра меня не станет, и музыки этой и вовсе не случится в нашей вселенной. Кто его знает. Мне достаточно того, что это слышала ты. Мне достаточно того, что ты сказала, что это действительно хорошо, даже несмотря на то, что по-другому ты сказать мне не можешь или не хочешь, хотя совершенно точно умеешь. Когда-то давно что-то ты такое сказала, и я… в общем, перестала делать то, что делала, и начала делать то, чего не делала. Потом мы с тобой начали жить вместе, действительно вместе. Я просыпалась от твоих рук на своей пояснице и губ — по всему лицу. Ты до последнего любила и любишь разговаривать по утрам шёпотом и почти мурчать, пока мы ещё не выбрались из постели. Бесконечно долго лежишь на мне пластом и настраиваешь на день, слабо царапая мою грудную клетку. А потом соскакиваешь и исчезаешь на кухне, оставляя меня растёкшуюся от этих тихих ласк и увещеваний, и я не знаю, как себя собрать воедино, чтобы быть весь день для всех цельной и ни зазора не показать, потому что я знаю, что из этого бывает. А уже под вечер мы меняемся ролями и баюкаю тебя я. Ты или долго и не по делу говоришь, или молчишь до последнего, но исход всегда один — у меня в руках ты расслабляешься и начинаешь по-человечески размеренно дышать. И засыпать перед новым днём уже не так страшно нам обеим. Мы удивительно друг друга дополняем, и я точно знаю, что никого похожего на нас с тобой не встречала. Я честно силюсь понять из года в год, как мне могло настолько повезти в жизни. Чтобы с одного движения зрачка, с одного расширения лёгких. Я не верю в космические и вообще ни в какие другие силы кроме человеческих, но наша с тобой связь… Ведь другие, прожив под шестьдесят лет вместе, не чувствуют и доли того, что появилось у нас с тобой в первые месяцы. Я это говорю, потому что вижу, как они друг друга не понимают, как смотрят и не видят. Я уже вдоха простого без тебя не смыслю — вот настолько всё, Рената, завязано на тебе. Это действительно страшная вещь. Это не зависимость, не одержимость и так далее. Без тебя не было бы всех этих песен — лучшей части того, что во мне есть и что я могу дать. Получается, в какой-то мере ты мой второй проводник. А ещё я не могу не думать о том, как мы подходим друг другу физически. Говорят, что есть какое-то понятие сексуальной совместимости, от которой зависит половина успеха в отношениях, но мне кажется, что на нас не распространяются никакие законы, понятия и тому подобные условности. Мы просто друг другу подходим. Ты целуешь меня так, как этого хочу я, а я целую тебя так, как этого хочешь ты. И делаем мы это одинаково. Когда ты ни с того ни с сего запускаешь свою ладонь мне под футболку, сжимая бок и грудь, я чувствую, как возбуждение окатывает и тебя, — и спустя мгновение мы обе взведены и готовы поглощать. Мне иногда кажется, что мы превратились в каких-то зверей, которые без секса прожить не могут, но с тобой по-другому просто невозможно. Потому что когда ты подкрадываешься ко мне кротко, по-кошачьи, и кусаешь за мочку, а я хватаю тебя за талию и рывком вдавливаю в себя, ты делано вздыхаешь мне прямо в ухо, и я начинаю течь. Потому что вижу, на что я способна. Потому что один приказной тон — и ты с охотой готова делать и давать столько, сколько я попрошу. Потому что одна твоя просьба — и я буду точно так же выполнять и не прекословить, а просить лишь об одном — чтобы ты не останавливалась. Ты потакаешь всем моим желаниям, и я с лихвой тебя благодарю. А когда иной раз уже обе на пике и наши короткие тихие стоны сливаются в один продолжительный звук, я сдерживаю себя, чтобы не остановиться и не замолчать очень надолго. Потому что ничего красивее нашего общего оргазма я не слышала и вряд ли услышу. Это… действительно меня задевает. Наверное, это можно сравнить с самым удачным за всю историю фильмом, но вряд ли такой найдётся. Поэтому я каждый раз с честным замиранием сердца слушаю твои звуки и уже давно не прошу стонать мне на ухо, потому что ты и так сама всё помнишь. В этом плане с переездом мало что изменилось. Разве что кричать можно громче, потому что соседи не через стенку, а через этаж. Впрочем, тебя это никогда не останавливало. Просыпаюсь я теперь чудовищно поздно — почти в девять, — потому что ехать нужно не через… всю Москву, а Париж маленький. И репетировать мне столько не надо. Не надо давать столько концертов. Встречаться с непонятными мне людьми, без которых чего-то может и не случиться. Да и вообще с людьми встречаться не надо — у меня осталась ты и пара знакомых, до которых можно дотянуться здесь, по другую сторону границы. И, знаешь, мне хватает. Как там… «тому, кто не способен заменить собой весь мир». А ты можешь заменить собой два. И не нужны ни страны, ни культуры, ни мнения, потому что всё это есть в тебе. Сейчас прозвучит, конечно, вычурно, но ты мой настоящий билет в жизнь. В ту, из которой бежать не хочется, а покрепче засесть и никогда не выходить. Ты даёшь такую свободу, о которой сама помыслить не можешь, хотя твоё воображение не знает границ. А теперь представь, насколько ты сильна. Ты знаешь, я никогда не бросаю слова на ветер, и я действительно считала и считаю, что ты делаешь меня лучше. Может, на публике это и не заметно, но внутри я себя чувствую счастливее — крайне редкое удовольствие в наше время. Да и вообще понятие счастья довольно относительное, но не мне тебе об этом говорить. Просто я знаю, я точно знаю, что это слово крепко связано с тобой и с тем, что есть вокруг нас. Я не думаю, что хоть каким-нибудь путешествием, подарком или словом смогу показать, насколько я тебе, Рената, признательна за все эти годы. Ты прошла со мной несколько смертей. Ты вытравила практически всю болезнь, сидевшую во мне всё то время после. Ты жить меня дальше заставила. И сейчас, на наших с тобой фотографиях, я свечусь так, что самой потом страшно смотреть. Счастливая Земфира — это возможно? Но, как видишь, возможно, и благодарить нужно за это тебя. Ну и музыку. Вот мои два лёгких — ты и музыка. А больше незачем. А большего и не надо. — Доброе… утро? — Ночь, спи.